Бесявый

      Открыв глаза, я тупо уставился в обшарпанный в кое-каких местах потолок. По углам висела паутина, которую никто не сметал уже, наверное, пятый год подряд. Скосив глаза вбок, на стене рядом заметил виновника этого беспорядка - маленького паучка с метровыми лапками.       С каменной рожей медленно подняв ладонь, резко прихлопнул паучка, размазывая его тушку по стене. Отняв руку от стены, критически присмотрелся к своей испачканной коже. - Фу, блять, - поморщившись, вытер я руку об одеяло и, откинув его, опустил ноги на пол.       Почесав голый живот, я прислушался. За стеной слабо угадывалась мелодия одной из иностранных сопливых песен, которые так любил напевать и слушать Миша. Я же всю эту муть терпеть не мог, отдавая дань исключительно отечественным исполнителям.       Фыркнув, я поднялся и, потянувшись, вышел из своей комнаты, по пути в туалет громко и раздраженно задолбил в закрытую дверь в спальню брата, хрипло со сна закричав: - Выруби свое говно! - Ян, твою мать, - сердито шикнула на меня пышная женщина с круглым недовольным лицом, моя же мать, замахнувшись расческой. - Прекращай с утра горланить! - А че он, - возмущенно буркнул я, шаркая босыми пятками в сторону туалета.       Там, отлив и коротко почистив зубы щеткой брата просто потому, что моя завалилась за стиральную машинку, я вышел такой же взъерошенный и сонный. Мама у зеркала уже успела сменить старый домашний халат на выходную одежду. Впрочем, кофту она на свое необъятное тело еще не успела натянуть, крася губы у зеркала в одном лифчике, юбке и колготках. - Мам! - резко выдохнул я, морщась и смотря куда угодно, кроме нее. - Что? - нахмурилась та, кидая на меня ядовитый взгляд через зеркало. - Матери родной стесняешься?       Решив промолчать, я только глаза закатил и утопал на маленькую кухню, на ходу подтягивая трусы. - Ты на работу идешь сегодня? - крикнула женщина из коридора. - Не, - отозвался я, запихивая в рот сооруженный на скорую руку бутерброд. - Выходной. - Здорово, - откликнулась мама, выглядывая ко мне уже полностью одетой. - Зайдешь к отцу, помочь ему там надо с чем-то.       Прикрыв глаза, я сделал глоток холодного чая, без энтузиазма скривившись: - Пусть Мишаня поможет. - Он занят, - коротко пожала плечами женщина, допивая свой оставленный кофе. - Да бля, - выдохнул я, безрадостно колупая ногтем поверхность стола. - Ян, - одарила мама меня укоризненным взглядом.       В принципе, я начал ругаться матом при ней, наверное, лет с двенадцати, но если сначала родительница любовно одаривала меня воспитательными подзатыльниками, то сквозь время все скатилось только до одергивания.       Словно услышав, о ком речь, в дверях кухни появился Мишаня. Встревоженно пялясь на нас, он заправил волосы за ухо и вместо приветствия поинтересовался: - Как я выгляжу?       Я одарил брата оценивающим взглядом, после чего вынес вердикт: - Как пидорас.       Поймав два возмущенных пристальных взгляда, пожал плечами и саркастически поправился: - Ну как пидораска. - Ян! - на этот раз подзатыльник я все же отхватил, отчего чай, которого я хлебнул, полился изо рта, заливая единственные чистые трусы.       Нет, ну правда. Раньше Мишаня был нормальным мужиком. Под тридцать, голубоглазый красавец-парень в самом расцвете сил, глубокий голос, накачанные руки, волосня под мышками и все такое прочее. Ну может ростом чуть не вышел, хрен с ним.       А потом Мишаня укатил в столицу на полтора года, а когда вернулся, оказалось, что он уже не Миша, а Маша.       Покрашенные отросшие волосы, косметика на роже, выщипанные брови, везде брито-гладко, юбки, накладные ногти. Он сильно похудел и обзавелся силиконовыми сиськами.       В общем, охренели мы тогда окончательно и бесповоротно, мать устроила скандал и не пускала его домой два месяца, и Мише пришлось жить вместе с отцом, который, на удивление, к изменению гендера старшего сына отнесся весьма похерестично. А потом она его простила и приняла обратно.       