Было - не было. Часть вторая

Звук закрытой двери настолько мягкий, что я наклоняюсь вперед, совсем немного, чтобы проверить, захлопнулась ли. Хотя как проверишь? Эти дверцы приоткрытыми от несильного хлопка не остаются. Дроня чуть хмурится: — Ты чего? Бас, не поворачиваясь, смотрит в зеркало: — Забыл чо? Вертаемся? Я мотаю головой сразу обоим, виновато улыбаясь: — Посмотрел, как там дверца. — А чо дверка? — Бас притормаживает почти до остановки, оборачиваясь и глядя на Дроню. — Да все норм! Бас, прости, непривычно, что так тихо, жигулята грохают как… — А-а-а-а… — Оба смеются, снова расцветая гостеприимством. Бас плавно набирает ход, выруливая на дорогу. — Отож. Любимое словечко у него! — Це ж не банка-жестянка таки… Значится так. Красоты родного краю мы тебе в другой раз, лады? Сейчас светло еще, но все равно, по проспектам лучше прокатиться днем, солнушко яркое, все светлое такое. А чего в темноте разглядишь? Ну да, конечно, подсветка у запорожцев не такая, как столичная. Хотя большие улицы не хуже Ленинского. Верчу головой по сторонам, и Дроня гыкает, по-другому не скажешь, характерный такой хмык, как с говорком, хотя как может звук быть с говорком? Не знаю, этот вот такой. — Та не дергайся, Макс! Все покажем, все увидишь! — Мы куда сейчас? — Та недалеко тута, у нас все недалеко, ога? — Бас уже пристроился в крайний ряд и втопил. Спидометра не вижу, по ощущениям не поймешь, но вот в открытое окно со свистом задувает ветер. Я не большой знаток, но никогда не чувствовал такого мягкого хода на такой скорости. По проспекту «бэха» разгоняется все резвее, с полосы в сторону уходят «Волги» и какие-то тачки, чьих логотипов я не знаю, иномарки, но отлетают с дороги, как синицы от вороны. Меня очень нежно вдавливает спиной в кожаную спинку заднего сиденья, пальцы левой руки ползут по хромированной ручке и ниже — по дверце, а черный бок под рукой вибрирует мелко, почти незаметно, и черный шепот так же резонирует под черепом: давай прокатимся, давай отправимся в путь… В поворот Бас вписывается, почти не тронув тормоза, меня заносит Дроне на плечо, и охаю я больше от неожиданности, чем от страха. — Бас! Дроня ржет: — Не боись, он клево водит! Смех выдергивает меня из странного, почти медитативного транса, куда меня вогнала их тачка. — Я вообще клевый, да, Дронечько? Он вот так и выговаривает, каждый звук как отдельный, чуть раскатистее, чуть напряженнее, чуть ярче и округлее, чем говорят у нас, смягчая шипящие и улыбаясь до гусиных лапок в углах хитрых и — внезапно — очень острых глаз. Но вот снова улыбка, вальяжная и приятная, и взгляд добродушный и немного усталый. — Что да, то да, — отвечает Дроня, кивая и отворачиваясь к окну. — Давай к «Заречке»! И Бас дал. «Бэха» с низким ревом взлетает на эстакаду, и Днепр накатывает на нас из-за очередного, стремительно пролетевшего за стеклом поворота. Огромная, неслышно, но всей кожей ощутимо дышащая лента, плавно и неторопливо растекающаяся, кажется, до самого горизонта. Я хрипло выдыхаю, когда в глаза разом отсвечивают сотни мелких осколков — фонарей по мосту, перекинутому на другую сторону, и встречных фар, ослепляющих дробно и переливчато. Вода, раскрашенная полосами закатного огня, отдает тепло куда медленнее, чем воздух. Разгоряченную кожу щеки мне только что обжигал прохладный поток, врывающийся в приоткрытое окно. Миг — и вот уже по скуле проходится теплынью, запахом речной тины, песка и рыбы, его не спутаешь ни с чем. А мир, располовиненный широким мазком маслянистой на вид воды, сияет огнями по краю берегов и дышит бархатистой тьмой, отодвинутой этим сиянием