Лед у подножья

      Сгустились сумерки за окном. Вот и еще один день прошел. Мишель смотрела на разыгравшуюся непогоду. Сегодня будет теплый дождь.       Зейн собирался уехать с губернатором. Он помогал с организацией ярмарки. После работы, в вечернее время губернатор отправлялся на переговоры то с арендодателями, то с участниками ярмарки, а то и с полицией. И вечером девушки, как правило, оставались одни. Слуги ходили за ними чуть ли не круглые сутки, все время выспрашивая, не нуждаются ли дамы в чем-нибудь особенном. Поход за пределы усадьбы сопровождался приставлением охраны. Для Мишель эти меры казались ребячеством, забавой богатых людей. Она не привыкла к такому обращения, требуя, чтобы к ней относились как к равной. Тем более что времена дворянства и боярства остались в далеком прошлом. Ну, может, просто приняли новые формы.       Себя же она не считала частью знати. Много чести. Даже во время похода в магазин чувствовала себя несколько неуютно. Все же она тратила не заработанные собственными потом и кровью деньги. Эллисон считала такие рассуждения вздором. Возможно, она была права.       Мишель перевела взгляд на спутницу и вложила свою ладонь в ее. Эллис многозначительно посмотрела на нее, и переглядывания заметил Зейн.       — Так вы теперь… вместе? — мотая головой, посматривая то на одну девушку, то на другую, спросил Зейн.       — Ты же никому не раскроешь нашу маленькую тайну? — попросила Мишель.       — О, конечно, нет.       Впрочем, ее куда больше беспокоила сохранность другой тайны. Уже на следующее утро после прогулки под луной Мишель удрала из усадьбы, сообщив слугам, что ей нездоровится. Эллисон тогда пошла с ней, но в первом же магазинчике они разделились. Мишель отправилась на поиски почты и нашла-таки. Заняв место в очереди, она собственноручно написала письмо, свернула лист бумаги несколько раз и запечатала в конверт. Бумагу, ручку и конверт купила на мелочь, которую у Эллисон попросила на проезд. До сих пор было стыдно за эту уловку.       Каждый день Мишель с нетерпением ожидала ответа. Но он все не приходил, будто где-то на невидимых Часах Судного Дня забыли перевести стрелки, отмерив несколько минут до наступления полуночи. А ведь Часы неумолимо тикали, напоминая, что в прошлый раз человечеству несказанно повезло.       Но Мишель старалась унять дрожь. Хотя она и не знала, что же делать дальше. Ожидание утомляло. Хотелось кинуться в бой, надрать кому-нибудь плохому зад, восстановить справедливость. Или же заняться собой, поучиться женственности у Эллисон. Но Мишель не могла озвучить просьбу, ибо стыдилась собственной слабости.       Они сидели на мягких подушках на полу и пили принесенный Зейном чай. Пока подруга и друг чокались, смеялись, Мишель пребывала в мрачных думах, из которых ее вывело любопытство. Она успела привыкнуть к размеренности жизни, комфорту. К пышным подушкам и мягкой постели. К ванной, после которой пахнешь розами и лавандой. К расчесыванию прядей по утрам. К принятию пищи три раза в день. К красивым абажурам, по ночам разгонявшим темноту. К резным ручкам дверей. К дорогостоящей красоте, которая царила в этих покоях.       Мишель очутилась в другом мире, который видела собственными глазами. Но ей хотелось посмотреть на другие миры, чужими очами. Например, на мир Зейна.       — Мое прошлое… — задумался парень. — Хм, я бы не сказал, что оно сильно отличалось от прошлого других детей. Я вырос в приличной семье. Папа с мамой принадлежали к богатейшим родам Тинтагеля, часто наведывались на губернаторские балы. Там и познакомились. Ллойд родился первым, и родители на радостях отписали ему все. Потом появился я.       — Эту историю мы знаем, — произнесла Эллисон. — Лучше скажи, почему ты такой жизнерадостный? Расскажи об учебе, о работе в поле. О мелочах, которые сделали тебя именно таким.       — Ну, что ж, — расплылся в улыбке Зейн, приступая к рассказу о своей жизни.              *****              С ранних лет Зейн учился работать. Отец восторгался красотой малыша, но мать считала, что из ребенка должен получиться настоящий мужчина. Родители долго спорили, а ребенок, меж тем, сидел на попечении семи нянек. В шесть лет Зейна пристроили к кузнецу Декстеру. Работа почти сразу не задалась. Подмастерье часто дул на пальцы и плакал. Декстер вернул чадо, провозившись с ним две недели.       Следом ребенка отдали на музыкальные курсы. В семь лет Зейн уже пошел в школу и родителей видел не так часто. В школе учились другие сельские ребята. Он особенно сдружился с Дастином Хоффманом и Лукасом Лейвой. Но были в жизни Зейна и тяготы. Том Форд, несносный сын сельского старосты, постоянно вставлял палки в колеса. Впрочем, издеваться он не мог хотя бы из-за того, что у Зейна были влиятельные родители. В Тинтагеле поговаривали, что когда его отца донимал один мальчишка в школе, то исчез не только он, но и вся семья. Дед был суровым человеком, хотя внуков любил безумно.       Форд гадил исподтишка. Чаще не говорил о всяких важных вещах, выставляя Зейна дураком на конкурсах или собраниях.       Блондин часто злился и пинал деревья. Его раздражало то, что его не принимали в качестве лучшего, да еще и то, что над ним часто потешались. Выручил Дастин.       — Знаешь, почему я никогда не унываю? Потому, что не принимаю всерьез их слова. Человек, который может смеяться над самим собой, не боится шуток и насмешек.       И Зейн ему поверил. Первое время было тяжело. Но блондин заметил, что злость владеет им все реже. Как-то раз, когда Форд выставил его дураком, рассказав, что собрание состоится в женской раздевалке, Зейн лишь посмеялся над своей недогадливостью в присутствии девчонок. И они уже не так сильно на него серчали.       Так минуло четыре года. Ллойд стал отдаляться от родителей, со своей компанией выбираясь на тусовки. Годы начали брать свое, и отец уже был не так хорош. Да и статус его подрос — дед передал имение в его управление. Обещал отдать свой участок тесть. Ими нужно было как-то управлять, в то время как в поле работать и приглядывать за крестьянами кто-то тоже должен был. Выбор пал на Зейна. Поначалу он помогал по мере сил, да всякими мелочами. То инструмент принесет, то обед. В двенадцать лет начал работать по четыре часа в день, а потом — и того больше. Но не забывал и про школу. Правда, на уроках чаще спал из-за усталости. Зато полюбил русский язык и ораторское искусство. По этим предметам у него были твердые пятерки.       Отец утверждал, что богатых можно или уважать, или бояться. Сам он придерживался второго варианта. Потому часто брал в поле розги. Но наказание не применял тогда, когда вздумается.       — Сын, как ты думаешь, кто из крестьян заслуживает наказания? — задал однажды вопрос отец.       Зейн, не задумываясь, выпалил:       — Тот, кто плохо работает!       Покачал головой отец и показал на мужчину солидного возраста, который кряхтел на каждом шагу, размахивая косой.       — Достопочтенный Фрэнк работает из рук вон плохо. Как ты думаешь, если я высеку его, будет ли он работать лучше? — с досадой произнес отец.       — Нет, — ответил Зейн. Он видел, как тяжело приходилось мужчине, хватавшемуся за спину.       — Тогда нельзя наказывать тех, кто плохо работает. Так кого же можно наказывать, сын?       И тогда Зейн прозрел. Он понял, что прежде чем сделать что-либо, нужно как следует подумать. В тот день ответ ему подсказало наблюдение. Он просто смотрел на то, как работали крестьяне, и заметил, что несколько человек делали частые перерывы, играли и смеялись, пока большинство работало.       — Нужно наказывать тех, кто сачкует, — произнес Зейн, теребя папу за мешковатую штанину.       — Это хороший ответ, — погладил его по голове отец. — Но как ты определишь, кто сачкует, а кто нет?       И вновь Зейн крепко-накрепко задумался. Долго он еще бродил по полю, пока не стемнело. Путь домой выдался разным: отец с трудом волочил ноги, а Зейн резво бежал. И тогда он понял разницу.       — Ты же работаешь, как крестьяне. Наравне с ними. И когда кто-то работает меньше тебя, когда кто-то уходит домой не таким уставшим, то ты наказываешь его! — воскликнул Зейн, придя к довольно логичному решению.       Отец, помедлив, кивнул.       И тогда малыш Зейн понял, что справедливую систему можно выстроить. Нужно лишь думать об этом и стремиться к ней. И еще — самому работать в поте лица, тогда и другие подтянутся.       Собственно, потому он помогал губернатору или Мишель. Он знал, что делает правое дело, а значит, после смерти ему воздастся. И если он будет сражаться за правое дело, то непременно победит.              *****              Последние слова Зейн произнес впопыхах. Губернатор поторапливал его.       — А ты чем занималась, Мишель? — спросил Зейн. — Ну, до того, как услышала легенду об Избранной.       — Училась в университете, — просто ответила девушка.       — Расскажешь мне потом, ладно? А то мы уже спешим.       Обняв девушек на прощание, Зейн накинул на плечи куртку и отправился догонять губернатора.       В комнате воцарилась тишина. Вернулись мысли о письме, блуждавшем по почтовым отделениям в поисках адресата. Только должно было оно прийти не к президенту, а к совсем другому человеку. Ее учителю.       Кроме Зейна и Эллисон, она доверяла только ему. Дэн мог решить ее проблемы, объяснить на пальцах элементарную вещь и даже подсказать, что написать президенту, чтобы ее не сочли за умалишенную.       Мишель хотела начать письмо президенту, но руки дрожали. Панический бег мыслей привел к не самой лучшей, довольно отчаянной идее: написать Дэну. А уж он-то разберется. И текст напишет. Он умный, начитанный, образованный, знающий многие тонкости. Миша может обидеть случайной фразой, ненароком написать глупость, а вот Дэн никогда так не сделает.       «Дорогой учитель! Я пишу Вам потому, что нахожусь в растерянности. Я не знаю, что писать президенту. Правда, не знаю. Я так боюсь показаться нелепой или глупой. Боюсь, что мне не поверят, и тогда война начнется внезапно, и это может стоить тысячи жизней простых людей. Меня тяготит эта ответственность, и я не могу понять, чем же могу помочь. Возможно, вы ошиблись во мне, и я не смогу спасти родную страну. Прошу, помогите мне. Расскажите, как нужно действовать. Какой текст письма составить. Я совсем растеряна. Ваша преданная ученица, Мишель».       — Эй, ты чего это раскисла, — потрясла ее за плечо Эллисон.       — Да так… Думаю о тексте письма. Пора бы его уже написать. Не хочу мешать господину губернатору, — произнесла Мишель.       — Что ж, ночью все равно письмо не уйдет. А киснуть незачем. Зейн правильную тему разговора выбрал. Нам стоит узнать друг о друге многое. Твой черед рассказать о прошлом, — подбоченившись, Эллисон приготовилась слушать.       Да только какие истории ей могла поведать заблудшая душа? Мишель хотела рассказать об универе, об учебе. Но подумала, что стоило начать с наименее приятного события, без которого история будет не полной.       — Итак, я расскажу тебе, как оказалась сиротой, — выдохнув, произнесла Мишель.              *****              Десять лет назад случилось то страшное событие. Наивная, добрая девочка, любившая под новый год загадывать желание, долгое время сидела в присутствии взрослых людей в форме. Жесткий стул казался жутко неудобным. Над ней склонилось безликое лицо полицейского. Зато приговор она запомнила на всю жизнь.       — Прости, девочка, но твоих родителей больше нет, — с сочувствием в голосе произнес полицейский.       Эту новость он узнал от врачей, бившихся за жизнь родителей, но безуспешно. Врач обессилел и не вышел к ожидавшей вердикта маленькой девочке.       Мишель не просто плакала, она выла как раненый зверь. А бессердечные взрослые упекли ее в детский дом до наступления совершеннолетия.       В тот страшный день разверзлись хляби небесные, и капли забарабанили по мокрому асфальту, оставляя дорожки слез. Маленькую девочку увезли в неприступную крепость, серую, монолитную, почти лишенную окон и солнечного света. Там она пробыла почти восемь лет…       Мишель делила комнату с тремя девочками. Одна, Кира, мечтала о встречах с мальчиками. Еще одна, Элен, была тихой и застенчивой, мечтала о приемной семье. Третья же называла себя «Липпи», подписывая рисунки этим прозвищем. Она с детства была глухой, потому родители отдали ее в приют, лишь бы не видеть ошибку природы.       — Что ты вечно красуешься перед зеркалом? — фыркала Кира, когда Элен вновь занимала место перед огромным зеркалом, больше каждой девочки.       — Я хочу, чтобы меня забрали приемные родители, — отвечала Элен.       И тогда Кира рассказывала страшилки, пугая все присутствовавших. То о кипящем котле, в котором варят кости детей. То о побоях и ремне, которым приемные родители любили хлестать детишек. То о рабстве, когда дети заменяли горничных, прислуживая по дому. А то и о кабале, когда детей отдавали за долги бандитам. Те глумились и потешались над теми, кто не мог дать сдачи.       Одно Мишель уяснила: с приемными родителями опасно вести диалоги. Потому она даже думать не смела о том, чтобы выбраться из детского дома.       К ней приходила семья только однажды. Девушка с конопушками и долговязый рыжий парень хотели взять ее к себе. Но, помня о рассказах Киры, Мишель забилась в истерике, и приемные родители отказались брать «капризного и чересчур громкого ребенка».       Когда Мишель исполнилось четырнадцать, их с Кирой поселили на последний этаж, где жили взрослые ребята. «Липпи» часто болела, и почти не жила в детском доме. А когда привозили, то выглядела она просто ужасно. Элен покончила с собой, оказавшись никому не нужной, в возрасте тринадцати лет.       — Нам нужно научиться выживать, — произнесла как-то раз Кира. — Я видела, как повариха избивала Элен, и из-за этого она покончила с собой.       Детские годы выдались голодными, когда Мишель считала за счастье впиваться в крысиную тушку. Она даже научилась не слышать писка зверька. Пока Кира не показала, как сворачивать голову, избавляя животинку от мучений.       Подростковые годы оказались борьбой за выживание. Мальчишки часто наведывались на женскую половину. Агрессивные, злобные, хмурые, они часто устраивали потасовки. Таскали за волосы девчонок, порой выдирали клочья волос. Взрослые награждали победителей ужином, поощряя такое поведение.       В пятнадцать лет Мишель поняла, почему. Она и до этого ходила на занятия, но как-то неохотно. Только чтобы забыться, отдохнуть от зловонных коридоров и обрыдлых рож мальчиков и взрослых. Она не помнила, что за день это был, зато запомнила погоду. Наверное, впервые тогда солнце проникло сквозь мутные окна.       Мишель увидела сообщение о призыве в армию. Цветастый плакат, рассказывавший о преимуществах службы в армии. Рядом красовалась бледная бумажка. Требовались бойцы для ринга, девушки и юноши. Но среди всех этих жестоких развлечений Мишель нашла и нечто обнадеживающее. Приглашение обучиться в университет. Квота была маленькой, желающих много. Конкурс — огромнейший. Зато можно было покинуть ненавистные стены уже через два года…       — И ты планируешь выйти отсюда? Запомни, отсюда мы можем выйти, только став игрушками богатых чуваков, — хохотнула Кира.       Она уже наносила густые тени и красила глаза черной тушью. Соседка смирилась с будущим, в котором она окажется лишь пустой игрушкой в постели какого-нибудь богача. Мишель же решила во что бы то ни стало избежать такой участи.       Ее по-прежнему донимали, но она ввязывалась в драки все реже. Предпочитала давать сдачи, только если совсем зарывались. Драки отнимали немало времени. А его было в обрез.       