Было - не было. Часть вторая

Dean Reed «This Train» https://ipleer.fm/song/161952996/Dean_Reed_-_This_train/ Ярче всего солнце бывает почему-то не летом, а зимой. Бог знает, что тому виной. Но именно от снега лучи отражаются острым ослепляющим блеском. Летнее солнце так сверкает только на воде и стеклах. Вокруг серой громады «Спутника»[1] нет никакой открытой воды. Зато стекол на самой башне хоть отбавляй. Графично вычерченные полосы подоконников и ряды слепых окон — даже с расстояния в один проулок не разберешь, задернуты шторы или нет, солнечные зайчики аж шипят на раскаленной поверхности. А еще на верхних этажах воздух не такой, как внизу. Не сказать, чтоб в те годы Москва была загазованной, как сейчас, но разница была, да еще какая! Здесь, наверху, на балконе гуляет ветер, путающийся в переулках центра и во дворах выгнутых подковами домов на проспектах. Здесь дышать и легче, и труднее — от чистоты и разреженности, как в горах. А еще здесь панорама, какой не найдешь нигде внизу, разве что на смотровой Ленинских гор, кстати, отсюда рукой подать. И все вместе завораживает, отгораживая тебя от мира там, ниже, где все твои страхи, тревоги и заботы, да так надежно, что не хочется возвращаться. Так надежно, что я высвистываю мелодию медленного фокстрота Энди Уильямса[2] вместе с дымом только что прикуренной сигареты. Эта музыка предназначена для плавного кружения по танцплощадке, для теплого дыхания в волосы партнера, для скольжения по нотам и волнам, общих движений в такт — и безмятежности. Такие голоса, как у Энди и Хампердинка, умиротворяют, утягивая с собой в те шестидесятые, где девочки в кофточках с пуговками до подбородка, юбки-солнцеклеши, туфельки на каблуках и парни в брюках, рубашках и жилетках, букетики цветов и романтика стояния под одним зонтом на крыльце… Странно было словить это ощущение именно сейчас. Но фокстрот заполняет меня — как вода кувшин, от дна до макушки, не ярится, не плещется, стекает плавно, расслабляя мышцы, подпуская в глаза мягкости, а на губы улыбку. И вот в этом пушистом облачке цвета солнечных зайчиков я и поворачиваюсь. Не потому, что услышал твои шаги. Просто захотел подставить солнечному теплу затылок и спину, прогреваясь от бессонницы и простуды, от вчерашней темени и злобы, от звонка и осколков «Нокии». И ты ловишь своими серыми туманными глазами мои — карие, полные отраженного света. Похоже, ты ждешь вопросов. Но я просто стою и курю, закрытый броней этой безмятежности, чужой, залетевшей и присевшей на мое плечо мотыльком. Затягиваюсь, чувствуя тепло дыма на губах и солнца на шее и в волосах, пропускаю его вглубь по легким и выдыхаю без малейшего напряжения. Не отточенной струей из сжатых губ, не облаком дыхания на морозе, не нарочито мимо и не прямо тебе в лицо, хотя мог бы и добить, постарайся немного, ты уже совсем близко. Так, как выдыхал его две минуты назад, сам с собой и надбалконным ветром. Не знаю, что ты там углядываешь в моих глазах, но расчерченную воробьиным чириканием тишину нарушаешь первым: — Макс… Не вопрос. Не приветствие. И я не ощущаю ни потребности, ни желания отвечать. Ты оглядываешь меня с ног до головы. Да, тапки. Но я одет, джинсы, футболка, да и не сонный ни разу, и — кажется — даже нисколько не болезный? Короткий взгляд на диван. Простыня и сбитое одеяло, смятая и сдвинутая в угол подушка. Не поймешь, я спал тут, не спал? И снова на меня, по-прежнему курящего в молчании и воробьиных баталиях за спиной. — Макс. — Ты поджимаешь губы, прикусывая нижнюю и глядя исподлобья. — Извини. Это такой абсурд, что я только хмыкаю, снова разворачиваясь к перилам, нашариваю рифленую банку из-под кофе и тщательно гашу окурок о почерневшие стенки изнутри. И с каким-то брезгливым раздражением скидываю руку, коснувшуюся плеча сзади. — Не трогай меня. Отступаешь на полтора шага, но этого хватает, чтобы скользнуть обратно в комнату, мимо, не задевая тебя. Сцепляю кисти в замок на нагретом затылке и вытягиваю спину до легкого щелчка меж лопаток и в пояснице. Отлично, дури и серой мути внутри все меньше. Сейчас надо… Нет, не обедать. Это слишком трудоемкий процесс. Чаю, кусок хлеба и сыр. Да, хватит. А потом надо обдумать, что все-таки брать с собой. Сумка-то не резиновая! Проходя мимо стола, подхватываю ручку и