Лживые

      Бывало ли, что ваше тело лгало вам? Из-за волнения или произвольно делало то, что вы делать не хотите? Совершало лживые поступки?       Вокруг Хогвартса все продолжало холодать. Я ждала снега как никогда — грязь и слякоть уже порядком поднадоели, их итак было предостаточно в моей душе, я увязла в них по пояс. Когда школу окутывал туман, такой, как сейчас — пугающий звенящей тишиной, я куталась в теплую клетчатую мантию и гуляла по окрестностям, вдыхая трещащий от мороза воздух и разряжая разум от гадких мыслей, тревожащих душу.       Где-то со стороны Северной башни послышался глухой хлопок, такой, если бы что-то крупное упало с огромной высоты, и это точно была не трансгрессия. Я оцепенела, кровь остановила свой бег и застыла в жилах. Стоит ли возвращаться? Ведь непременно ясно, случилось что-то плохое, это чувствовало сердце. «Может, это был хлопок заклинания?» — успокаивала я себя, но сама знала — нет, заклинания не издают таких звуков. Становилось все страшнее, холод сильнее окутывал меня с головы до ног, губы синели. Тревога зародилась где-то внутри, сворачиваясь в клубок. Но все же я пересилила себя и решила вернуться в замок. Пока я шла, то все сильнее ощущала этот запах, пахло смертью, я ни с чем не перепутаю этот аромат, который чуешь душой. В детстве на моих глазах одновременно умерло много людей, мне было девять. С тех пор мне казалось, что Смерть неотступно преследует меня, она крадется по пятам, простирая ко мне свои костлявые руки, я будто слышу ее дыхание за спиной, и нас разделяют миллиметры…       Люди. Их много, так много, что, подойдя ближе, ты утопаешь в море человеческих взглядов, движений, всхлипов и печальных, полных тупой боли вздохов. Туман все еще стелился по промерзшей земле, я начинала подозревать — это моих рук дело. Просто непроизвольная магия… Когда ты испытываешь волнение, волшебство выходит из-под контроля, моя магия проявляется туманом. Хотя бы я не поджигаю все, что вижу, как Кларк Аббот. Утро. Маленькие лужицы покрыты тонкой серебряной паутиной, сотканной изо льда. — Что с ним? Жив? — звучат вопросы вокруг.       О ком они? О ком эти вопросы? О ком эти немые стоны, прощальные взгляды? О ком?       О нем.       На выжженной траве лежит тело. Не дышит. Не двигается. Мертв? Мертв. На шее галстук — слизеринский галстук… Ткань отливает серебром. Глаза открыты, теперь этот взгляд станет безмолвным преследователем ночами. Взгляд мертвеца. Что тебя сгубило? Я знаю его, это брат Люсинды, моей однокурсницы. Что сгубило тебя, Карлус? Неужели ты сам сбросился с Северной башни? Как ты мог?       К еще теплому телу подбегает Люсинда. Толкхэлоты — чистокровная семья, для них будет тяжелым ударом гибель наследника.       Я смотрю на однокурсницу. Нет, она не плачет, на ее лице ничего не написано. Люсинда садится на землю, рядом с братом. Рукой закрывает Карлусу глаза. Один полный боли вздох. И она продолжает сидеть рядом с каменным лицом.       Это страшно. Страшно смотреть, как она прощается с братом.