Каждую ночь Мишель запиралась в библиотеке и учила, учила…       Ей предстояло определиться с направлением. Русский язык давался хорошо, логика и обществознание — тоже неплохо. Технические науки прошли мимо, а даты по истории часто путались в голове. Экономика и вовсе оказалась темным лесом, ибо в детском доме царил коммунизм. Каждому давали еду, пусть и отвратительного качества. И не было различий. Даже если будешь хорошо драться или учиться — лучше в тарелку не нальют. Не к чему стремиться.       Поняв сильные стороны, Мишель ударилась с головой в учебу. Уже через год она стала лучшей ученицей детского дома. Беда была в том, что детских домов по всей стране было немало.       В те же пятнадцать лет Мишель увидела чудо. Огнедышащего парня, которого постоянно задевал один из местных придурков — Саймон. В то злополучное утро Саймон стал обугленной кучкой. А огнедышащий парень рвал и метал, пока его не усыпили. Следом его увезли из приюта, и больше никто о нем не слышал.       — Поговаривают, обладающих способностями лечат и отпускают жить в нормальное общество. Их ценят, им дают неплохую работу, — сообщила последний слух Кира. — Вот бы и мне открыть в себе какую-нибудь силу…       Иногда Мишель оставалась в комнате, и они пытались придумать что-нибудь интересное. То пытались поднять в воздух предметы, то пальцем зажигать свечи. Было весело, но безрезультатно. Будущая Избранная тогда не знала, что способна красть чужую способность.       И оставалась одна учеба. Из-за которой Мишель совсем забыла о подруге. Потому как-то раз, когда пришла после ночной зубрежки, то застала Киру рыдающей в постели. На ней было длинное платье до пят, а длинные волосы были красиво собраны на затылке. И ее кто-то обидел.       — Взрослые, — подруга содрогалась от рыданий, — это все они со мной сделали. Испортили меня. Трогали везде, где только можно.       Мишель прижала ее к себе. Гладила по вздрагивавшей спине. И не знала, чем еще могла помочь подруге.       — А давай… давай отомстим им? — как-то зловеще произнесла Кира. Взгляд ее казался полубезумным, ведь в полутьме ее очи блестели, словно сталь.       Мишель испугалась. Бить мальчишек — это одно. Нападать на охрану и сотрудников — совсем другое. Могут ведь и покалечить. И лекарствами напичкать. Будет потом пена с уголка рта свисать, а речь станет несвязной. Такое уже случалось с одним мальчиком, который каким-то чудом украл нож, а потом воткнул в шею охранника. В полубессознательном состоянии его увезли из приюта, но лицо врезалось в память. Безвольное, слюнявое, отрешенное.       — Давай покажем, что мы не такие уж красивые? Что мы пацаны в юбках. Что скажешь, а? — от горящего взгляда подруги становилось не по себе.       Но Мишель согласилась. Так она обкорнала себя до линии подбородка, а челку отстригла ровно над бровями. И проделала то же самое с Кирой.       Впрочем, довольно скоро ребячество закончилось. И Кира закрутила роман с одним из парней. В один из вечеров она заявилась к Мишель, читавшей учебник по логике. Подруга же попросила о кое-чем не вполне логичном.       — Миш, я совсем не умею целоваться, — всплеснула руками Кира. — А у меня свидание намечается. Пожалуйста, помоги мне потренироваться.       — Ладно, — пожала плечами Мишель. — Что ты от меня хочешь?       — Побудешь… ну… моим парнем?       Все это выглядело таким непонятным. Но Мишель прекрасно помнила, как отложила в сторону учебник. Она хотела казаться равнодушной, но ей с трудом удалось подавить волнение.       Кира притянула лицо подруги к себе и накрыла ее губы своими. И так несколько раз, пока подруга не попробовала высунуть язык. Мишель сочла это непристойным, но решила и дальше помогать Кире, приоткрыв рот. И когда их языки соприкоснулись, Кира ненадолго отстранилась, улыбаясь от уха до уха. И тут уже Мишель накрыла ее губы своими, сливаясь в поцелуе, прикрыв глаза. Лишь когда Кира стала поднимать ее свитер, Мишель опомнилась и отстранилась.       — Мы немного увлеклись, — смущенно пробормотала будущая студентка.       — Прости, — смущенно произнесла Кира. А затем собрала вещи и выскользнула в коридор.       Той ночью она так и не пришла, а наутро поблагодарила за урок. У нее все получилось.       Как и у Мишель, сдавшей экзамены на высокие баллы. Она поступила в престижный Авалонский университет и получила комнату в общежитии. Одноместную. Обняв Киру на прощание, не испытывая ни капли сожаления, Мишель покинула равнодушные стены, в которые почти не заглядывало солнце.       Авалон поразил блеском крыш и дымящими трубами. Пар, всюду пар. А еще — куча дирижаблей и паромобилей. Улицы просто кишели ими. А еще у Мишель появилась свобода. Она порой выходила в город, гуляла, смотрела на запрятанную за изгородь природу. Немало времени проводила за книжками.       А еще у нее появился любимый преподаватель. Очень умный мужчина, уверенный в себе и знаниях, которыми делился со студентами. Увы, мало кто его слушал по-настоящему, вдумчиво, пытаясь разобраться в смысле произнесенных фраз.       Мишель помнила, как познакомилась с «Миднайтером». Она стояла в очереди в столовой. Очередь двигалась медленно, студенты и преподаватели переступали с ноги на ногу, ожидая возможности сделать заказ.       — Мне не нравятся современные отношения. Этот мир, в котором ты боишься потерять только одного человека — того, который стоит впереди тебя в очереди, — произнес мужчина, стоявший за Мишель. Она развернулась и столкнулась с его лукавой улыбкой, тут же запавшей в душу.       