листок блокнота. Так, надо список, пока буду пить… — Макс! Так отвлекаюсь на свои мысли, что выглядит это, как будто я вообще о тебе забыл. Я в эту секунду и правда почти забыл. — М? — Я извинился перед тобой. Сегодня прямоугольники паркета меня не волнуют, совсем. Для шага вперед не надо взгляда. Я здесь и слепым бы ходил, не задевая углов. — И что? Я спрашиваю уже из коридора. И почти сразу захожу на кухню, вынуждая тебя тянуться следом, как на веревочке. Потому что через коридор можно разговаривать, только повысив тон, не то, чего тебе хочется сейчас. Или хочется? Позиция обиженного и непонятого — она ж удобная, нет? — Я хочу объяснить. Так и есть. Ругаться не хочешь. Да, это было бы странно. Останавливаешься в дверях, подпирая косяк плечом и глядя, как я набираю в чайник воду. Ставлю на огонь и лезу в холодильник за маслом и сыром. — И салат… — Что? Я смотрю с таким удивлением, что ты дергаешь подбородком. — И салат достань, пожалуйста. Ясно. Кто-то решил, что я обед накрываю. Выпрямляюсь у открытой настежь дверцы, глядя на тебя сверху вниз. Даже незначительная разница в росте иногда становится крайне заметной. — Зачем? — Что — зачем? — Салат — зачем. — Ну… есть… Пожимаю плечом. — Не хочу. — Тогда мне. Я аккуратно прикрываю дверцу, сильно хлопать нельзя, резина прокладки старая и жестковатая, хлопнешь — отлетит. Ставлю сыр и масленку на стол. — Сам достанешь. Нож, доска и хлеб, чашка и сахарница. Вот. Наливаю себе заварку и сажусь на стул, спиной к плите, чтоб удобнее было тянуться, когда чайник вскипит. Ты молчишь, а я на тебя не смотрю, пока не попадаешь в поле зрения, присев на стул у двери. Хм, злишься. По скулам и шее — красные пятна, глаза из туманных стали яркими и полупрозрачными. — Хамишь? У меня сегодня день смешинок, что ли? Потому что я снова хмыкаю, теперь чувствуя, как на губы наползает откровенная усмешка, неприятная такая. — Я? — А кто, я? Этот пинг-понг может длиться долго, поэтому я звонко щелкаю языком и притягиваю доску ближе, нарезая батон и сыр. — Ты уже нахамил, да. А я не хамлю, я просто пью чай с бутербродом. Захочешь — достанешь и сделаешь все себе сам, не маленький. Ты тут же откатываешь, как волна на побережье, рука, протянувшаяся через стол, пальцы мне на запястье, голос тоном ниже, мягкий и извиняющийся: — Макс, можно я объясню… Руку не отдергиваю, но аккуратно отодвигаю, перекладываю нож в левую сторону, от тебя подальше, оглядываю виновато приподнятые брови, так искренне глядящие глаза, всю позу — податься вперед, так ближе, так доверительнее. И смотрю все с тем же безмятежным интересом. — Объяснишь, почему и куда ты рванул после того, как я позвонил, попросил приехать пораньше, потому что разболелся, а ты пообещал приехать прям сразу как? — Да. — Ты улыбаешься, тоже виновато и мягко. — Звучит, наверное, глупо… — Нет. — Я качаю головой. Ты вскидываешь взгляд, ты рад? Да, точно, рад, ты сейчас все мне объяснишь, раз это не глупо! Но я добавляю: — Без всяких «наверное». Просто глупо. И отворачиваюсь налить себе в чашку кипяток. Лицо у тебя становится злым и раздраженным. В такие минуты мне обычно стремно, не люблю ругаться, всегда стараюсь загладить и сделать шаг навстречу. Но я свою половину шагов уже сделал. Даже за нейтральную полосу прогулялся. И сейчас в очередной раз с кристальной ясностью вижу: диалог возможен только там, где хотят говорить двое. Из нас таких — один. И он же никак не может поверить в этот простой факт. Знал бы я тебя чуть хуже, принял бы направленный на меня взгляд как нечитаемый. Но он читается, да еще как. Растерянность, злость, неловкость, обида — как так? Почему я такой спокойный? Злобу, обиду, да что угодно, кроме этого спокойствия, ты просчитывал и принял бы, зная, как и куда бить в ответ. Но я не бью. А нападать на того, кто не замахивается и просто смотрит, — объявление войны. Войны ты сейчас не хочешь. И мне впервые за долгое время все равно почему. В гляделки играть? Тоже неинтересно. Ты молчишь, а я пью чай. Сначала кусая от бутера, потом слизываю крошки с ладони, пью просто чай и тихонько постукиваю карандашом по пустому листку. Мне даже писать необязательно, на этом небольшом кусочке бумаги пункты выстраиваются сами собой. С одеждой просто. С обувью, ну что там, кроссы, пляжные тапки, их