Appetency

      — Тоха, что случилось? — на том конце трубки взволнованный голос Димы отзывался в голове Шастуна какой-то неприятной болью. Юноша молчал, пытаясь подобрать слова. Пальцы его дрожали, то ли от холода, то ли от ночного нервного срыва. — Антон?       — Я… — тяжёлый рваный вздох был прерван новой волной паники. По спине актера пробежали неприятные мурашки, всего юношу затрясло, на лбу выступил холодный пот, а горло сжало, от чего голос стал выше на пол октавы. Шастун откашлялся, надеясь, что так он сможет убрать это чувство, но ничего не получилось, и спазм никуда не делся. — Он… — голос дрожал, как и клубок мыслей в голове. Снова все смешалось. Снова рой ненужных ему мыслей причинял адскую невыносимую боль, которая отдавала куда-то в шею.       — Так, мне приехать? — голос друга стал ещё более взволнованным, и в трубке послышалась какая-то возня.       — Да, — Антон съехал по стене рядом со своим излюбленным окном и сжал край футболки в пальцах. — Пожалуйста, — прошептал юноша и сбросил вызов, снова начиная рыдать. На него снова накатила волна ненависти, волна страха и волна… Чего-то еще. Чего-то, что не мог описать Антон. Отчаяния? Боли? Смирения? Кажется, всего этого вперемешку.       Антон вновь посмотрел на свои запястья, покрытые синяками. Кожа стала синюшная и слегка опухшая от гематом. Ниже пояса саднило, что заставляло юношу кривиться от отвращения не только к Арсению, но и к самому себе. Мозг Шастуна еще ночью сгенерировал мысль, что теперь юноша грязный и он никогда не отмоется от этой грязи. Грязь… Что под этим словом подразумевал мозг? Сперму Попова? Нет. Под грязью имелся в виду липкий, видимый только Антону, слой осквернения и надругательства над его телом. Ему казалось, что если до него кто-то дотронется, то этому кому-то придется отмываться весь вечер. Этот липкий слой никак не отмыть. Как не старался Антон, сколько бы он не стоял под душем, липкое чувство, обволакивающее все тело мальчишки, никуда не девалось.       В голове импровизатора внезапно возникли картины, которые он так долго воссоздавал, выстраивал в своей голове. Картины того, как они с Арсением стоят в клубе и целуются, картина того, как они с Арсением целуются под дождем. Картина того, как они с Арсением сталкиваются в проходе очередной гримерки, замирают на какое-то мгновение, но затем нежно целуют друг друга. Вмиг все эти картины, развешанные по стенам его собственных «чертогов разума», разложенные по полочкам, падают на пол, разбиваясь вдребезги, оглушая Антона громким грохотом, который он слышит только в своей голове.       Все его тело покрылось мелкими холодными мурашками. Слезы юноши скатывались по щекам и подбородку, падали каплями и разбивались о натянутую коленями ткань спортивных штанов, разлетаясь мелкими брызгами и впитываясь в нити. Каким он был идиотом, думая, что на этот-то раз все уж точно будет по-другому. Он наивно полагал, что в этот раз Арсений изменится в лучшую сторону и не будет никакого чертового насилия… Глупый ты мальчишка, Антон. Юноша поднял голову, смотря на потолок и упираясь затылком в стену. Зачем ты поверил? Зачем ты влюбился в этого… Актеришку? Зачем ты повелся на его «Забри мня»? Идиот… Полный идиот.