Так Миша познакомилась с замечательным преподавателем. Он учил логике и ораторскому мастерству. Да, он был в какой-то степени теоретиком. Но он не отрывался от практики, не витал в облаках. Он рассказывал о заумных вещах будничным тоном и не старался удивить публику витиеватым слогом. Но самое главное, что дал Дэн — науку понимать. Он просил в первую очередь думать, а потом делать.       — Так вы избежите если не всех проблем, то многих, — любил повторять «Миднайтер».       На кафедре он часто вертел Часы Судного Дня. Говорил, что люди все время спешат, и ход секундных стрелок для них становится не таким важным. Потом под расстрел идут минуты. От часов отмахиваются уж совсем небрежно. И тогда наступает катастрофа.       — Каждый миг по-своему ценен. Но ты можешь понять это лишь в момент переживания, — объяснял простую логическую цепочку Дэн на обыденном примере. И Миша понимала, жадно ловила каждое слово, подробно конспектировала лекции, стараясь уловить течение мудрости.       Но на семинарах царила еще более веселая атмосфера. «Миднайтер» относился к студентам панибратски, опускаясь до их уровня. Мишель не одобряла такого подхода, считая, что таким образом учитель подрывает авторитет. Но он и не хотел казаться кем-то высшим, наделенным властью и правом наказывать.       — Сегодня я вам расскажу о борьбе полов, — как-то раз Дэн начал занятие с весьма щекотливой темы.       — Докажете, что следуя логике, все бабы — дуры? — заржал один из парней, сидевших на задней парте.       — Нет, что мужики — козлы, — прошипела блондинка с нарощенными бровями, чей папа владел парой заводов в Авалоне.       — О, нет. Я просто расскажу о том, что ущемление часто является не более чем фантазией воспаленного мозга, — ухмыльнулся Дэн. — Итак, возьмем банальную ситуацию. Семья. У пары родилось двое детей. Один из них — мальчик. Какова вероятность, что второй ребенок — тоже мальчик?       — Пятьдесят на пятьдесят, — безапелляционно заявила блондинка.       Мишель пробуравила ее недовольным взглядом. Вечно лезут такие… Но что-то в ее словах было такое, логичное, чего даже не скажешь по глупой мордашке.       — Верно, — кивнул Дэн. — Клэр продемонстрировала нам пример из логики. Хорошо. Но вот давайте чуть углубимся в частности. У нас какие могут быть варианты? Двое братьев, брат и сестра. Но может быть старший брат и младшая сестра, и наоборот. Сколько получилось вариантов?       — Три, — вырвалось у Мишель.       — В точку. Соответственно, шанс, что второй ребенок у пары мальчик, равен одному из трех. И это тоже логично.       Студенты так и застыли с открытыми ртами, не зная, что сказать на это.       — А причем тут дискриминация? — медленно соображавший парень с последней парты вновь подал голос.       — И один из двух, и один из трех являются логичными вариантами. Вы просто придумываете вариант, а потом ищете его обоснования. Находите, считаете верным. Но не учитываете разные факторы, — Дэн подошел к доске. — Итак, если мы будем исходить из простого примера, то каждый человек либо считает, что его права ущемляют, либо нет. Итак, какова вероятность?       Один из двух. А если тот, кто считает, что права ущемляют, говорит, что ущемление фиктивное, на бумаге? Тогда фактически ущемляются права одного из четырех.       Мишель вовремя спохватилась. Она поняла, что внушить можно какую угодно мысль, если построить грамотную логическую цепочку. Это пугало.       Зато она сразу же поняла, чем грозит ей принятие роли Избранной. Каждые сто лет появлялся злодей, желавший устроить массовую бойню, каждые сто лет появлялся Избранный, который должен был его остановить. Но сколько еще частностей они упускали из виду? История могла показаться логичной и понятной лишь изначально. Поэтому Мишель и решила написать Президенту.              *****              — Воодушевляющая речь. И он тебя уговорил отправиться в путешествие? — хмыкнула Эллисон. — А сам остался в тепленьком Авалоне.       — Эллис, не надо так о нем. У него жена есть, Майя. И он мне еще не раз поможет, в нем я уверена, — отрезала Мишель. — Он стал для меня как отец, подарил надежду на лучшее. Он поддерживал меня, когда мне было плохо.       Эллисон поерзала на подушке. А затем сбросила накидку, обнажая плечи. Она поникла, словно вспомнила какую-то страшную вещь.       — У тебя тоже был такой человек? — осторожно спросила Мишель.       — Да, Миша, — кивнула автогонщица. — Он мне привил любовь к автомобилям. Хороший был человек.       Они немного помолчали. Мишель выговорилась, и на душе стало легче. Но прежде воспоминания о прошлом, и грустные, и радостные, терзали ее. Если бы не вопрос Зейна, Избранная так бы и не открыла правду об учителе, не рассказала бы о родителях, об ужасах детского дома.       — Я расскажу тебе эту историю, — Эллисон придвинулась довольно близко. Убрав волосы на одну сторону, поглаживая их, словно ища успокоения, она погрузилась в воспоминания. — Зейн у нас мальчик-красавчик. У него все хорошо. Он рос в любви и ласке, о нем заботились, его холили и лелеяли, поэтому он вырос счастливым. — Мы же с тобой осколки треснувшего зеркала, чье имя — благополучие. Но больше его не существует, и потому мы страдаем.       