в стороны и ввысь, к небу, усыпанному огромными мерцающими звездами. И мне кажется, еще немного, и черная стремительная акула выкинет и распахнет крылья и взлетит, сливаясь с этой тьмой. И в этот миг в голове — да пожалуй, что во всем теле — у меня внезапно расклинивает и вышибает все тормоза… Кто говорит «в гостях хорошо, а дома — лучше», что он понимает в гостях и домах? Это ты дома бегаешь к духовке, проверяя мясо и таскаешь туда-сюда тарелки. Это ты следишь, чтобы оставшимся хватило лежанок и подушек. Это ты придумываешь, чем и кого кормить на завтрак, куда вести, чем развлекать, как беречь и ублажать. А гости — это… гости. И я могу неприлично и звонко прищелкнуть языком, когда машина с размахом купеческих развалистых саней, крытых медвежьей шкурой, пролетает последние сотни метров и подкатывается к стенам совершенно невероятной корчмы. И встает как вкопанная у невысокой плетеной ограды вкруг входа, разве что не выдыхая, не фыркая шумно и не поводя взмыленными боками. И вывалиться из этой чудо-тачки, ласково проводя ладонью по изящному изгибу верхней кромки дверцы, восхищенно вздохнув и просто уставившись на знаменитую «за-речку» — богатый ресторан «Запорожье». Будь я дома, а не гостем, и близко бы не подошел, не подумал бы даже, что в таких местах можно ужинать, а не банкеты справлять. Но эта вотчина — не моя, и раз Дроня с Басом хотят жаркого с грибами в горшочке, сала, горилки, домашней колбасы и вергунов с завиванцами за барским столом, так пусть так и будет! Только после третьей или четвертой стопки, опрокинутой под наш дружный веселый смех, я шутливо качаю пальцем перед носом у Баса: платим по-по-лам! — Не кипешуй, Максимка, — басит он с хрипотцой, и глаза посверкивают весело. — На троих соображаем, не на пару, расчеты все на потом, ешь! И так просто радостно и пьяновато кивнуть, хоть с ног меня водка влет никогда не валила, на предложение Дрони перебраться из душноватого, несмотря на распахнутые окна, зала за стол прямо под небом, во дворике. Развалиться там на скамейке, раскинув руки в стороны по деревянной резной спинке, закидывая голову. Подхватить очередную стопку, ощущая, как по телу разливается мягкость и лень, и чокнуться с ними через стол поочередно, жмурясь от плеснувшей на пальцы горилки, и на спор подцепить на закуску небольшого красного перчика, от которого внутри буквально вспыхивает огонь, и со слезами на глазах дышать открытым ртом, невольно сглатывая и проталкивая этот пожар все глубже и дальше, пока кто-то, вроде Бас, смеясь не просит официанта притащить кружку с горячей водой… Кажется, я звонил с Басова сотовика домой матери. И удивлялся потом: связь-то какая, лучше, чем из конца в конец города звонить! И кто-то потом грузил нас в машину, всех троих, потому что мы с Дроней снова завалились на заднее сидение, а Бас точно пыхтел и что-то настойчиво объяснял с переднего водиле. И куда-то ехали, но вот куда, я не помнил уже вообще и совсем, потому что ощущал только тупую глупую расслабленность и блаженство дорвавшегося до бутылки отличника-комсомольца, скинувшего сессию и надравшегося от души, без малейшей мысли о том, что наутро будет с его забубенной головушкой. И где-то укладывались, по-прежнему веселые, но окончательно неуклюжие, ржущие, заваливающиеся на мягкие поверхности то ли кроватей, то ли диванов и засыпающие там же как есть, а может, только я заснул как есть, в джинсах и футболке, уткнувшись мордой в край подушки и мечтая, чтобы потолок перестал крениться и вращаться над головой… Утро было тихим. Очень. Каким оно никогда не бывает в городе. Еще не открывая