***

      Попов вышел из подъезда злополучного дома и пнул стоящую урну, напугав бездомную кошку, которая в тот же миг убежала куда-то вглубь двора. В голове мужчины билась одна мысль «Ты идиот!».       «Мягко сказано», — подумал Арсений и сел на мокрую лавочку. Ткань джинсов тут же намокла, но импровизатору было наплевать на такую мелкую проблему. Сейчас, в квартире Шастуна была проблема куда большая, чем мокрые джинсы. Арсений зарылся лицом в свои ладони и громко зарычал. О чем думал импровизатор в тот вечер? Наверно, о том, что это «потрясающая» идея — притвориться пьяным в стельку, лишь бы Антон забрал его из бара. Притвориться пьяным, чтобы вести себя, как ребенок. Притвориться пьяным, чтобы… Чтобы что? Чтобы поговорить о том, что происходило с Антоном все те три, или сколько там, года? Но ведь Арсений в самый последний момент осознал, что безумно боялся этого разговора. Он и до сих пор боится. Поэтому и повел себя так… Резко? Притвориться пьяным, чтобы… Изнасиловать?       Попов снова зарычал, сжал волосы на макушке и потянул их, вызывая неприятную боль. Зачем? Зачем он это сделал?       «Чтобы… Чтобы что?» — думал в этот момент Арсений, чувствуя, как промокли не только джинсы, но и пиджак Арсения от снова начавшегося дождя. Зонта у актера не было ещё со вчерашнего вечера. Он наивно полагал, что дождь не обрушит на Москву свои слезы, затягивая свою скорбь на два дня. Но как же он ошибся. — «Чтобы… Блять», — кажется, актер сказал это вслух.       Где-то глубоко внутри, в недрах сознания, Арсений понимал, зачем он это сделал. Он сделал это, чтобы доказать, что Попов не тот человек, с которым Антону будет хорошо. Чтобы доказать юноше, что его коллега не тот белый и пушистый котёнок, которого Шастун привык видеть в трезвом виде. Чтобы доказать самому себе, что не чувствует к Антону ничего. Не чувствует ли? Мысли, как рой пчел, метались по голове, жаля и причиняя такую боль, от которой, казалось, можно умереть.       Дождь усилился, приводя Арсения в чувства и доставая его из пучины мыслей. Мужчина поднял голову вверх, смотря на падающие с неба капли.       «Смой все мои грехи», — подумал Арсений и сжал пальцами край лавочки. Кожа побелела, и суставы начали болеть тянущей болью. Но Попову все равно. Он сидел, закрыв глаза, под потоками воды, желая, чтобы капли, кажущиеся актеру каким-то спасением, вымыли из его головы все дурные мысли, воспоминания, чтобы на лавочке после ливня оказался новый, совершенно чистый душой и сердцем, человек. — «Пусть сильнее грянет буря, та, что тьмою небо кроет», — всплыли в голове Арсения строки из «Песни о буревестнике». Интересно, к чему это?       В этот момент над головой мужчины сверкнула яркая молния, и через несколько секунд раздался раскат грома, накрывая город напряжением, страхом, настороженностью. Лёгкая улыбка тронула лицо Арсения. Казалось бы, чему улыбаться? Он и сам не знал. Он притворился пьяным, обманул своего коллегу, воспользовался им, причинив ему боль, не только физическую, но и эмоциональную. И теперь что? Теперь внутри тоска, пожирающая все на своём пути. Тоска, словно цунами, поглотила мужчину, окутала своими липкими, холодными, цепкими руками и, кажется, не собиралась отпускать ещё долгое время. Паника. Откуда она? Что за тянущее чувство в груди, от которого хочется рыдать, бить все вокруг, а позже, свернувшись калачиком под лавкой, уснуть и больше никогда не проснуться?       «Я нравлюсь тебе, а ты мне» снова эта чертова фраза Антона, сказанная в офисе, когда никого не было, врезалась в мозг актера, как отравленная стрела, пуская по организму яд. Первая часть этой фразы теперь не кажется абсурдом для Попова.       «Я нравлюсь тебе», — думал Арсений, растягивая слова, смакуя каждый звук. — «Ты мне нравишься!» — вдруг осенило актера. — «Блять… Ты мне нравишься», — вот откуда паника.       — Сука! — Попов ударил ладонью по скамейке, от чего капли разлетелись в разные стороны, попадая на джинсы, пиджак, рукав пиджака, смешиваясь с другими каплями на поверхности лавочки.       «Дошло, да?» — в голове отозвался голос Антона, и мужчина поморщился от этого. Не хватало ещё, чтобы юноша засел в голове у Попова. Но, видимо, именно так и произошло. О, да, Арсений, теперь несчастный мальчишка, как ты любил про себя называть Шастуна, который испытывал в данный момент невероятную боль от содеянного тобой, засел в твоей голове, как призрак. Прими поздравления и совесть, которая будет тебя терзать на протяжении… Ну, допустим, всей жизни.       