Мишель подвинулась ближе, чтобы не пропустить ни единого слова. Пришло время выслушать автогонщицу.              *****              Из всех историй эту Эллис считала наиболее душещипательной. Нет, лишиться родителей — ужасная трагедия. Но когда родители от тебя отказываются… Вот где нож, воткнутый меж лопаток, напоминает о боли, от которой хочется выть.       И Мишель, и Эллисон не получили ласки. Избранная — по вине злого рока. Эллисон — из-за коварной судьбы.       В пять лет ее мать сошла с ума. Она видела в ребенка монстра, исчадие ада. Мать пыталась избавиться от нее всеми силами, отец поначалу противился, но потом уступил. Они боялись маленькой девочки, и Эллисон не понимала, почему. Она старалась не подводить родителей, была послушной и кроткой. Но это не помешало родителям выставить девочку на мороз. Так начались скитания и жизнь на улице.       Зейну повезло с родителями. Он видел их доброту, а потому и мир не казался враждебным. Эллисон же приходилось бороться за жизнь каждый день. Это вылепило ее характер, хотя период бунтарства остался в далеком прошлом.       «Уродина, монстр!» — обидные фразы, отпускаемые родителями, долго преследовали девочку. Она жила на свалке, рылась в мусорных баках, искала что-нибудь съестное. Голод туманил разум, и порой Эллис набрасывалась на прохожих, крыс и котов, покушавшихся на пищу. Но девочка слабела, а потому однажды кучка бездомных, здорово побившая ее, прогнала девочку со свалки.       Обессиленная, она упала в лужу, и холодные капли забарабанили по ее щеке. Хотелось выть от несправедливости. Почему кто-то получил кров, веселую и дружную семью, подушку под головой и кусок хлеба, а она — ничего?! Где в жизни справедливость?!       Но высшие силы существуют. Не иначе, как провидением объяснишь тот факт, что девочку в тот злополучный вечер подобрали.       Эллисон хорошо запомнила тот момент. Она прикрыла глаза, от холода немели пальцы рук и ног. Девочка приготовилась к смерти, и когда она смирилась с тем, что новый заход солнца уже не увидит, ее подобрал мужчина по имени Хироши.       Если Дэн помог Мишель найти опору в жизни, а затем подарил и смысл, то Хироши помог Эллисон преодолеть страх перед будущим.       Она боялась, что он будет домогаться ее. Такое бывало часто. Эллисон видела взрослых, порой вытворявших на улицах всякие непотребства. Видела и маленьких девочек, с которыми делали всякое. Эллис боялась, что ее забрал такой же страшный человек, чтобы потешить свое эго. Удовлетворить похотливые желания с уличной девчонкой, о существовании которой никто не знает. Полиции нет дела до исчезновения бродяжки.       Эллисон старалась не кукситься, не реветь. Она посматривала на Хироши с опаской первые несколько недель. Но он ни разу ее не коснулся. Не тронул даже пальцем, хотя мог.       Но она ошиблась. Хироши принес ее худой девчонкой, со слипшимися волосами, впалыми щеками и мешками под глазами. Эллисон могла пальцами пересчитать выступавшие ребра, обтянутые кожей. Но уже совсем скоро волосы ее запахли шампунем, исчезла синева вокруг глаз. А кожа на ребрах перестала болтаться. Прошла пара лет, прежде чем большинство ребер скрылось от взгляда Эллисон, осматривавшей саму себя в зеркало каждый вечер. Голодные времена поначалу вызывали у нее отвращение к худобе. Тогда девочка еще не знала об эталонах красоты. Она хотела только есть.       Хироши как мог заботился о ней. Хотя репутация его была совсем иной.       Хироши оказался властным человеком, происходившим из древнего рода переселившихся на Сахалин японцев. Впрочем, он был патриотом России и в стычках японских и русских кораблей всегда стоял на стороне последних.       Хироши славился умелым механиком. У него была собственная мастерская, и он зарабатывал неплохие деньги, позволявшие держать помощника и прислугу. Но только их двоих.       А еще он был фанатом гонок. Эллисон только заедала голод, она выглядела как исхудавшая ветошь, когда Хироши повел ее на первую в жизни гонку. Адреналин и высокие скорости восхитили девушку, зажгли в ней фитилек жизни во второй раз. Эллисон быстрее пошла на поправку. Чаще спрашивала у нового папы о машинах и двигателях. Она начала интересоваться техникой и историей гонок. Хироши всегда отвечал на ее вопросы, лишь в редкие минуты превращаясь в молчаливую статую. Как правило, это было либо до отчитывания слуги или помощника, либо после, либо когда к нему заявлялись странные люди. Это уже потом Эллисон поняла, что Хироши порой помогал бандитам, спиливая заводские номера и приваривая новые куски на их место.       Прошел год, и Эллисон осмелела. А как-то раз случайно ляпнула о своих подозрениях.       — Ты для меня как дочь, — отрезал Хироши. — И вообще, как тебе в голову пришли такие глупые мысли? Отношения не ограничиваются любовными или страстными. Это вообще полная чушь и ерунда, по сравнению с семьей и дружбой. Только семья и друзья никогда не предают.       Эллисон бы с этим поспорила, но Хироши не давал никаких поводов. Порой он был груб, но он никогда не позволял себе вольностей.       Когда Эллисон стукнуло восемь, Хироши стал брать ее с собой в гараж. Невзирая на протесты служанки, считавшей, что девочке не место среди пыли и сажи, владелец мастерской учил ее уму-разуму. А один раз даже огрел гаечным ключом.       