глаз, я попробовал застонать от ртутно перекатывающейся внутри и мягко, но тяжко бьющей в стенки черепа боли. Голоса не было. Потому что во рту и глотке все ссохлось до хруста, чертова же водка!.. За-чем? За-чем я так пил? Глаза разлеплялись еще хуже, чем двигалось ссохшееся горло. Пришлось все-таки пошевелиться и протереть веки. Бля-а-а-а… И посмотреть на мир вокруг. Мир оказался неприлично светел, но настоящее просветление я испытал, когда обнаружил на тумбочке у изголовья пару бутылок с водой. Доползти до края постели и выглохтать одну почти единым духом оказалось делом пяти минут. Светел мир был оттого, что во всю стену небольшой комнаты шли тщательно промытые окна, прикрытые лишь легким тюлем. Шторы, кстати, тоже светлые, были раздвинуты. Пол оказался деревянным, кровать тоже, покрывало, сброшенное на пол, золотистым, кресло — цвета топленого молока, прикроватный коврик — смесью шампанского (чер-р-р-рт, я зря подумал про это!) и теплого беж. С перепою болела не только голова, все тело было как чужим, поэтому душ показался отличной идеей. В комнате я был один, задаться вопросом, где мои гостеприимные хозяева, можно было и после водных процедур. Вода звонко цокает по белой эмали, крутится водоворотиком, уходя в слив, выдает невидимый парок. Почему-то мелькает в тяжелой голове: все-таки нежилой домик, гостевой. Даже самым жарким летом в доме, где не живут, а изредка бывают, остаточной тенью висит и странноватый запах, призрак затхлости, и вот эта неистребимая сырость. Правда, и то и другое испаряется почти мгновенно, и через минуту я уже стою под теплым дождем, подставляя то плечи, то лицо и постанывая от удовольствия. Смывать с себя похмелье, ловя воду на язык, набирая в горсть, выпивая прямо такую, теплую, — кайф! В комнату я возвращаюсь возрожденный. Правда, по-прежнему не понимающий, где я все-таки. И где Бас и Дроня. Впрочем, кое-что выяснилось почти сразу, стоило влезть в джинсы, обрезанные до колен, свежую футболку и выйти за дверь. Города и правда не было. Зато был Днепр, в пяти минутах ленивой ходьбы нога за ногу, вниз, чуть под горку. Было ошпаривающее солнце. И был Дроня, сидящий в шезлонге рядом с крыльцом, под тенью огромного полосатого полотняного зонта. — Привет, Макс! — Улыбка была легкой, хоть и усталой. Тоже вчера не воду хлебал. — Здорово! — Я плюхаюсь рядом прямо на песок. — Мы где? Он издает свой фирменный гык, весело скалясь. — Труханул, чи що? — Да труханешь, когда с перепою в темном лесе, в темном лесе, в темном… Так мы где? Дроня тычет пальцем под ноги. — Хортиця это. Тут турбазы, гостиницы есть и все такое. Здесь элитное, ну, домики отдельные, а не корпус. Этот, наш который, — он тычет теперь себе за спину, — на троих-четверых. Есть двойки, есть на компанию. Я молчу, оглядываясь. Хортица. И все, на что меня хватает, довольно тупой вопрос: — То есть мы типа на острове? Дроня гыкает на этот раз радостно, видимо, моя тупость его реально так веселит. И поднимается из шезлонга на удивление ловко. Встает и протягивает руку. — Ну типа робинзоны, епт! Пошли завтракать! Я хватаюсь за руку, тоже поднимаюсь, смотрю на него несколько секунд и спрашиваю. Почему-то только сейчас. Потому, может, что отлетевшие вчера тормоза так и не вернулись? — Дронь. Зачем ты меня сюда вытащил? Он смотрит в песок, покусывая нижнюю губу и не отпуская моей руки. То ли с духом собирается, то ли решается на что-то… И, наконец, выдыхает решительно, поднимая голову и глядя мне в глаза. И улыбка совсем не та, что была только что. Как будто… жалкая? — Пошли, Макс. Тут кафешка рядом совсем, поедим. И я расскажу.