Актер встал с лавочки, наступая своими ботинками в холодную лужу. Плевать. Взгляд мужчины упал на подъезд Антона. Нет, юноша его не простит. Никогда. Импровизатор оставил эту затею, последний раз взглянул на тяжелую подъездную дверь, развернулся к ней спиной и зашагал под дождем прочь. За спиной послышалось шуршание мелких камней под колесами легковой машины и тихий скрип тормозов, но актер не обратил на этого ни малейшего внимания.       В голове мужчины возникали вчерашние образы юноши. Как он плохо сыграл равнодушие, когда сказал, что Арсений ему не нужен. Его забота, не смотря на то, что Арсений каждый раз в пьяном угаре оставлял Антона с синяками и царапинами. Он вспоминал, как юноша замер, когда Арсений дотронулся до его спины рукой. И он вспоминал, как в тот самый момент в его голове будто взорвались сотни фейерверков одновременно. Это была не то, что искра, это был чертов взрыв.       Арсений отчаянно взвыл, не останавливаясь, и пнул пустую банку из-под пива, валяющуюся на дороге. Банка со звонким лязгом унеслась прочь с тротуара на проезжую часть, приземлилась в воду, вызвав небольшой всплеск, и, покачнувшись из стороны в сторону, поплыла по поверхности огромной лужи.       Попов вспоминал лицо, с которым Антон повернулся и приподнялся на локтях. Он был похож на загнанного в угол зверя. Но Арсений на том не остановился. Будто в голове щелкнул тумблер, и он съехал с катушек. Ему было плевать на рыдания Антона, на то, как он болезненно содрогался под Поповым, пока тот указывал ему, что делать. Актеру было совершенно наплевать на то, как Антон вслух умолял Арсения перестать. Его разум застилало животное желание трахнуть Шастуна, как безвольную куклу.       Попов остановился перед подъездом, так до боли знакомым, что что-то внутри заскрежетало. На улице уже стемнело, но точное время Арсений назвать не мог — его телефон был разряжен. Мужчина поднял голову и посмотрел на дверь, а затем на Сергея, который стоял перед этой самой дверью, скрестив руки на груди. Ливень его не задевал, потому что армянин стоял под козырьком. А вот Арсений промок до костей. Казалось, что его можно самого выжимать и вешать на змеевик. Мужчины долго смотрели друг другу в глаза, выжидая, когда кто-то из них прервет шум ливня. Но они оба молчали.       Матвиенко узнал о том, что случилось со слов Позова.       — Серый, это пиздец, — Позов говорил очень тихо, чтобы не разбудить наконец уснувшего Антона.       — Что случилось? — когда звонит Дима, лучше сразу начинать молиться за здоровье Антона.       — Арсений твой случился, — в трубке послышался тихий скрип и такой же тихий хлопок двери. Голос стал чуть громче.       — В каком смысле? — мужчина напрягся, выпрямившись, будто струна.       — Надеюсь, ты сидишь, — тихие шлепки босых ног по паркету.       — Не томи, — внутри что-то напряглось и сжалось в комок.       — Арс… — Дима тяжело вздохнул, послышался шорох и тихий скрип старого стула. — Арс изнасиловал Антона. Не спеши возмущаться, мол, хватит прикалываться… Я бы не звонил тебе только, чтобы приколоться над тобой. Я хоть и юморист, но над таким не шутят, — Матвиенко молчал, судорожно соображая, что происходит. — Арсений набухался вчера в хлам. Антон поехал его забирать, — «Зря», подумал Сережа. — Когда он его забрал, он привез его к себе домой и постарался с ним поговорить о своих чувствах, — «Снова зря», вновь подумал Матвиенко, сжав пальцами обивку дивана. — Арс отказался, потом они легли спать, — «Только не говори, что…», мысль свою актер продолжать отказался. Позов вновь тяжело вздохнул и замолчал.       — Продолжай, я тебя, — Сергей откашлялся, чтобы скрыть напряжение в голосе. «Актер из тебя такой же никудышный, как из Антона балерина», обратился в мыслях сам к себе Серый. — Я тебя слушаю.       — Знаешь, об этом сложно говорить… Даже если это не я и не меня насиловали, — Дима замолк, прислушиваясь к тишине в квартире, и снова понизил голос. — Когда Антон проснулся посреди ночи… Скорее, даже утра. Арс начал его домогаться.       — Да быть такого не может, — прошептал Сергей, будто боясь разбудить кого-то спящего рядом. У Матвиенко создалось ощущение, будто он сидит рядом с Димой на кухне Антона и обсуждает случившееся на месте, а не вот так, по телефону.       — Я тоже так думал, братан, — Позов слегка напрягся. Снова в трубке послышалось шуршание. — Но это ебанный факт. Так вот, я продолжу, — Матвиенко угукнул. — Антон сказал, чтобы Арс прекратил, но тот его даже слушать не хотел. Он будто с цепи сорвался. Стянул с него одежду и… Отымел, простите за мой французский… — по голосу коллеги было слышно, что он поморщился. — Отымел и просто уснул.       Матвиенко нервно сглотнул слюну и уставился в стену напротив.       — Пиздец, — прошептал импровизатор и сбросил вызов, не желая больше ничего слышать.       