Но если Мишель такая выходка казалась дикой, то для Эллисон такое поведение было нормальным. Хироши считал, что лучше она получит от него удар, нежели от жизни, бьющей больнее. А ведь никто не уйдет от ее выпадов, и лучше набрать тумаков сначала, нежели огрести по полной потом, когда начнется взрослая жизнь. Как ни странно, но слова Хироши оказались пророческими. Эллисон стала великолепной гонщицей и механиком, и жизнь ее наладилась. Теперь же она и вовсе повстречала Мишель.       А тогда Эллисон запоминала соединения деталей, училась работать со сварочным аппаратом, гаечным ключом, разводным ключом, насосом. Училась устранять проблемы подручными средствами.       Она хотела быть хорошенькой, хотела нравиться папе. Потому с таким усердием занималась механизмами.       Но Хироши открыл в ней страсть к скорости. Окончательно она пробудилась во время первых гонок, в которых девушка приняла участие. Она хотела поучаствовать в шутку, несерьезно, на одних уличных гонках. Пацаны над ней посмеивались, но в итоге девочка одержала над ними верх. Хотя тогда она еще гоняла на мотоциклах, до педалей паромобилей еще не дотягивалась.       Эллисон быстро росла. Служанка учила ее быть женственной. Обучала манерам, показывала, как обращаться со столовыми приборами, как вышивать, как держать осанку. А еще очень любила подбирать туфли и платья. Правда, маленькой леди Эллисон все равно не стала. Она любила обтягивающие вещи, не стесняющие движений. Но при случае могла надеть и юбку, и платье.       Но волосы она себе никогда не остригала. Эллис нравилось заплетать их в хвост или оставлять распущенными. Правда, порой ей хотелось покрасить их в какой-нибудь бунтарский цвет. Зеленый там или фиолетовый.       Но не стала. Она видела «людей протеста», которые жили на одной улице с Хироши. Им нравилось идти на демонстрации, чтобы выплеснуть негатив. И только. Никаких толковых предложений или лозунгов они не выдвигали, попросту сотрясая воздух.       А еще Эллисон уже тогда поняла, насколько прогнили городские люди.       Но самой страшной была мода на поиск себя.       И люди бежали, одурманенные очередной навязчивой мыслью. Словно репейник, цепляющийся к ногам, прибивалась мысль: «Надо выйти из зоны комфорта». Красивый лозунг, за которым хочется идти, чтобы наломать дров, не понимая самой сути фразы. И правильно, надо выйти из зоны комфорта, а зачем и почему — никто и не скажет. Важно лишь быть частью толпы. Важно быть в струе. Ведь в нынешние времена так модно не выделяться.       Эллисон ненавидела их всеми фибрами души. Эти пустоголовые болванчики частенько заходили к Хироши, прося подлатать машину, а сами немало болтали, отвлекая его. И если бы хоть раз делом занялись…       Вскоре Эллисон стала полноценной его помощницей. Она знала многое, понимала суть работы механизмов. Но еще она просто… подросла. Ей так хотелось, чтобы Хироши признал ее заслуги, но он молчал. Лишь иногда трепал девочку по голове, одобряя ее рвение к постижению науки.       — Из тебя получится толковый механик, — как-то раз заявил Хироши.       Перемазанная сажей девчонка улыбнулась и ослабила хватку. Отвалившийся кусок трубы чуть не стукнул ее по голове — в последний момент Эллис увернулась.       — Получится, если ты не будешь отвлекаться, — добавил Хироши.       Когда девочке исполнилось тринадцать, новообретенный отец сообщил ей приятную весть. Он начал платить девочке жалованье.       — Но зачем? — не понимала Эллисон, зябко поеживаясь от мысли о голодных годах.       — Ты заслуживаешь этих денег своим трудом, — отрезал Хироши. — Купишь на них вкусных вещей, конфет там или вафель. Или возьмешь платье для девчоночьих вечеринок. Все, что заблагорассудится. Потратишь деньги на себя, а то ты даже не знаешь, как себя побаловать.       Правда была в том, что Эллис не знала, чего хочет. У нее было все, о чем можно мечтать: заменивший родителей человек, кров, любимое дело и хобби. Мечтой можно было назвать гонки, но гонку можно только выиграть, а не купить. Поэтому на первую зарплату она купила подарок Хироши. Стильные часы, которые выпускались на Сахалине. Этот подарок растрогал обрусевшего японца, сказавшего, что само провидение послало ему эту крохотную девочку.       Но он так и не успел объяснить, почему подобрал ее на улице. И этот вопрос будет мучить Эллисон всю жизнь.       Ее размеренной жизни пришел конец, и судьба нанесла очередной подлый удар. Эллисон успела поучаствовать в нескольких гонках и даже выиграла парочку. Ей было уже четырнадцать лет, она носила длинные рыжие волосы и надевала облегающие штаны и перчатки с прорезями для пальцев. Она как раз закончила выступать на очередной гонке, где взяла серебро. Хироши похвалил ее и рассказал, что этим вечером состоится званый ужин, на котором он встретится с высокопоставленными гостями. Эллисон должна была похвастаться своими манерами. Он даже намекнул, что на ужине будет несколько симпатичных мальчиков, но они уже тогда не интересовали Эллис.       Она не любила всех этих заносчивых городских. Они знали о неравенстве, но ничего не делали, чтобы его устранить. Они не пытались помочь попавшим в беду, предпочитая делать вид, что чужие проблемы их не касаются. А Эллисон успела побывать в деревнях. Там все работали и выручали друг друга, хотя и жили плохо. Контраст разительный.       