Umbra Mea (Моя Тень)

      Вот уже несколько недель он приходит в их сад — человек, который всё ещё остаётся загадкой для Триши. Вроде бы знает она, что зовут его сэром Шурфом и что он лучший друг Макса, о котором он столько рассказывает, что хоть книгу пиши. Да и рассказов, услышанных от них двоих — Макса и Шурфа, то есть, — вполне хватит на целую, как её… Эн-ци-кло-пе-дию. Слово из другого Мира чересчур громоздкое и очень… Очень подходит этому странному человеку. Высокий худой мужчина в просторном белом одеянии, такой строгий и незыблемый, вот только спокойствия в нём… Триша не понимает таких вещей, но чувствует: это как неподвижность натянутой до отказа струны. Заденешь её посильнее — и она запоёт. Правда, задеть таинственного гостя не удавалось ещё никому, разве что самому Максу, который, кажется, сам словно ключ от запертых дверей.       Триша зябко передёргивает плечами и держит нос по ветру. От каких дверей? Туда, в бесконечность?..       Вот наконец наступает тот долгожданный вечер, когда случается нечто. Значит, нужно готовить кофе по старинному рецепту, значит, с пирогом нужно особенно постараться. Франк заговорщицки подмигивает с крыльца и уходит в дом. Так и есть. Свершилось. Сегодня будет История.       Таинственный гость берёт в руки блестящую трубку, предложенную Франком, и неторопливо раскуривает её. Хозяин кофейни нарочно суетится у плиты, будто вовсе и не заинтересован будущим рассказом, однако Триша (уж на что даны зоркие кошачьи глаза!) прекрасно видит его нетерпение и недоумевает: что же это за история такая? Обычно Франк держится очень спокойно, даже отстраненно, а тут на тебе, чуть ли не подпрыгивает! Ну, дела! Триша чувствует, как шерсть на спине потихоньку встаёт дыбом, хоть сейчас она и не кошка вовсе, а вполне себе человек. Забраться бы на колени к этому дяденьке в белом, замурлыкать, чтобы начал поскорее, но стыдно: больно уж строгий.       — Я тяну не из личной зловредности, — замечает Шурф, улыбаясь краешком губ. — Просто пытаюсь собраться с мыслями, дабы воспроизвести историю во всей её полноте и избежать ошибок. Как известно, даже мелкие ошибки приводят к ложному пониманию, а мне хотелось бы до конца разобраться…       — Неужто ты в чём-то ещё не разобрался, дружище? — усмехается Макс, отхлёбывая кофе уже из третьей кружки. Его так и распирает от любопытства.       — Разумеется, Макс, даже для меня на свете есть множество непостижимых вещей. Взять твой город, к примеру… — Шурф укоризненно смотрит на Вершителя, толкнувшего его под столом коленкой, чтобы прервать начавшуюся было лекцию. — Ну что ж… То, о чём я собираюсь вам рассказать, произошло в те дни, когда я ещё носил Мантию Смерти… — его затуманенный взгляд устремляется в неведомую даль, навеянную сладким трубочным дымом. Франк незаметно ставит на стол песочные часы, и время замирает.       Да, в те дни я уже состоял на службе у небезызвестного сэра Джуффина Халли, который не переставал радоваться моим успехам. Радовали его, впрочем, не столько мои успехи в магии (полагаю, он видел во мне непрекращающееся стремление к совершенству и решил, что в этом вопросе учитель мне не требуется), сколько моё продвижение в самопознании. Как вы помните, мне через многое пришлось пройти, прежде чем я отсёк от своего сознания Безумного Рыбника. Ещё долго произошедшая метаморфоза напоминала о себе, хотя внешне я пытался это скрыть. Тем не менее, скрыть что-либо от глаз сэра Джуффина было практически невозможно.       — Я вижу, ты по-прежнему жаждешь обрести знания, которые тебе не под силу, — как-то раз шутливо заметил мой начальник, когда я в перерыве между бумажной работой зашёл к нему в кабинет. Мне хватило стойкости духа, чтобы не подавиться камрой и сохранить невозмутимость, однако внутренне я был уязвлён: дня не проходило, чтобы меня не посещала мысль о поиске могущества. Несмотря на то, что Хумгат полностью изменил мою суть, мысль о победе над смертью нет-нет да посещала меня. И, как ни странно, занимала мой рассудок, хоть и была признана бессмысленной. Я всё ещё хотел знать. Такой уж я человек: мне не обязательно обладать всеми на свете тайнами. Но иметь к ним ключи — к этому я всегда буду стремиться.       — Кто ищет, тот всегда найдёт, — тем временем разглагольствовал шеф. — Особенно тот, кто обладает колоссальным, я бы даже сказал, неприличным могуществом… — он как-то странно взглянул на меня и принялся набивать трубку. Я выдержал эту пытку молчанием, мысленно считая до ста, отмеряя вдохи и выдохи.       — Сэр Шурф, ну что ты уставился на меня, словно на диковинную книгу из Орденской библиотеки? — сварливым тоном поинтересовался сэр Халли. — На все вопросы знает ответ только один человек. Это ты сам. А теперь, будь добр, убавь серьёзности на своём лице и пройдись по улицам. Гляди, какая прекрасная погода!       Уж не знаю, было ли его указание инструкцией. Я-то понимал, что Джуффин видит меня насквозь со всеми моими метаниями, поэтому любой совет следовало принимать к сведению. Прикинув в уме объём выполненной за день работы, я решил, что на сегодня сделано вполне достаточно, поэтому немедленно ретировался Тёмным Путём и оказался на окраине Ехо, на узкой улочке Кривых Колец. Не знаю уж, откуда взялось такое странное название — никакими историческими данными о наличии колец в этой части города я не располагал. Зато здесь росли огромные раскидистые деревья вахари, почти закрывая своими ветвями жилые дворики — магия, не иначе, и заборов не нужно. В их тени мне всегда думалось особенно хорошо.       Получасовая неторопливая прогулка возымела действие: мне пришло в голову одно древнее заклинание, которое позволяло колдуну связаться с собственной Тенью.       Действительно, как столь простая идея не посещала меня раньше? Если кто и знал ответы на мои вопросы, так это моя Тень, та непостижимая часть моего магического существа, о которой я знал лишь по рассказам учителей. Говорят, именно связь Тени и колдуна позволяет магии течь и проявляться в Мире, и именно от могущества таинственного двойника зависят способности мага. Истории известен лишь один колдун, лично знакомый со своей Тенью, — легендарный король Мёнин, давным-давно покинувший наш Мир и не способный рассказать о своём уникальном опыте.       Всё-таки в те времена я ещё не был столь уравновешенным. Сегодня подобная мысль показалась бы мне ребяческой, однако тогда я всерьёз задумался над тем, как же осуществить колдовство. Проблема заключалась лишь в сложности исполнения. И дело было вовсе не в том, что нужные ингредиенты для вспомогательного магического состава придется искать на трёх континентах. А в том, что заклинание срабатывает только раз в тысячу лет, в определённый день, когда случается Парад Семи Лун. Вероятность того, что я застану этот день, была столь ничтожна, что я чуть не отказался от своей затеи. Однако придя домой и осуществив необходимые измерения и подсчёты, я обнаружил, что нужный день приходится как раз на завтра.       Не буду описывать, каким образом я раздобыл необходимые элементы. Скажу только, что мне пришлось изменять внешность полдюжины раз, и я настолько измотался ходить Тёмным Путём, что под конец обнаружил себя на морском побережье у одного из малых городов Чирухты и уснул прямо в голубых песках, окружённый поющими кустами купиманы. Я видел странные сны, в которых мне удавалось поймать за руку женщину в чёрном, прятавшую от меня своё лицо. По пробуждении я сразу же отправился домой, запер Большим Заклинанием Отторжения все окна и двери и приступил к работе.       Сначала нужно было сварить зелье. Нет смысла вдаваться в подробности — процесс его приготовления длительный и кропотливый, малейшая ошибка может привести к гибели мага. Поэтому я постоянно сверялся с инструкциями, которые специально переписал из древней рукописи, позаимствованной в библиотеке Ордена Семилистника с помощью Магии Отпечатков — так можно полностью перенести явный и скрытый смысл написанного из одного документа в другой. Закончив ритуал, я испепелил пергамент. В результате моих действий в алхимическом котелке образовалась кристально чистая вода. Поверхность её была прозрачной и неподвижной, и когда я прочитал над ней сложное заклинание, состоящее из нескольких особых песен, которые нужно петь непрерывно и обязательно с закрытыми глазами, вода превратилась в зеркало.