Арсений стоял под проливным дождем и не осмеливался шагнуть под козырек, под которым стоял Сережа. На лице его была безэмоциональная маска, но Арсений знал, что друг был зол. Да что там зол, он был в ярости. Он был готов рвать и метать, он был готов дать Попову в нос. За мальчишку Сергей был готов побить всех, кто говорил о нем плохо, оскорблял его. А если кто-то смел пальцем его тронуть, то Сергей становился бешеным цербером, готовым разорвать обидчика на куски, как Тузик грелку. Вот и сейчас в глазах актера вскипала ярость всех богов. Он стоял неподвижно, размеренно дыша, но взгляд его был пронизывающим до костей. Попова передернуло от такого взгляда. Даже за стеной воды, которая стекала с края козырька, было видно, как коллега прожигал в нем дыру одним своим взглядом.       — Так и будешь там стоять? — прервал, наконец, тишину армянин.       Арсений рвано вздохнул и начал дрожать от холода. Наконец-то до организма мужчины дошло, что он стоял под холодным ливнем, капли которого затекали под одежду, холод забирался в самое нутро и сжимал мертвой хваткой сердце. Актер шагнул под козырек, пересекая плотную стену воды, и все так же рвано выдохнул, смотря на Сергея. По лицу импровизатора стекала вода, с волос и одежды капало на бетон, оставляя под мужчиной мокрое пятно.       — Приоделся, — прокомментировал наряд Матвиенко. Голос его был холодный, как металл. — Пиджак надел… Цветы еще, наверняка, хотел купить, вот только забыл, да? Забыл, потому что в голове твоей было немного другое. Например, мысли о том, как бы поскорее трахнуть Антона! — Сергей сорвался на крик, подступая к коллеге.       Арсений закрыл глаза, ожидая, когда кулак Матвиенко приземлится на лицо актера. Ведь он понимал, что заслужил этого. Он готов был к самой страшной казни, лишь бы не чувствовать вину перед Антоном. Потому что он не простит. Так думал Арсений. Мгновение длилось так долго, что, казалось, будто время застыло на месте и не спешило снова продолжать свой ход.       Кулак армянина врезался в переносицу омича, принося ужасную боль последнему. Внезапная резкая боль вызвала в закрытых глазах яркую вспышку. Арсений пошатнулся, но устоял на месте. Мужчина открыл глаза и посмотрел на разъяренного Сергея. Импровизатор стоял перед своим коллегой и смотрел снизу вверх, в глазах разыгралась настоящая буря. «Пусть сильнее грянет буря», снова подумалось Арсению. И он приготовился к этой самой буре.       Импровизатор сорвался с места, сжал цепкими пальцами плечи Арсения, врезал ему коленом в живот и откинул его к двери подъезда.       — Сука ты, Арс! — кричал Сергей, заглушая вой поднявшегося ветра и стук ливня о козырек. — Ебанный насильник! — Попов врезался плечом в дверь, вызвав грохот этой самой двери. Он держался за живот и сжимал зубы до боли в жевательных мышцах. — Тебе не хватило того, что он и так страдает?!       Арсений молчал, принимая небесную кару в лице Армяна. Он слушал все, что думал о нем Матвиенко и принимал это как должное.       — Чтобы я тебя рядом с ним больше не видел! — заключил свою тираду Матвиенко и встал напротив Арсения, тяжело дыша. — Ненавижу тебя за эту хуйню, мудак.       Арсений кивнул. Он и сам себя ненавидел. Мужчина оттолкнулся от двери и выпрямился. Нос болел, как и живот, отзываясь неприятной болью, которая разливалась по всему телу. Но эта боль не способна была заглушить боль душевную. Арсений сам виноват, что так поступил, что теперь вынужден страдать от собственных действий. Перед глазами побитого юмориста предстал заплаканный Антон с красными глазами, выделяющимися на общем фоне его лица, носогубные складки, синяки на запястьях. Антон в голове Арсения просто стоял и смотрел на него, не улыбаясь, не показывая свое отвращение. Он лишь смотрел на него сверху вниз, не моргая. Затем развернулся и ушел, исчезая где-то в ливне. Попов вздохнул и почувствовал, как неприятный ком застрял в горле, подбираясь все ближе и ближе. Мужчина развернулся, вышел из-под козырька и склонился над газоном. Поток рвоты и желчи окрасил зеленый газон в светло-коричневые цвета. Вязкая слюна повисла на губах Арсения, у которого из глаз брызнули слезы.       «Так тебе, блять, и надо», — думал про себя Арсений, сжимая в руке траву. Глаза застилали слезы и капли ливня, все тело била дрожь. Мужчине было плевать, если он заболеет. Он хотел, чтобы все это оказалось плохим сном.       Матвиенко наблюдал за этой картиной из-под козырька, подсвечивая Арсения фонариком на телефоне. Армян тяжело вздохнул, убрал телефон в карман и прислонился плечом к холодной стене. Взгляд его все еще прожигал в Арсении дыру, но после того, как он выпустил пар, ему хотелось отогреть коллегу, чтобы тот рассказал все подробнее. Может, все его не так поняли? Может, это он жертва, а не Антон?       — Арсений, блять! — крикнул Матвиенко, заглушая звук ливня. — Ползи сюда!       Попов повернул голову в сторону козырька, пытаясь рассмотреть силуэт армянина. Снова уставившись затуманенным взглядом в газон, Арсений поморгал пару раз, провел рукой по лицу, стирая с него капли ливня и слюну. Актер выпрямился и вздохнул полной грудью, пытаясь не упасть в собственную блевоту от недостатка кислорода. Импровизатор, держась за стену дома, медленно, но верно, направился к козырьку, под которым все еще стоял Матвиенко.       Сергей смотрел на Арсения с некой жалостью. Он понимал, что Попову тоже сейчас нелегко. Вряд ли новость о том, что ты изнасиловал человека, принесла бы тебе радость и счастье. «Ура, я изнасиловал человека!». Не, нихуя. Матвиенко вздохнул, ловя дошедшего до него Арсения за мокрый рукав пиджака, взял друга за плечо, открыл дверь подъезда ключом и завел внутрь.       Внутри пахло кошачьей мочой, но это все же лучше, чем запах собственного переваренного обеда и желчи. Арсений медленно ступал по кафелю подъезда, не глядя под ноги. Он смотрел вперед, представляя себе, как будет просить прощения у Антона. Актер был полностью уверен, что коллега его не простит. «А вдруг простит?» — мелькнула мысль в голове. Арсений остановился у лестницы и посмотрел на Сергея.       — Я тебя нести не буду, поднимайся сам, — коллега явно понял такой жест неправильно.       Арсений мотнул головой, обозначая, что все не так, как воспринял Армян. Он поднялся на одну ступеньку и снова замер, размышляя, мол, вдруг все-таки простит. Но спрашивать вслух он не собирался. Или собирался, но просто сил не хватало для этого дерьма. Он медленно поднимался по ступенькам, весь дрожа от холода и страха. Чего он боялся? Боялся того, что, как только они поднимутся на самый верх, Сергей столкнет его, и Попов полетит кубарем вниз, сломав по дороге шею? Боялся, что, как только они придут домой, Сергей схватится за мясной топорик и отрубит Арсению голову? Боялся, что, как только Арсений сядет на диван, Матвиенко выльет на него ацетон или бензин и подожжет вместе с несчастной квартирой? Все это для него казалось спасением от собственных убийственных мыслей. Он боялся не этого. Он боялся того, что потерял друга в своем коллеге. Боялся того, что он влюбился, как школьник, в Антона… Но проебал все, растлив мальчишку на его же кровати.       Матвиенко нажал на кнопку лифта, та, провалившись, щелкнула и вернулась в изначальное положение, загоревшись красным. В подъезде горела тусклая лампочка, еле освещая лица актеров. Такой свет вызывал еще большую головную боль, чем яркий свет энергосберегающих ламп. Арсений поморщился и закрыл глаза, прислоняясь головой к стене. Вибрация от спускающего на первый этаж лифта, расходилась по лифтовой шахте, затрагивая стены подъезда. Эта самая вибрация приятно ослабляла головную боль, но не убирала ее насовсем. По подъезду раздавалось мерное гудение лифта и звук падающих с одежды Попова на кафельную плитку капель дождевой воды. Матвиенко этот звук действовал на нервы, но, видимо, Арсения он расслаблял, переключая все внимание именно на него.       Лифт приветливо раскрыл свои двери, пропуская внутрь мужчин. Несколько ламп в кабине перегорело, а последняя мерно помигивала раз в две секунды. Арсений посмотрел на себя в заляпанное зеркало и поморщился. В зеркале он видел не себя, а ублюдка, растлившего ни в чем невиноватого Антона. Отражение скривилось в мерзкой улыбке, во взгляде читалось «Тебе же понравилось, верно?». Арсений вновь мотнул головой и отвернулся от зеркала. Сейчас он, как никогда, напоминал пьяного в стельку, хоть был трезвее некуда. Мужчина просто устал. Устал от всего. От работы, от пасмурной погоды, преследовавшей его еще с самого Питера. Устал от… Себя.       Лифт остановился на нужном этаже, слегка дернувшись при самой остановке, отчего двое мужчин немного подпрыгнули на местах. Двери раскрылись, являя темную лестничную клетку с четырьмя квартирами, по две с каждой стороны. Сергей вышел из лифта, дожидаясь своего коллегу. Армянин достал из кармана штанов связку ключей и открыл дверь в свою квартиру, пропуская промокшего и замерзшего Попова.       Квартира встретила Арса теплом, запахом чая с бергамотом и тиканьем настенных часов. Мужчина остановился у стены, медленно разулся и сбросил с себя пиджак, поймав его в нескольких сантиметрах от пола. Капли по инерции стремительно упали на пол, разбиваясь о паркет. Арсений тяжело вздохнул, отгоняя дурные мысли, и встал как вкопанный посреди коридора. Матвиенко толкнул его в спину.       — Чего стоишь? Проходи. Сейчас принесу тебе сухую одежду, — голос Армяна был все так же холоден, но уже не так наполнен ненавистью и злобой.       Арсений последовал «приказу» коллеги. Он прошел в гостиную, но садиться на диван не стал, боясь намочить обивку. Мужчина встал посреди комнаты, капая на паркет, который вскоре вздуется, если никто не вытрет образовавшуюся лужу. Обои в полоску вызвали у Арсения рябь в глазах, и он закрыл глаза, слегка пошатнувшись. Сзади послышались шаги. Арсений открыл глаза, поворачиваясь лицом к источнику звука, и увидел, как Сергей встал позади, протягивая коллеге пижамные штаны и футболку.       — Держи.       Арсений кивнул, забирая вещи из теплых рук хозяина квартиры. Импровизатор уткнул взгляд в одежду, рассматривая незамысловатый узор на штанах, пока Сергей ушел на кухню ставить греться чайник. Снова в голову начали закрадываться дурные мысли, которые сулили затяжную депрессию. Арсений в который раз мотнул головой, но это не помогло и мысли только сильнее, как мухи, слетелись на умирающий разум Попова. Он ненавидел себя, ненавидел такой ненавистью, что сам дядя Гитлер бы позавидовал. Как хотелось актеру сейчас взять и выпрыгнуть в окно. Но его останавливало несколько мыслей: «Пожалей прохожих, родных и друзей» и «Думаешь, Антону от этого станет легче?». Попов достал телефон из кармана промокших джинсов, нажал на кнопку блокировки, но телефон не отозвался. «Ну, конечно. Он же сел, идиот», — подумал Арсений и, чертыхнувшись, кинул телефон на диван. Мужчина вышел из гостиной, держа в руках одежду, любезно предоставленную ему Матвиенко.       Сергей устало стоял у подоконника на кухне и тер пальцами глаза. Слева от него на станции грелась вода в чайнике, в микроволновой печи разогревался кусок пиццы, оставшийся еще с утра. Да, Матвиенко вопреки всем своим диетам и указаниям тренера решил побаловать себя немного пиццей. Кто ему запретит это сделать, если никто никому ничего не скажет?       Арсений зашел на кухню и остановился в проходе, глядя на уставшего коллегу.       — Сер, — Арсений запнулся и прокашлялся, собирая мысли в кучу. — Сереж, у тебя есть свободный зарядник?       Армянин открыл глаза и посмотрел на Попова таким взглядом, как будто вслух Арсений только что произнес нечто, что ему несвойственно. Например, какую-нибудь умную мысль.       — Есть. Иди, переодевайся, я тебе сейчас принесу, — хозяин квартиры оттолкнулся от подоконника, прошел мимо Арсения и скрылся за поворотом.       Попов почувствовал себя последней сволочью, общаясь с коллегой так, будто он никого не насиловал, никого не принуждал к сексу. Будто совершенно ничего не произошло этой ночью. И никто никого не бил в переносицу и в живот. Кстати, о переносице. Завтра утром она распухнет, и появятся синяки под глазами.       «Я и так не красавчик, а так буду похож на алкаша последнего… Но так мне и надо. Я ведь заслужил?», — думал Арсений по дороге в ванную.

***

      Прошло несколько лет с тех пор, как произошло изнасилование. Арсению так и не удалось как следует попросить прощения у Антона. Попов все порывался поехать в Воронеж, броситься мальчишке в ноги и сказать, что он может делать с ним все, что хочет. «Только прости меня, пожалуйста, Антон». Эти мысли ни на миг не покидали голову актера. Он каждую ночь перед сном прокручивал момент, когда наконец-то сможет попросить прощения, раскается и зальется слезами. Нет, правда, именно так Арсений все и представлял.       Он представлял, как Антон зайдет на кухню, где будет стоять Арсений и попивать чай. Антона не смутит присутствие Арсения и поэтому он просто сядет на стул и уткнется в свой телефон. Арсений подойдет к Антону и рухнет перед ним на колени, от чего Антон вздрогнет и посмотрит на мужчину, как на идиота. Мужчина поднимет на Антона глаза, полные слез, и начнет быстро вымаливать у него прощение. На что Антон ответит «прощаю» и они заживут долго и счастливо.       Как же, блять, наивно и сопливо.       Арсений сидел у себя в съемной московской квартире совершенно один и смотрел телевизор. Вернее, он смотрел в никуда. Он даже не слышал звука телевизора, хотя громкость была довольно высокая. Его мысли были заполнены только Антоном. Нет, не в том ключе, что он хочет его поцеловать, обнять, прижать к себе. Он думал о нем и мысленно просил прощения. На съёмках, на гастролях, во время концертов, на перерывах. Антон вечно избегал Арсения, да и вообще всех. Было видно, что мальчишке тяжело. Тяжело общаться, тяжело выходить на улицу. Тяжело жить. Это видно. Антон ходил вечно зажатый, напряжённый, он стал ещё тоньше. Кажется, он ничего не ел, потому что боялся выходить из дома, чтобы сходить в магазин. Боялся контактировать с людьми.       