Потому званый ужин казался наимерзейшим событием вечера. Но делать нечего. Хироши, скорее всего, собирался заключить выгодную сделку. Вот только его обманули.       Вечер шел своим чередом, под рюмку чая велись беседы, хохот заполнил весь дом. Эллисон вышла подышать свежим воздухом и прийти в себя. Она не съела ни крошки и не взяла в рот ни капли.       Воздух немного освежил ее мысли, и Эллисон перестала бояться толпы. Она была ребенком и не понимала злости своих биологических родителей. Но во многих богачах видела их черты, за что презирала еще сильнее. Оставаться на ужине было тяжело, но Эллисон старалась ради Хироши. А потом в зале раздались крики.       Эллисон метнулась в зал, но было уже поздно.       Хироши лежал на полу, запрокинув голову. Лицо его посинело, а глаза закатились. Тоненькая струйка стекала по подбородку. Его отравили.       Прикрыв рот, Эллис с трудом удерживалась от крика. Ей никогда не было так страшно, как в ту злополучную минуту. Весь ее крохотный мирок перевернулся с ног на голову.       — Это все ты, ты виновата, мерзкая девка с улицы! — прошипела одна из теток.       — Да, пригрел на груди змею. Взял бродяжку, а получил ходячую проблему, — вторила еще одна.       — Весьма логично, что она могла хотеть его смерти, — произнес мужчина в очках, тут же снявший котелок. — Мир праху Хироши. А эта девчонка, которой он завещал свое состояние и усадьбу, поплатится за содеянное.       Эллисон не верила ушам. Эти люди могли что угодно говорить, издеваясь над ней или потешаясь, но они не имели права обвинять ее в преступлении. В убийстве человека, к которому привязалась так крепко.       Эллисон развернулась и пулей вылетела из зала. Хотя руки ее дрожали, она успела добежать до гаража и завести машину. Вот только управлялась с ней нервозно, подрезая вечно спешащих водителей. А в голове настойчиво билась мысль: «Хироши больше нет».       Это было явно спланированное, заказное убийство. Только вряд ли русский японец мог кому-то перейти дорогу. Скорее всего, помог отмыть салон от крови. Только какой из бонз привез машину в их салон, Эллис так и не узнала. Ей было опасно находиться возле дома Хироши, и она лишь изредка посещала его могилу. Но для него осталось место в ее сердце.       Дальше жизнь встала на новые рельсы. Эллисон успела и поразгружать вагоны, и пожить в них, и в одежде парня побродить, пряча волосы под фуражку. Когда же обман раскрылся (а девушкам таскать тяжести на территории вокзала нельзя), Эллисон пустилась в новые странствия. Она иногда ремонтировала машину, перебиваясь с воды на хлеб. Но потом вспомнила о мечте и попробовала силы в гонках на ржавом корыте. Впрочем, гонка была уровня «пара дворов», но первые неплохие деньги девушка заработала. Дальше пошло полегче.       Она выиграла немало гонок и даже устраивалась на подработку в автосалоны, где девушек не жаловали. Упорством и трудолюбием она брала все новые и новые вершины, а деньги вскоре перестали быть проблемой.       Но Эллисон всегда жила с ощущением неполноценности. Ей казалось, что время она тратила впустую. Хироши научил ее многому, она достигла немалых высот, но жила лишь для себя, слишком эгоистично. И когда ехала в Ктесифон на гонку мечты, то думала, что после победы отправится искать новый смысл. Но не знала, что отыщет его раньше.              *****              — Трогательная история, — произнесла Мишель, пододвигаясь. — Ты большая молодец. Из такой передряги выпуталась, не каждому дана такая сила воли. Я вот тебе завидую.       Эллисон вздохнула. Разговоры о прошлом принесли облегчение. Вот и она поделилась своей историей. Но о кое-чем так и не успела рассказать. О будущем.       — Да. Мы с тобой две минорные ноты. Я не просто так сказала, что Зейн — счастливчик. Он не терял близких, не жил на улице, не терпел лишений. Ему несказанно повезло, — Эллисон радовалась за друга, но и в то же время грустила, что ее детство прошло не в столь радостных тонах.       — Ты ему завидуешь? — Мишель не понимала, куда клонила подруга.       — Вовсе нет. Просто он показывает, что жизнь подкидывает то, к чему стремишься. Он относится к жизни проще, и разве жизнь стучит ему по голове? Вовсе нет. Нельзя сказать, что он выходит сухим из воды. И в то же время, это у нас есть шрамы. Из-за них я порой подозреваю всех и вся. Или пытаюсь кому-то доказать, хотя это бессмысленно. Или ты отрезаешь волосы и пытаешься снизить свою значимость. А ты очень ценна. И нужна всем. Просто ты еще не поняла, ибо раньше к тебе никто так не относился. Но все меняется, Миша.       Избранная кивнула, соглашаясь с ней. Они немного помолчали, а затем зевота сморила их. Девушек начало клонить в сон. Время было позднее — за окном властвовала темнота.              Потягиваясь, девушки разбрелись по кроватям, находясь под впечатлением от задушевной беседы. Теперь они могли двигаться дальше, зная о душевных ранах. Открывшись и не получив предательского удара исподтишка, они только уверились в том, что могут доверять друг другу. И это было главным. Вместе они могут пройти еще немалый путь, попутно ища надежду и меняя взгляды на мир. Зейн уже показал им, что не все так мрачно и печально. Оставалось сформировать свою позицию… и можно спасать людей.