можно и на пляж, и в доме, если отряхнуть. Шампунь, дезодорант, расческа, зубная щетка, паста, бритва… Еще сувениры надо захватить. Глупо матрешек всяких. Но вот сигареты — это мне, а парням, что же им взять-то… А? — Равнодушие изображаешь? Смаргиваю, разглядывая греческий узор по краю листка, не заметил, как начертил, пока соображал. Ты сейчас похож на игрока в морской бой, у которого остался последний, да и то уже подбитый трехпалубник, а у соперника еще три двушки и четыре однушки нетронуты, а их поди поймай. И шарашишь уже наугад, без стратегии и расчета, на авось, потому что понятия не имеешь, куда палить. Мне жаль времени. Отодвигаю разукрашенную бумажку, кладу поперек нее карандаш и снова вытаскиваю пачку сигарет. Горло потом спасибо не скажет, но я ж не артист больших и малых… — Ник. Мне поебать, где тебя носило. Я завтра уезжаю из Москвы. Куда — не твое дело. У тебя день, чтобы собрать шмотки. К матери брат троюродный из Риги приезжает на днях, тут будет жить. Так что будь любезен сам не ломиться и быдло свое сюда не таскать. Потому что я ему позвонил и сказал: если кто припрется кроме отца и матери, вломить пизды и спустить с лестницы. Он так и сделает, я его знаю. Вопросы? Когда так хорошо знаешь человека, малейшее напряжение на лице и без всякой психологической подготовки считаешь и расшифруешь. Ты считаешь, я блефую. Но не уверен. Витя периодически в Москву наведывался, ты об этом знал. Но нас обычно родственные наезды не касались, Витька у родителей оседал. Но в этот раз меня не будет. И тебя тут быть не должно. Я сам матери предложил поселить его здесь, раз будет пусто. А ей что отказываться? Отец родню вообще не жалует… — Меня тоже отсюда прешь пинком? Я снова хмыкаю, уже почти весело, и обвожу широким жестом пространство. — К твоим услугам все московские свалки и вшивые вписки. И родительская квартира. Не замерзнешь. Ты смотришь на стол. От солнечных лучей, перебравшихся как-то незаметно на другую сторону дома, медленно подтаивает в масленке масло. — Куда ты едешь? Первая затяжка — и снова блаженная безмятежность внутри. Сигарету в угол рта, масло и сыр — обратно в холодильник, чашку сполоснуть, пепел сбросить и снова вытянуть ноги, присев на стул. — Не твое дело. Ты разглядываешь меня, как непонятную, так некстати помешавшуюся зверушку. — Времени у тебя — до обеда. Ключи оставь на столе. Все, теперь можно собираться. Что и как будешь собирать ты, мне похрен. Я уже перекладываю сложенные на диване вещи в сумку, когда по столу грохает связка ключей, а следом — входная дверь. * * * Отпуск начинается за день до выезда, когда я застегиваю молнию на сумке. Остаток дня — это поездка к матери, отдать ключи, и уборка. Не то чтоб особый срач. Оставайся хата пустой, я бы просто собрал все продукты и тоже родителям отвез, прошелся веником, да и все. Но планируются гости, так что приходится не только подмести и протереть, но и отволочь все барахло в кабинет, освободить плацдарм для отдыха, приготовить новый кусок мыла, бросить на сложенный диван полотенца и постельное белье. Виктор, конечно, не маленький, разберется. Но я ж хозяин, меня гостеприимству учили, я даже что-то усвоил. Да, и еду закупить, что ни что, Витька покупать все сам будет, никогда не нахлебничал. И мать приедет, привезет домашненького. Но человеку тут две недели куковать, и что, без сахара-конфет, как в танке? Методично проверяю шкафчики, сахар, соль, макароны, несколько банок с огурцами и помидорами, тушенка, подсолнечное, чай, кофе. Норм, все есть. Попутно мне в руки буквально падает небольшая баночка, жестяная, прямоугольная, с плотной притертой крышкой. Отцарапать ее и не поломать ногти — целое искусство. Но я его освоил довольно давно. Надо же… Думал, что мята и смородиновый лист закончились, новых заготовок мама еще не сушила. Поэтому вечер у меня и правда отпускной — ленивая болтунья, салат и мятный чай. Засыпаю я так крепко, что слава всем богам, что поезд у меня вечерний! Проверяю молнию на сумке, документы и билет в кармане, деньги, ключи, сигареты. Вскидываю сумку на плечо, запираю замок, дергаю ручку, пихаю связку гремящих ключиков в карман. Поехали. Киевский, Курский, Белорусский, Ленинградский — я, кажется, со всех вокзалов уезжал и приезжал на все тоже. Хорошо, не