Но я-то, сука, не принял.       И хотя, конечно, отношения между нами уже значительно улучшились с того момента, когда я впервые увидел Мишу Машей, я все еще игнорировал его новую сущность и сучился при каждом удобном случае.       И ладно, хрен с ним, если бы Миша просто решил поиграться и обзавестись двумя упругими подружками, так он же, мразь, мужиков домой водил. Наверное, я еще мог бы как-то смириться с тем, что брат мой либо трансвестит поганый, либо защекан (я не раз подозревал его в чем-то подобным), но он же оказался ссанным гибридом.       В общем, абзац.       Пришлось, конечно, скрепя душу с сердцем, смириться всей семье, хотя я твердо был уверен, что если не мама, так папаша уж точно промоет Мишане мозги, но, видимо, только меня одного волновало, кого ебет мой брат. Вернее, кто ебет его.       Поморщившись, я зыркнул на маму, которая хмуро пялилась на меня, вызывая такси. Миша торчал тут же, включая электрический чайник. Когда он, оправив свои стильные шмотки, повернулся ко мне, взъерошенному и с мокрым пятном на трусах, я хмыкнул: - Куда намылился-то?       Миша коротко поморщился, но промолчал. Раньше он до хрипоты спорил со мной, что теперь он это она и не Миша, а Маша, но я упрямо продолжал обращаться к брату исключительно в мужском роде, аргументируя тем, что хрен между ног у него очень даже мужской, и Мишаня плюнул.       Сев напротив, он осторожно, стараясь не смазать помаду, откусил намазанный плавленным сыром батон. Поймав мой взгляд, он, забывшись, ответил своим обычным мужицким голосом: - Ты тупой? Я тебе двести раз сказал, что у Полины свадьба. - Ты че, подружка невесты? - издевательски посмотрел я на брата. - Отъебись, - фыркнул он, отчего крошка вместе со слюной из его рта прилетела мне прямо в морду. - Прекратите оба, - рявкнула мама, целуя в щечку меня, а потом и Мишу, продолжив таким же раздраженным голосом: - И дверь за мной закройте, я пошла. Ян, к отцу зайти не забудь. - Пусть Федос к нему зайдет, - заныл я. - Ян! - гаркнула мама уже в коридоре, и я, насупившись, проводил взглядом Мишу, который только плечами пожал.       Не представляю, почему у бати целых три отпрыска, а шпыняют всегда меня.       Покончив с завтраком, я оставил Мишу одного стучать наманикюренными пальчиками по дисплею телефона. Оказавшись у себя в комнате, плюхнулся обратно на разворошенную кровать, уставившись в незашторенное окно.       Наверное, мне должно было быть стыдно, что в свои двадцать три я до сих пор жил с мамой, но ведь Миша тоже живет с ней, хотя ему скоро двадцать девять стукнет. По крайней мере, у меня была своя комната, в которой мама прекратила наводить порядок уже лет шесть назад, заявив, что в своей пещере я сам себе домработник.       Это было удобно, потому что никто больше не шарил в моих вещах и не зудел, что мне следует сделать уборку, перестановку или еще какую хренотень. А быстро распространившаяся свалка меня не смущала. Хотя я бы не отказался от ремонта: штукатурка на потолке кое-где облупилась, а обои где-то отклеились, где-то я случайно сам оторвал часть.       Миша суетился за закрытой дверью, и я, поняв, что при шуме уснуть снова не смогу, со вздохом поднялся на ноги в очередной раз. Послонявшись по комнате, вытащил из вороха одежды спортивки, натянул на себя старый Мишанин бордовый свитер, который тот отдал мне, когда стал Машей.       Выйдя из комнаты, я столкнулся с братом. Тот, вздернув бровь, кинул на меня снисходительный взгляд. - Ну ты и икона стиля, - хмыкнул он. - Носки с сандалями не забудь. - Иди в жопу, - отмахнулся я.       Меня, по сути, не волновали тряпки, и я действительно мог выйти на улицу в носках с сандалиями. Впрочем, дизайнерская Мишина шмотка с моими спортивками смотрелась не настолько плохо.       Брат хмыкнул, оккупировав зеркало, где поправлял макияж, заново нанося помаду, и я, потоптавшись рядом, буркнул: - Эта дура реально выходит замуж?       