Лживые

      В Хогвартсе становилось небезопасно. Наверное, все чувствовали это. Повсюду сеялись подозрения и клевета, тьма горькой болезнью пожирала то место, что многие ученики некогда звали домом. От стен веяло могильным холодом, нет, это было не оттого, что зима приложила свою руку к замку, это случилось, потому что каждый помнил мальчика, что сбросился с башни. Аврорат выделил нескольких работников на постоянную охрану школы — на слуху появились мысли о том, что брат Люсинды не сам ушел в полет. Бедняжка пребывала в отчаянном трауре, ведь я все видела и могла отличить горе от безразличия, даже на лице слизеринки.       После того инцидента, после тех взглядов и опрометчиво брошенных слов ничего не случилось, и все постепенно забыли. Я была рада этому, но все же не могла прогнать из мыслей юношу с его лицом. От мыслей о прошлой весне, о нынешней осени и о только начавшейся зиме перехватывало дыхание. Я пыталась забыть это, ведь если у дерева нет почвы, — то ему незачем расти. Ведь так? Я убеждала себя, что ничего не было, мы просто работали бок о бок, вот и все, но из недр памяти всплывали все новые и новые моменты — воспоминания, несущие особую силу, те, от которых я почти избавилась еще летом. Но мой покой снова был нарушен. Май 1986 года. «— По-моему, пришло слишком мало человек сегодня, ты не думаешь? — Арманд смотрит вперед и ведет непринужденную беседу, разглядывая гобелен на стене. Он спокоен. — Я почти никого не знаю здесь; наверное, не замечала их, — улыбается Эмма. Зачем? Зачем она улыбается? Не к месту, не к случаю — говорит разум, а ей просто хочется, она хочет улыбнуться. Ей смешно. — Как ты могла не видеть их, мы столько лет учимся вместе? — наигранно удивляется Арманд, но потом расслабленно улыбается в ответ. На нем серая мантия, которая так ему идет, вырисовывая силуэт широких плеч. Странно. Он редко показывает улыбку. Очень странно. — Я и тебя-то несколько лет не видела и заметила только тогда, когда ты вымахал так, что грех не заметить, — и снова она говорит невпопад! Зачем она снова сказала бред?       Солнце играет на ее волосах, отливая причудливым бордовым оттенком. На ней белая рубашка, отделанная кружевом. Ей идет белое кружево. — МакГонагалл, где она? — проводя ладонью по волосам, говорит Арманд. Его лицо выражает вселенскую скуку. Он не хочет показывать, что что-то или кто-то в этом зале вызывает у него интерес. — Мы обязаны ждать ее здесь, — она только сейчас замечает, что они вместе стоят в этом углу и беседуют. Остальные вглядываются в окно и смеются, делятся сплетнями и странно поглядывают на них двоих, но только совсем из другой части зала.       В воздухе начала парить скрипка, играя нежную мелодию. Казалось, эта музыка как никакая другая подходила к сегодняшнему солнечному дню. Эту мелодию профессора выбирали очень долго, сейчас декан Гриффиндора должна была одобрить ее. Звуки лились рекой, окутывая двоих. Они стояли, делая вид, что не замечают.       Эмме нечем было поддержать разговор, и она сказала первое, что вспомнила. — Знаешь, по-моему, Спраут слишком строга, она не хотела отпускать многих, кто помогает в подготовке праздника, с урока. — Да? — Розье снова сделал участливое лицо, он будто показывал, что все, что говорит эта юная леди, ему очень интересно. — Ага, представляешь, — она подняла глаза, все это время она боялась сделать это. Неловкость — вот, что сковывало ее. — Станцуешь? — спросил Розье. — Что, прости? — переспросила Ванити. — Здесь так скучно, да и, к тому же, все студенты дома Слизерин должны быть отменными танцорами, — все так же сдержанно сказал он. Но какая ему с этого выгода? Разбавить скуку? В глазах мелькнул интерес.       Эмма протянула ладонь, вложив ее в руку Арманда. В его объятиях было спокойно, хоть и сердце каждый раз норовило выскочить из груди. Она слегка поскользнулась на паркетном полу, но Арманд с готовностью подхватил ее, будто она была пушинкой в его руках. И в этот момент, казалось, не существовало ничего. Какая девушка не захочет покружиться под медленную приятную музыку с высоким галантным юношей, вверяя себя его сильным рукам?       На них смотрели. Смотрели те, кому всю свою жизнь завидовала Эмма, а теперь, похоже, настал их черед. Лицо Арманда не выражало ничего, но, кажется, это лишь очередная маска. Арманд перестал тихо и спокойно выговаривать счет, и все, кажется, вернулось в свое русло, а рядом появился их болтливый однокурсник Редж. Он говорил о чем-то, что сейчас почти не вспомнить. — Нельзя же постоянно стоять с таким лицом, будто тебе на все наплевать? — сказал Редж, обращаясь к Арманду. — А ты, Эмма… — и только он начал говорить, как Эмма ответила: — Простите, но, кажется, меня зовут, — так она спешно сбежала, потому что ей было страшно продолжать находиться рядом с Розье, ведь любовь — это отрава, а отравиться — значит умереть.»       Я пугалась мыслей о том дне, но не могла отрицать, что это стало одним из основных воспоминаний об Арманде. Тогда мы просто разговаривали, как сокурсники, которым нечего было делать, и кружились под музыку вместе, тоже просто как сокурсники. Сейчас, по прошествии времени, я могла бы поспорить, что в тот момент Арманд, возможно, был очарован, но, увы, мимолетно. Хотя… Недавно я наткнулась на одну очень интересную мысль в книге: «Влюбленный человек подстраивает в своей голове мысли таким образом, чтобы казалось, что предмет его или ее воздыхания тоже не равнодушен». Никогда не думала, что в книге по подробному зельеварению найдется нечто подобное, но в разделе об Амортенции очень много сказано: о чувствах и о том, как отличить истину от лжи. Ложь самому себе — страшнее лжи окружающим.