***

      Жгучие ветра ноября колют шипами по коже, отпускают пощечины по лицу, шепчутся за спиной. Небо паленым свинцом нависает над головой, а воздух, морозный и плотный, стал ядом для легких. Все еще продолжалась осень, холодная, жестокая и рыдающая по ночам крупными каплями ледяного дождя.       В Хогвартсе становилось все тоскливее, уныние следовало по пятам, мне было неудобно находиться здесь, будто бы само место вытесняло меня, обстановка, люди, атмосфера.       Уроки были еще сложнее, чем я предполагала, одна нумерология чего стоит. У меня не получалось вычислять безошибочно и точно, искать скрытые послания зашифрованные в цифрах, из-за этого мне часто ставили «Т» — Тролль. Наверное, мой склад ума не подходил для долгих чертежей и вычислений, теорий вероятности. Когда я получала свой пергамент с очередным неудовлетворительным результатом, то видела, как на меня смотрят однокурсники, как на слабачку, на прокаженную неумеху. Становилось обидно. Слизеринцы, с которыми я выросла, лишь бросали пренебрежительные взгляды, Когтевранцы задирали носы, наверное, считали, что такой, как мне, не место здесь, даже Гриффиндорцы тихо хихикали, и лишь Пуффендуйцы посматривали с сочувствием, жалостью, но от этого становилось еще хуже. На свете нет вещи хуже жалости, когда тебя жалеют, это значит, ты превратился в нечто, что не достойно восхищения, в безжизненное чернильное пятно на желтом потрепанном пергаменте. Я не хотела, чтобы меня жалели, уж лучше пусть ненавидят. А ведь в прошлом году я была одной из лучших учениц на курсе. Странно, но ты замечаешь, чего достиг, только тогда, когда все потерял.       Я перестала узнавать себя, каждый раз я смотрела в зеркало и понимала: внешность все та же, но внутри что-то сломалось, щелкнуло и, кажется, уже безвозвратно. Тот стержень, который должен держать тебя в равновесии, исчез. От этого хотелось кричать, метать заклинаниями, плакать и биться в истерике, но осталась только горькая грусть и безумная апатия. Вот что осталось от прежней меня, и теперь я пыталась понять, что я теперь?       Верить, что когда-то я была совсем другой, помогало совсем немногое: колдографии с мамой, где наши волосы абсолютно одинаково отливают багрянцем — бордовый отлив, «немного не хватило до медного», — усмехался отец. Это досталось мне, как и маме, вместе с кровью, старый генетический сбой; чего-то недоставало в структуре волос? Или, наоборот, они были перенасыщены? Я уже не помню, но, так или иначе, это было отличительной особенностью семьи, в которой родилась моя мать, уже семь поколений. Шрам на левой ноге тоже напоминал, что я это я. Вот, пожалуй, и все.       Постепенно я стала привыкать к новому обществу и наконец смогла смириться, со всем, что происходило вокруг. Мое чувство одиночества понемногу отступало благодаря новой подруге, хотя дружбой это не назовешь, мы просто перебрасывались парочкой фраз между уроками, а иногда садились за одну парту на заклинаниях. Лучшая подруга Маджент перешла на домашнее обучение, и теперь ей не с кем было дружить; она была отличной девчонкой, постоянно поддерживала разговор на любую тему, расспрашивала меня о разных безделушках, мы часто смеялись и веселились вместе, и иногда мне казалось, что она не со Слизерина, а с дружелюбного Пуффендуя. Я надеялась, что позднее наше «хорошие знакомые» превратится в «добрые друзья».       Когда за окнами начал кружить первый снег, мы с Маджент готовили совместную работу об архитектуре современных зданий магической постройки в Румынии. Три дня в библиотеке не прошли даром, и мы приготовили отличный доклад. Профессор Бинс пригласил нас к доске, волнение охватило меня, но я научилась его подавлять, во всяком случае, в голосе.       Я начала читать первую часть своего рассказа и вдруг почувствовала буквально кожей, что на меня кто-то уставился. Я не обратила внимания, мало ли кто может смотреть на выступающих. Но это повторилось. Я подняла глаза. Это был Арманд, он смотрел на меня с нахальной улыбкой, будто ему нравилось меня провоцировать, я посмотрела в ответ, но он не отвел взгляда. Хотелось сказать, что с его-то воспитанием нужно знать, что неприлично пялиться в упор. Так прошла минута, я смотрела на него, а он на меня, глаза в глаза, мы выжидали, кто первый падет от стеснения и отведет взгляд. Маджент Фоули тихонько толкнула меня и спросила, не начать ли ей читать свою часть, я ответила, что я еще не закончила свой рассказ. Она еще раз подтолкнула меня плечом и кашлянула в кулак, привлекая мое внимание. И тут я поняла, что все еще стою у доски и пялюсь на Розье. Наверное, со стороны это выглядело, будто я им залюбовалась. Стало неимоверно стыдно, все захихикали, до конца выступления я не поднимала глаза от пергамента. Весь следующий вечер я провела в комнате, раздумывая, какие слухи обо мне поползут. В голове в огромный клубок путались мысли и будто на повторе звучали слова Арманда, которые он сказал после урока: — Ну что, Эмма, залюбовалась мной? — он хотел меня смутить и, упершись плечом о стену, наблюдал за моей реакцией. Я собрала себя в руки, стараясь изо всех сил не выдать своего смущения, и, пародируя его нахальный тон, проговорила: — Мне казалось, это ты залюбовался мной, — после этого я постаралась как можно быстрее выйти из кабинета.       Внутри царила буря и беспорядок, я не знала, что делать и куда бежать, в голове даже промелькнула мысль сбежать в Запретный лес навсегда. Это стало моим самым лживым поступком, потому что я сама непроизвольно втянула себя в эту трясину. Было трудно переживать это одной, в своих мыслях, но я не могла ни с кем поделиться, я никому не доверяла и вряд ли когда-то доверюсь.       Первой заповедью Слизерина было — «Никому и никогда не доверяй, ибо тебя может обмануть даже самый близкий». На нашем факультете об этом все знали, наверное поэтому здесь почти каждый изучает легилименцию — нельзя пускать никого к себе в душу, нельзя доверять никому свои мысли, нельзя надеяться, что кто-то сохранит твои тайны.