Было - не было. Часть вторая

— Ну бляди… Ну да, пятница ж, вот и нажрался в говно… Саныч, посвети, чо тут у нас… Голоса, как сквозь вату. Где-то рядом со мной. От луча, ударившего в лицо, я мычу, пытаясь отвернуться, но, похоже, не получается ни то, ни другое… — Погодь-ка, Саныч, да он не пьяный! Еб, кровищи сколько… Эй, пацан, ты живой там? Жесткие пальцы тычутся в шею, нащупывая артерию. — Так, «Скорую» вызывай! Слышу треск, рация, наверное, и второй голос… Но он далеко, первый — рядом, это хорошо, за него можно зацепиться… Я, наверное, выпадаю из времени, потому что, снова вынырнув поближе к поверхности, понимаю, что голосов больше, чем два, а чьи-то руки довольно осторожно пытаются собрать… то ли меня обратно в разбитое тело, то ли то самое тело на носилки. — Куда повезете? — Пятнашка рядом, травма хорошая, примут… — голос женский. — Эй, мальчики, осторожнее, у него с ребрами там… — Пятнашка… Филатовская, что ли? — Ну да… Данные списали? — У него военный билет, да, завтра приедем. — Хорошо, тогда… А потом я слышу только грохот захлопывающейся дверцы, рев мотора, отдающийся, кажется, по всем костям, и думаю, до чего же «скорые» похожи на катафалки, ведь носилки, как и гробы, грузят сзади… Все, что я успеваю сказать в приемной, это номер родительского телефона. Тебе — завтра… Не сейчас… завтра… Реанимации не помню, да и был там только в ночь поступления, утром перевели в травматологию. Первые пару дней я спал сурок сурком, что-то мне там кололи от боли и капали черт его знает, что и от чего. Помню, как в первый день приходила мама, совсем ненадолго. Сидела рядом с кроватью на стуле и осторожно водила ладонью по моему плечу ярких сине-багровых оттенков. Спросила, может, что-нибудь нужно, и я попросил позвонить тебе. — С ума ж сойдет, ма… — соображал я плохо. Но мама только кивнула: — Хорошо, малыш, я позвоню. Наш палатный, веселый здоровенный детина, очень скоро ее увел, приобняв за плечи, убедительно и толково объясняя, что с такими засранцами, как я, все всегда бывает в порядке, и чтобы она сама не волновалась, а привезла мне завтра соку. Приходили менты. Честно глядя им в глаза, я сказал, что понятия не имею, что это были за типы. Почти сразу вырубили. Чего хотели? Да кто ж их знает? Деньги? Да, было немного… а когда меня нашли, не было? Значит, денег, наверное, и хотели… Молодой летеха сунул мне подписать протокол и попросил, когда выпишусь, прийти в отделение. А я попросил оставить сведения на посту у сестры, пусть мать заберет, я все равно сейчас не запомню… На третий день тот же палатный на утреннем обходе долго рассматривает снимки, а потом хмыкает: — Не, ну как на собаке заживает, ты глянь… Я осторожно улыбаюсь, губы саднит. — И что там у меня заживает, дяденька врач? Он присаживается рядом на стул. — Ну-у-у… значится так… Голову закрывал грамотно, сотряс, но небольшой… В ребрах трещины, так что недели три походишь в бинтах… Почки… Ну, это я тебе таблетки выпишу… тоже не особо… Он отрывается от созерцания глянцевого серо-белого листа и бросает на меня короткий взгляд: — Вообще, тебе в живот больше метили, или куда пониже… Из-за бабы, что ли? Я молчу. — Ладно, дело твое… Повезло тебе, Макс, пресс прокачан и косые сильные, прям шо броня, легко отделался. — А выписываться когда? Он отодвигает стул к стенке и, что-то быстро царапая в карточке, сообщает: — Выписываться, когда с головой подружишься… Смешок обходится мне острой болью в пояснице и ребрах: — Тогда я к вам пришел навеки поселиться… Палатный ржет: — Умник, да? Молодца, так держать, рохли дольше у нас кукуют! В курилке больше никого. Мы стоим вдвоем, у самого окна. Вернее, ты стоишь, а я сижу на стуле, для верности опершись о костыль, я хоть и упрямый, как бес, но без него пока ходить не получается. Тебя долго ко мне не пускали. Ну да, не родственник, просто друг, потерпишь, пока у меня хотя бы вертолеты в башке вернутся, наконец, на свою чертову базу. Ты издерганный, злой, выглядишь измученным и несчастным. Мне хочется сказать тебе, что все хуйня… но поговорить нам все-таки надо… Кажется, начинать придется мне, только как-то плохо подбираются слова… И тогда я делаю, как всегда, просто — тупо и напрямик. — Ник, от кого мне прилетело? Ты закрываешь глаза, глубоко вздыхая. — Марк. И почему я почти не сомневался? — И что, он… в своем праве? Ты распахиваешь ресницы, глаза прозрачнее льда. — Ты о чем? Но из меня всегда получался отличный таран: — Давай договоримся, ладно? Ты знаешь, я тебя люблю, и что угодно попробую понять, только не ври. Ты обещал мне не врать, помнишь? — Помню… — Ник… — я протягиваю руку и беру твои пальцы, ледяные, как обычно. — Что у тебя с ним? Ты вытаскиваешь из пачки вторую сигарету и прикуриваешь прямо от бычка. Я сижу и жду. И ты знаешь, что я так и буду сидеть и ждать, пока ты не ответишь. Вариантов нет. — Подкатывал ко мне, да. — Еще тогда? — Нет, подождал, пока ты в армию… — Ясно, — странно, но голова у меня и впрямь ясная. — И? Ты сжимаешь губы тонкой полоской и выговариваешь четко и тихо: — Я с ним не спал. Меня