***

      Вечер явно затянулся. Официантки снуют туда-сюда, назойливо мельтеша перед глазами. Музыка, льющаяся из динамиков под потолком, кажется чересчур навязчивой. От неё начинает болеть голова.       — Может быть, приляжешь? — тихо говорит Чарли на ухо жене. Та сонно кивает. В отеле двадцатью этажами выше давно уже ждут роскошные апартаменты. На вкус Чарли, немного чересчур...       — Не хочешь присоединиться?       — Я ещё немного посижу… Перед парнями неудобно… — он виновато глядит на Ширли. Та улыбается: всё нормально. Она всё понимает. Слишком хорошо, пожалуй.       Чарли многое отдал бы за уютный гостиничный номер и мягкую кровать, в которой в кои-то веки он будет не один — обычно ему приходится делить временное жильё только с самим собой, и именно поэтому вечера и особенно ночи в гастрольных турне наводят такую тоску.       Однако сегодня, в его день рождения, что-то не дает ему покоя. Какое-то щемящее чувство незавершенности, будто у него есть ещё важное дело (господи, сколько их осталось, в его-то годы?!). Чарли, прищурившись, смотрит на бутылку красного вина десятилетней выдержки, которая по случаю торжества была поставлена на стол самим шеф-поваром. Уоттс уже давно не пьет больше пары бокалов за компанию — не столько из-за опасений за свое здоровье, сколько из принципа. Уж слишком он хорошо помнит те несколько лет, когда он буквально не просыхал. Ощущение опустошения после пьянки выводило его из себя сильнее, чем все закидоны Джаггера, вместе взятые. И особенно тот взгляд Ширли, когда она встречала его на пороге дома после очередного изнурительного тура и видела его чересчур невинные глаза… Чарли до сих пор краснеет при воспоминании об этом.       Однако теперь ему почему-то хочется хорошенько надраться, как в молодости. И желательно, чтобы рядом кто-то был.       Гости тем временем разбрелись кто куда. За столом остались только Ронни Вуд, заговорщицки шепчущийся о чем-то со своей молоденькой женой, да Кит Ричардс, со скучающим видом наигрывающий ностальгический блюз на расстроенной шестиструнке. Молодая парочка весело хихикает, а матерый гитарист явно грустит.       Тут за дверью слышится громкий смех и звуки бессвязного разговора — это Мик Джаггер возвращается за стол с толпой каких-то девушек, по виду напоминающих пистоловских группиз. А ведь вечер начинался так хорошо — знакомые ребята из джаз-бэнда играли вещи Чарли Паркера и Мадди Уотерса, а Бернард Фаулер пел, как в старые добрые времена. Но постепенно тихая атмосфера исчезла, и дорогой ресторан стал напоминать захудалую пивнушку где-то на окраине Йоркшира.       — Может быть, выйдем? — торопливо шепчет Чарли на ухо Киту. И Ричардс мгновенно всё понимает — так между ними всегда было, эта ясность с полуслова. Мужчины выбираются из-за стола и покидают банкетный зал в тот момент, когда с другой стороны врывается подвыпившая толпа.       — Эй, а почему никто не танцует?! — слышен недовольный голос Мика, однако между ними уже массивная дверь со стеклянной вставкой в виде ракушки. Это подсобное помещение, в котором (вот, удача!) находится запасной выход. Кит и Чарли внезапно оказываются под светлым июньским небом, усыпанным яркими звёздами. На улице довольно зябко, несмотря на то, что уже второй день лета, и Уоттс мимолётом жалеет, что оставил пиджак на стуле: пронизывающий ветер быстро пробирается под тонкую рубашку. Однако Ричардс вынимает из пиджака позвякивающие ключи:       — Пошли, тут моя машина недалеко…       И Чарли испытывает бесконечную благодарность другу, когда они плюхаются на переднее сиденье кричаще-навороченного «Ламборджини», который Кит взял покататься у одного своего знакомого в обмен на небольшой джем-сейшн у него дома. Потому что, как ни крути, отмечать окончание дня рождения на заднем дворе ресторана, пусть даже самого крутого — не лучшая идея. А тут гитарист жестом фокусника достаёт из-под полы пиджака ту самую бутылку коллекционного красного, и Чарли понимает: всё наконец-то полностью встало на свои места.       — Мы ведь так и не выпили нормально за тебя, старик… — Кит с хлопком выдирает пробку и отпивает из горла. Совершенно бескультурный жест, но как ему идёт, боже мой! Чарли с удовольствием перенимает эстафету и делает глоток. Приятная терпкая сладость наполняет рот, хмель слегка отдаёт в голову, но это даже неплохо: он наконец-то расслабляется.       — В мои годы остаётся довольствоваться «Спрайтом», — ворчит для порядка барабанщик. Кит смеётся и хлопает его по худому плечу. Сейчас его друг снова в любимом пиратском образе.       — Не хочу тебя расстраивать, но до завязки ты был куда веселее, старина! Уоттс улыбается краешками губ и отбирает у него бутылку. Вино с каждым глотком кажется слаще, и вместе с опьянением всплывает старая память: лихие восьмидесятые, гастроли, девочки…       — Особенно ты был хорош в тот день, когда ты чуть не отправил Мика на тот свет, — ухмыляется Ричардс. — До сих пор, как вспомню, аж мурашки по коже. Пять утра, ты стоишь на пороге в том грёбаном смокинге и ботинках, мать твою!       Чарли болезненно морщится.       — Мне столько раз рассказывали эту историю, но я ничего не помню о том дне. Неужели я правда был так ужасен?       — И не говори, — Кит кивает. — Ты был так ужасен, что Джаггер до сих пор стонет во сне, когда вспоминает… Да что с тобой такое? — он взволнованно смотрит на ударника, который начинает растирать пальцами виски.       — Ничего, просто… — Чарли быстро поднимает глаза и так же быстро отводит. Затем как-то виновато спрашивает: — Кит, ты умеешь хранить секреты?       — Ты не первый день меня знаешь, — гитарист старается говорить спокойно, но его неожиданно пробирает тревога. — Во мне как в сейфе.       — Тогда слушай… — Чарли теперь уже пристально разглядывает свои колени и руки, беспокойно перебирающие складки на брюках. — Дело в том, что Мика ударил не я.       Кит слушает, и с каждой минутой в нём нарастает растерянность. Хмель мигом выветривается из головы. Чарли, то и дело вздыхая, начинает рассказывать про тот мрачный период в своей жизни, когда подсел на вещества. Сам Ричардс помнит те годы довольно сумбурно — слишком много всего происходило тогда, слишком много идей витало в его голове. Тогда он не был достаточно внимателен к своему другу, но теперь, задним числом, Кит понимает, что кое-что тогда действительно было не так.       — Дело в том, что после очередной дозы я… В общем, я проснулся в другом мире.