Я ненавидел эту суку.       Миша подружился с ней после того, как отбросил свое старое мужское прошлое, и если хоть кто-то и был хуже этой стервы, то только сам сатана. Полина работала вместе с моим братом в топовом салоне красоты, была напыщенной курицей с вечно надутыми губами и кривыми ногами. Иногда она появлялась у нас дома, и тогда Полина косилась на меня с явным отвращением и пророчила, что я либо снаркоманюсь и сдохну в подворотне, либо отращу пузо и захлебнусь пивасом у телевизора. А при первой нашей встрече она вообще, только едва взглянув на меня, в полной тишине сразу окличила меня лаконичным: - Хуебес.       Ненавидел я ее, в общем, всем сердцем.       Миша, не понаслышке зная о наших распрях с его подругой, закатил глаза. - Ты не поверишь, но да. - Я думал, ты шутил, - булькнул я, вставая на носочки, чтобы через плечо Миши взглянуть на свое отражение. - Кто этот суицидник? - Павел. Ты его не знаешь. Наш начальник, - чмокнул Миша губами.       Я покосился на брата, но, помолчав, не удержался от саркастичного: - Надо было тебе раньше ему насосать, может, тоже замуж взяли бы.       Миша больше не дрался. Он теперь просто отвешивал оплеуху, причем сознательно мазал каждый раз, попадая по уху.       Вот и сейчас, смачно влепив мне, он молча ушел к себе в комнату. - Ай, сука, - обиженно выплюнул я, схватившись за покрасневшее тут же ухо и желчно уставился в сторону закрывшейся двери.       Тоже мне, принцесса.       Дома я проторчал еще, наверное, минут сорок, дождался, пока Миша окончательно свалит до самого утра, и уперся вслед за ним. Нацепив на себя тапочки, я широко зевнул, захлопнув за собой дверь. Засунув ключи в карман спортивок, спустился на два этажа ниже и постучался в железную черную дверь, гадая, что опять понадобилось бате и насколько я там пропаду.       Мой папаша - это отдельная история. Он человек любвеобильный, тонкая натура, местный малоизвестный художник. Не знаю, что в нем нашла мама (или наоборот), но после двадцати лет совместной жизни они, слишком разные по сути люди, развелись и разошлись, как в море корабли.       Недалеко, правда.       Батя вместе со своими мольбертами, кисточками и натурщицами съехал на два этажа вниз в двухкомнатную квартиру, где жил до сих пор. С матерью они больше друг друга не ненавидели, видимо, поостыв, и даже разговаривали, но все равно вели себя как дети малые.       Жить вместе они, может, больше не могли, но чувства друг к другу - или привязанность, черт его знает - у них до конца не утихли, и мама взрывалась каждый раз, как прознавала, что у бати снова валялась в квартире какая-то голая баба. Назло ему мать водила домой мужиков, с которыми, впрочем, долго не водилась.       Больше всех страдал я, потому что батя жил пусть и рядом, но отдельной свободной жизнью, а я смотрел на своего брата с сиськами и терпел нескончаемый поток мужиков. Иногда, не вытерпев, убегал к папаше, который всегда позволял оставаться у себя (особенно когда я был бухой в зюзю и не мог осилить еще два лестничных пролета), но у него едва ли было лучше.       Я вообще не понимал своего отца, потому что он был каким-то сверхразумом со своими этими заморчками вроде музы или вдохновения, а я просто хотел пехнуться с Лизкой из соседнего подъезда.       Дверь открылась почти сразу. Увидев Федоса, я удивленно наморщил лоб: - Привет, мелкий. Ты тоже тут? - Привет, - кивнул тот, пропуская меня. - Еды привез ему.       Я хмыкнул.       Федос был моим сводным братом. Батя хоть и ценил все возвышенные чувства, по этой же причине был человеком, как я уже говорил, любвеобильным, и с одной из натурщиц забабахал двенадцать лет назад еще одного пацана. В общем-то, когда мама узнала о ребенке папаши на стороне, то и подала на развод с ним.       