отпускает, я был готов услышать другое. — Тогда в чем претензия? — Что ты меня от работы сильно отвлекаешь. Что с того момента, как ты пришел, у меня вообще мозги в член стекли и там остались. Что ему это надоело. — Аргумент… да… И что теперь? Ты нежно-нежно гладишь мою подживающую скулу: — Я разберусь. И осторожно касаешься губами моих губ. *** Мне бы родиться не человеком, а псом. Большим таким, сильным, умным — для собаки, и безрассудно верным. Слышать и видеть только то, что попадает в картину простого псового мира, и плевать на все, что остается — за… Хотя, я, и будучи человеком, вполне себе справлялся с этой ролью. Другая машина, хоть по-прежнему «мерс», тот же человек. Распахивает дверцу, вылезая из-за руля, гибкий, как гадюка, перегораживая мне дорогу. — Здравствуй, Макс. Я останавливаюсь и молчу, глядя ему в глаза. Сколько прошло, как я из больницы? Два месяца? Болей почти нет, но боец из меня все еще никакой. А на заднем сидении его машины маячит короткошеий браток, мощный, как мостовая опора. Марк улыбается: — Хочешь сказать, что разговора не будет? Минута. Две. Три. Нет, ты меня не переглядишь, я упрямее. Если меня не пришибли тогда, значит, тебе это почему-то не нужно. А значит, все равно будешь договариваться. Вот и вперед! — Ладно, Макс, не включай быка. Я предлагаю просто поговорить. Поверь, нам надо поговорить. — Говори. Он слегка кивает: — Тебе стоять будет трудно… — Не твоя забота. -…а разговор небыстрый. Поехали в ресторан, недалеко тут есть, хороший. Кофе по-турецки варят, на песке. Даю слово, что доставлю потом обратно, вот на это самое место. Я думаю еще с минуту. Злить его неразумно все-таки… — Хорошо. Ресторанчик маленький и тихий. Для своих, наверное. Кофе приносят быстро. Судя по аромату, варили как надо, да еще в кованой турке ручной работы. Марк подталкивает ко мне кожаную папку меню, я отодвигаю ее на край стола. — Ладно, — соглашается он, — тогда сразу к делу. Можешь не верить, но мне жаль. Ты хороший мальчик, прочный, эх, другой бы расклад… но уж что есть, да? Он смотрит на меня очень внимательно, как будто запоминает все, вплоть до выражения лица. — Думаю, ты сам понял, от кого было предупреждение. Это, в общем, читалось легко, а ты не дурак. Хотя, честно говоря, надежды, что отвалишь, было мало. Не та порода. И долбить дальше — значит свернуть тебе шею. Мне бы не хотелось. — Почему? Столько проблем сразу решится… — пытаюсь ерничать, хотя от этого нечитаемого взгляда мне почти дурно. Марк отпивает немного кофе, черного, без сахара и сливок, ведет пальцем по ободку чашки из тончайшего фарфора. — Потому что, Макс, не ты моя проблема, уж извини. Вопрос — не в тебе. — В Нике? Он молчит, улыбаясь. Потом берет со стола дорогую барсетку, расстегивает мягко скользящую молнию и вытаскивает… незапечатанный почтовый конверт. И кладет передо мной. — Я хочу, чтобы ты посмотрел вот это… Я протягиваю руку, но он чуть придерживает самый уголок кончиком пальца. — Но сначала послушал меня. Ник — очаровательный, зверски сексуальный сукин сын и виртуозный лгун. Ты ведь спрашивал его, спим ли мы. Что он ответил? Марк чуть подается вперед, цепко держа меня глазами. — Спали, пока ты в армии был? Нет… Трахнулись как-то по случаю и разбежались? Не-е-ет… О-о-о… Он тебе сказал, что вообще не спал со мной? Бинго, да, Макс? Он наклоняется еще ближе и выдыхает вместе с запахом горячего аравийского кофе: — А теперь смотри. И сам вытряхивает из конверта на стол толстый веер фоток. Сначала я не понимаю вообще ничего. Любительские снимки, черно-белые, странно обрезанные, некоторые четкие, словно прорисованные, некоторые нерезкие, смазанные, размытые… и на всех — ты. Ты с членом во рту. Ты на коленях, подставивший задницу. Ты, разложенный как блядь, с задранными ногами. Ты верхом на чьих-то бедрах. Ты, ты, ты… и Марк. А может быть, и не только Марк. Ведь кто-то третий вас снимал, почему бы еще и не кто-то четвертый, пятый… Я резко втягиваю воздух. Дышать получается плохо, воздух как будто проваливается в никуда. Зачем-то мне надо протянуть руку, заметив, как сильно дрожат пальцы… и не только пальцы… у меня дрожит подбородок, хотя зубы стиснуты до скрежета и скрипа… и раздвинуть этот чудовищный веер шире, вглядываясь даже не в твое тело, а в твое лицо… Я и представить не мог, что может быть так больно. Больно мышцам и костям внутри, черной дыре посредине тела, сердцу, судорожно переворачивающемуся в горле, шее, голове, зубам, даже кончикам волос… Сейчас я закрою глаза, потом открою, и все это будет не со мной. Не с нами. Но когда я поднимаю веки, все остается, как есть: стол, турка, чашки, белый конверт и стопка порнографических фоток с тобой в главной роли. Я вижу, как Марк ловко, привычными движениями преферансиста, сгребает и в два приема выравнивает эту… колоду… и кладет обратно в конверт, а конверт кидает в мою сумку. — Больно, когда предают доверие, Макс. Думаю, вам будет о чем поговорить… Но дальше я уже не слышу, потому что бреду по проходу к входной двери, набивая синяки об острые углы столов.