Однажды он проболтался Диме.       — Я боюсь, — сказал Антон, вертя в руках свою кружку. Шастун сидел за своим столом в московской квартире, на противоположной стороне сидел Позов и курил.       — Боишься чего? — комик выгнул бровь, смотря на Антона поверх очков. Размытое пятно…       — Всего. Боюсь людей… Вернее, контакта с людьми, — «Так вот почему ты избегаешь меня», подумал Позов, затягиваясь и выпуская дым. — Боюсь, что если люди будут меня трогать, им придется отмываться очень долго. Я боюсь, что я запачкаю всех.       — Чем запачкаешь? — Дима не совсем понимал, что имел в виду его друг и поэтому нахмурился, стряхивая пепел с конца сигареты в пепельницу.       — Ты не видишь этой херни, но она есть, — Антон в этот момент был похож на сумасшедшего.       — Чего? — Дима прищурился и положил сигарету на край пепельницы. — Братан, что ты несешь?       — Блять, — Шастун закрыл лицо руками и покачал головой. — На мне будто слой из вязкой, липкой субстанции. И эта хуйня не смывается, как бы я не пытался.       — Тоха, — Дима потянул руку к Антону, но тот резко убрал руки от лица и в панике отшатнулся от друга.       — Нет! — Антон упёрся спиной в холодильник и ударился затылком о магнитик, но плевать он хотел на свои болевые ощущения.       В тот день все были в некой панике. Антон не поддался уговорам сходить к психиатру. Он ненавидел, когда в его голове кто-то роется. В тот день даже Воля подорвался из своей квартиры, оставив семью дома. Он долго ходил по офису импровизаторов, маяча перед их глазами. В тот день у Попова что-то оборвалось внутри. Его обдало сначала горячей волной стыда и ненависти, затем ледяной волной вины и самобичевания. Он не знал, что делать. Не знал, как сделать лучше. Он ничего не знал. Он ещё глубже подался в депрессию, сжирающую его изнутри. Она, будто огромное нечто в крошечном человечке, росла и набиралась сил. Из ее открытой пасти вырывалось смердящее дыхание, опаляющее душу Арсения с каждым выдохом. Из нее капала кислотная слюна, прожигающая в сердце дыру. Депрессия сжимала своими гигантскими пальцами мужчину и не собиралась его отпускать. Когда? Когда это все закончится? Ответ прост — никогда.       Арсений жил с этой депрессией несколько лет. Он никому не рассказывал о том, что он был трезв, когда совершал этот поступок. Он остался висеть на его совести, чтобы напоминать ему, какая он гнида на самом деле. Совесть, вкупе с депрессией, каждый день убивали Попова все больше, а физическим напоминанием той ночи стало кольцо мальчишки, которое Арсений решил забрать с собой. Что его тогда толкнуло на это? Черт его знает. Актер всегда носил кольцо в кармане джинсов или брюк. Оно всегда было при нем. Ночью оно холодило палец, иногда заставляя Арсения застыть и вспомнить лицо Антона, когда тот выходил из кухни, оставляя его одного. Эти красные заплаканные глаза, носогубные складки, затертые крылья носа, боль в глазах. В тот момент казалось, что реальность Антона рухнула в одно мгновение. Вся его Вселенная пошатнулась и потеряла краски. Так оно и было.       — Арс, — в телефонной трубке, которая зазвонила в пять утра, слышался паникующий и скорбный голос Матвиенко.       — Зачем так рано? — спросил Арсений, смотря на часы рядом с телевизором. Попов забыл, что ночные или столь ранние звонки не предвещали ничего хорошего.       — Если ты, сука, узнаешь, что случилось, то ты перестанешь задавать такие тупые вопросы, — Сережа был раздражен таким поведением своего коллеги.- Так что заткнись, блять, и слушай, — Попов цокнул языком и закрыл глаза. — Арс… Антон повесился.       В этот момент рухнула реальность уже Арсения. Его жизнь разделилась на «до» и «после». Казалось, что время вновь замедлилось и все происходило в слоумо. Тиканье часов замедлилось, дыхание Арсения было растянутым. Из его руки чуть не выпал телефон, когда он пришел в себя. Он начал рвано дышать и хвататься пальцами за обивку своего дивана.       — Когда? Где? Куда ехать? — на Арсения обрушилась волна. Волна боли и отчаяния. Ему хотелось кричать, хотелось рвать на голове волосы, биться о стены, разбивать стекла и резаться их осколками. Ему хотелось вернуть того улыбчивого мальчишку, который так наивно полагал, что Арсений ответит ему взаимностью. Ему хотелось вернуть Антона, чтобы снова взглянуть в его зелёные глаза и убедиться, что любовь все ещё теплится где-то там.       — Скорая постановила, что он мертв уже три часа, — последние два слова отозвались в голове эхом и врезались в мозг, оставляя рубцы. Три. Часа. — Он оставил записку.       — Что в ней? — голос начал дрожать, горло сжало спазмом. Только не плакать. В трубке послышалось шуршание листка бумаги.       — Я больше не могу. Не могу страдать. Не могу каждый день просыпаться и знать, что в соседней комнате стоит кровать, на которой меня изнасиловали. Не могу смотреть людям в глаза. Не могу жить с чувством того, что по моему телу вечно течёт грязь. Я закрываю глаза и вижу взгляд мужчины, который не осознает, что он делает. Я закрываю глаза и вижу, как он сжимает мои запястья, причиняя мне боль. Я закрываю глаза и вижу, как он опускается рядом со мной, сразу же засыпая. Я закрываю глаза и вижу, как этот самый мужчина не имеет ни малейшего понятия о том, что произошло в ту ночь. И я не должен его винить. Но я виню. Виню его за то, что он напился. Виню за то, что он знал, что с ним будет. Виню за то, что позже он узнал о том, что произошло, но так и не извинился. Банального извинения бы хватило, чтобы мне хотя бы чуточку стало легче, но я так и не услышал этих слов. Прошу. Я винил его, но вы его не вините. Он не ведал, что творил. Передайте ему, что я любил его. Любил всем сердцем, пока он не надругался над моим телом. Простите и не скучайте, — голос Матвиенко надломился в самом конце, и было слышно, как мужчина зарычал, ударяя кулаком в стену.       В этот самый момент в сознание Арсения вклинились слова «И я не должен его винить. Но я виню». Они отдались эхом в черепной коробке, разлетаясь по углам сознания, вгрызаясь в корку и причиняя адскую, разрушающую боль. В ушах зазвенело, взгляд мужчины, гуляющий по комнате, зацепил кольцо, лежащее на тумбочке рядом с диваном. Металлический круг серебряного цвета, с узорными насечками на его поверхности лежал неподвижно, отражая яркий свет ламп накаливания. Арсений смотрел на него, будто кольцо было последней надеждой на то, что это все дурной сон. Он надеялся, что Антон сейчас зайдёт в комнату, поднимает с тумбочки украшение и наденет на палец. Но кольцо все лежало на месте.       Арсений моргнул, и по щекам потекли слезы. Внутри все сжалось и завертелось, будто в стиральной машинке на режиме быстрого отжима. Попов сжал кулак и тихо заскулил. Он больше ничего не хотел слышать. Ничего не хотел видеть. Ничего не хотел знать. Он сбросил вызов и положил телефон на диван рядом с собой.       — Вернись, — тихо сказал Арсений, отпуская обивку. — Пожалуйста, вернись…       Но квартира ответила ему тишиной. Арсений встал с дивана и на ватных ногах направился на кухню. Сейчас ему больше всего хотелось напиться. На этот раз по-настоящему, а не притворяться, как последняя крыса. Вина, засевшая в глубине души Арсения, злорадно потирала свои лапки, точа маленькие, но острые, коготки. Она готовилась напасть на мужчину, готовилась разодрать его изнутри на части, разбивая его на острые осколки. Попов рвано вздохнул, смотря на свое отражение в окне.       — Какой же я жалкий, — голос свой Арсений услышал, будто со стороны.       Мужчина дернулся, когда в подъезде кто-то громко открыл подъездную дверь. Ручка ударилась о стену, заполняя тишину лестничной клетки громким стуком. С таким же громким стуком упало сердце Арсения после слов Матвиенко. Актер открыл дверь холодильника, сканируя взглядом содержимое. Алкоголя в доме Арсения не было с того самого злополучного дня, когда он понял, что натворил. Импровизатор с тихим рыком закрыл дверцу, снова повернулся лицом к окну и уставился на свое отражение.       Синяки под глазами Попова, казалось, насыщались синевой с каждой секундой все больше и больше. И в этот самый момент вина решила напасть. Она вырвалась из своей засады, вцепилась своими острыми коготками в сердце мужчины и со злобным смехом сползла с него, царапая и разрывая мышцу. Арсений поморщился и зашипел, цепляясь пальцами за край подоконника. Он не пойдет на похороны.

***

«ВТОРАЯ ПОДРЯД СМЕРТЬ АКТЕРА. СОГЛАСОВАННОСТЬ ИЛИ СОВПАДЕНИЕ?

      Вчера города России и стран СНГ облетела печальная новость — в своей съемной квартире в Москве было найдено тело актера шоу „Импровизация“ — Арсения Сергеевича Попова. По данным судмедэкспертов Арсений Попов совершил суицид ночью, примерно с 2 до 3 ночи. Актер не оставил предсмертной записки».       — Да выключи ты это говно! — прикрикнул Стас и кинул злобный взгляд на Матвиенко.       Мужчина взял пульт в холодные пальцы и нажал на кнопку выключения телевизора.       — Блять, — голос продюсера дрогнул, Шеминов закрыл глаза рукой и еле сдержался, чтобы не заплакать.       В помещении повисла тишина. Вся команда «Импровизации» собралась в офисе, чтобы почтить память Антона и Арсения. Их фотографии стояли в черных рамках рядом друг с другом на круглом столике. Оба актера на фотографиях улыбались, глядя в камеру.       Хоть где-то они теперь счастливы.