Мне Федос, в принципе, нравился, и, хоть я и познакомился с ним всего года четыре назад, по праву считал его своим младшим братом. Он сильно был похож на отца: такой же кучерявый, голубоглазый и неглупый парень. Федя частенько ошивался здесь, в батиной квартире, и иногда я тусовался вместе с ним, пытаясь помочь с уроками или вытаскивая куда-нибудь на улицу. - Где батя? - скидывая тапочки, выглянул я из коридора. - Спит, - коротко отозвался Федя. - У него похмелье.       Заметив на диване тощего храпящего мужчину с козьей бородкой и с заметной сединой в светлых волосах, я фыркнул. Рядом с диваном валялись пустые бутылки из-под водки, сильно воняло перегаром. - Давно здесь? - обратился я к Федосу, который повел меня на кухню.       Тот пожал плечами. - Да нет, недавно зашел. - Ну и вонь тут, пиздец, - поморщился я, открывая настежь окно, после чего обернулся к Федьке. - Миша, кстати, на свадьбу к мымре своей свалил. Погнали в приставку порубимся в его комнате? - Пошли, - приободрился пацан, сваливая грязную тарелку, из которой, видимо, только что поел, в раковину. - Кстати, - вспомнил я уже в коридоре, наблюдая, как Федос обувается, - ты не знаешь, что этому алкашу от меня надо было? Мамка зайти сказала. - А, - заметно смутился Федя. - Я тебе звонил, но трубку тетя Лариса подняла. Я попросил, чтобы ты зашел. Хотел показать тебе, как косяки крутить научился. - Класс, - хлопнул бодро я гордого Федоса по узкой спине. - Пошуршали, покажешь у нас.       Уже в подъезде пацан, поднимаясь по лестнице вслед за мной, хихикнул: - Тебе Мишаня опять жвачку в волосы залепил?       Я машинально провел по коротко подстриженным волосам. Мимолетно обернувшись, фыркнул: - Да ну тебя. Просто решил сменить... - защелкал я пальцами, пытаясь подобрать нужное слово, - имидж, во. - У тебя всегда имидж быдлана, - без обидняков заявил Федя, заходя в квартиру, и я, не удержавшись, пнул его под задницу. - Скажи спасибо, сопляк, что у тебя хоть один брат нормальный. Я, по крайней мере, не трансвестит какой-то.       Федя только пожал плечами, не нарываясь, и молча утопал в комнату Миши. В отличие от моей, она была светлой и чистой. На полу был мягкий бежевый ковер с толстым ворсом, большая двухспальняя кровать, которая занимала половину комнаты, была накрыта ярко-малиновым покрывалом, на стене напротив висела дорогая плазма, а на полу рядом стояла приставка. Была, конечно, еще и другая мебель, но больше меня ничего не волновало.       Плюхнувшись на кровать рядом с Федосом, я бросил ему один из джойстиков. Принюхавшись, сморщился: - Фу, опять своими бабскими духами навонял.       Федя, принюхавшись тоже, возразил: - А мне нравится.       Я недовольно уставился на пацана.       Чаще всего с Федосом торчал я, поэтому он быстро попал под мое влияние, обзавелся моими замашками, стал ругаться и вообще пошел не по той тропинке. Его мамаша часто бузила на меня и запрещала сыну заходить в нашу квартиру (где, по сути, обитала бывшая злая жена его отца, какой-то трансвестит и бандюга), но Федя все равно исправно появлялся здесь. - Че там у тебя с Кристиной, кстати? - вспомнил я минут через двадцать, успев два раза продуть Федосу в какой-то игрушке. - Ничего, - пожал тот плечами. - Пытался засосать ее, но она мне по роже дала. - Вот сука, - нахмурился я и тут же смягчился, успокоив парня: - Ну ничего, она просто ломается для вида. - Наверное, - согласился Федя и, не отрываясь от игры, вернул вопрос: - А у тебя как с Лизой? - Пока не дала, - неохотно признался я, надувшись. - Тоже ломается, - сочувственно заметил Федос. - Ага, - подтвердил я и, продув в очередной раз, со вздохом опустил джойстик и приобнял пацана за плечи. - Эх, Федос, одни мы с тобой нормальные пацаны остались, и то не дает никто. Ладно, пошли покажешь, че у тебя там с косяками.       Просияв, Федос освободился от моей руки и поднялся на ноги, уходя куда-то на кухню. Я, шмыгнув носом, отправился вслед за ним, еще не зная, что мои слова про нормальных пацанов окажутся роковыми.