перепутал, куда бежать! Сталось бы… Маленького меня всегда потряхивало от ощущения потери и необратимого изменения, стоило только войти в вагон поезда дальнего следования. Сейчас… А что сейчас? Да почти ничего. Меня никто не провожает, отчитываться не перед кем, попутчики чужие, я сам по себе. Потеря ли, что Москва тихо вздрагивает, когда под полом вагона пробегает рябь и железный перестук, и отчаливает, откатываясь назад, еле заметно, плавно, ускоряясь почему-то совсем не так, как при поездке на электричке, торопливой, шумной и хамоватой, подскоками и перебежками проскакивающей от станции к станции. Дальний на Запорожье раскатывается обстоятельно и уверенно. Остановка нескоро. Мне так хорошо в этом перестуке, разогнанном уже, набравшем ход, равномерном, как толчки сердца, что даже соседи не раздражают и не отвлекают. Ну мамочка с ребенком, ну плачет, ну мужичок довольно молодой пытается соблазнить водочкой, ну проводница, плотная и замотанная, незло ругается на задержанные стаканы с чаем — да и похер. На верхней полке я вытягиваюсь на животе, складываю руки, упираясь подбородком в запястье, и отключаюсь от всего, бездумно глядя в окно. Шум откатывает, словно не добивает под низкий потолок, колеса стучат и стучат, почти ушедшая простуда еще подергивает меня изнутри, но мы договариваемся на сон. И я умудряюсь проспать почти всю дорогу, с перерывом на туалет и тамбур, то с полотенцем и бумагой, то с сигаретами. Тогда легко было уехать из одного куска жизни — в другой. Ни связи по пути, ни привычного бормотания телевизора, ни обычных вещей. Заходишь с перрона в вагон — и в другой мир, следующий своими путями и тормозящий по только ему известной схеме, мир транзитный, общий и ничей. И только на вокзале в другом городе огромной страны, а то и вовсе не своей, а уже соседней, вместе с медленно тормозящим составом вкатываешься обратно в свою жизнь. Я до сих пор до дрожи люблю поезда. Летние вечера светлые. И эти сумерки, как будто лилово-желтые, так похожи на обертку шоколадных праздничных конфет… Жара откатила и сменилась теплынью и легким ветерком, поезд тяжко вздыхает, снова передергиваясь перестуком, потягивается, вздрагивает и замирает. Я стою в тамбуре первым. И первым соскакиваю на перрон, оглядывая незнакомые лица и вздрагивая от высокого мальчишеского голоса: — Басик, вот он, да? Макс! Эй, мы тут! Дроня чуть не скачет козликом, радостно, на месте, пока Бас не шагает мне навстречу, добродушно бормоча: — Так, бля, да хорош ужо, сам извелся, и меня того… Макс, привет! Рукопожатие у него крепкое и тесное, рука горячая и сильная. Бас хлопает меня по плечу и отступает, а на шее повисает легкий Дроня, тискающий меня за плечи и речитативом тарахтящий приветствия. — Вещички-та все? — Бас по-прежнему добродушно топорщит богатые усищи и щурится. — Да куда мне больше? — Вот и добре. Пошли, Макс, машина там, на привокзальной. Сейчас поужинать поедем, а потом размещаться. Дроня подскакивает рядом, на ходу приноравливаясь к моему более широкому шагу. На меня он искрит такой сияющей улыбкой, что меня почему-то пробирает дрожью. — Бас, э… А наоборот, может, лучше? — Не-а, — басит тот в ответ. — Ты меня слухай, Максимка, лучше всегда, как я говорю! Мне кажется, или Дроня и правда при этих словах сжал губы и сверкнул глазами в спину обогнавшему нас Басу? Ка-а-ажется… На площадь мы выруливаем быстро, оглядываюсь, притормаживая, какая у парней машина, я не знаю. Бас проходит совсем недалеко и тормозит у длинной, гладкобокой и хищной, как акула в профиль, черной «бэхи». Отпирает замок, оборачивается и улыбается, довольный моим ошарашенным видом. Ну нихуясе! — Сидайте, хлопчики, жрать охота! — И ныряет на водительское сиденье. Дроня чуть притормаживает рядом с роскошной тачкой, глядя на нее с каким-то странным выражением на лице, не теряя при этом все так же сияющей улыбки, и выдыхает шепотом: — Черт, Макс, как здорово, что ты приехал… Я оглядываюсь на него, но он только еле заметно качает головой, открывает заднюю дверцу, перехватывает мою сумку и кивает: — Это я в багажник счас… Залезай. Хлопок двери мягкий, стекла бесшумно едут вниз, мотор рокочет на холостых, дожидаясь, пока мы усядемся. Дроня устраивается рядом на заднем сиденье, Бас оборачивается и лучится улыбкой. — Поехали!