Драбблы по стаки и эванстэну

С каждым лестничным пролётом он поднимается все быстрее, и все быстрее колотится сердце. У двери ключ прыгает в пальцах, не желая попадать в скважину, но самообладания пока хватает не высаживать дверь толчком плеча. В квартиру он вваливается почти задыхающийся, аккуратно опускает круглый чехол на пол, защелкивает замок и прислоняется спиной к стене, пытаясь успокоить рвущиеся из груди хрипы. Его оглушает тишиной. Совершенно мертвой тишиной пустой одинокой квартиры, где нет даже кота. И уже не важно, как громко он хрипит — можно орать, звукоизоляции отличная, так что соседей он не побеспокоит, а здесь никого кроме него и нет. Нет. И не было. Никогда не было того, к кому он так спешил. Совсем недавно. Он не кричит и не воет, сползает на пол, втягивает воздух в лёгкие с коротким рыдающим вдохом и зажимает себе рот ладонями. Орут и беснуются в одиночестве психи, а он ещё нет, он только на грани. За гранью, но признаться в этом все равно, что упасть в пропасть. Не ту, искрящуюся снегом, а темную, полную чужой и своей боли — ту? — или её изнанку. На свою изнанку, где он разбит и разломан, и тонкая плёнка новых обязательств больше не может сдержать оползающие куски. Он поверил, убедил себя в невозможном. Бак не мог вернуться к нему. С того света не возвращаются, вот только он об этом как-то забыл. Даже сыворотка бессильна перед одиночеством, и, наверное, стоит что-то сделать самому, потому что страшно представить, каких бед он может натворить, провалившись в своё безумие. Пистолет лежит в сейфе, в спальне, нужно сделать-то десяток шагов. Он почти чувствует прохладную тяжесть рукояти и гладкость спускового крючка под указательным пальцем. Десяток шагов, и все можно будет закончить. Нужно закончить, даже если он сейчас отдышится, нет никаких гарантий, что через некоторое время он снова не решит, что ему есть к кому возвращаться. Он не выдержит этого больше — сыворотка не всесильна, предел есть и у него. И нет никаких гарантий, что в следующий раз он вспомнит о пистолете, а не отправится мстить обманувшему его грезы миру. «Мститель отомстил», — броские получатся заголовки. Надо встать, до спальни всего-то десяток шагов. Встать не получается, что-то давит на плечи, а потом он чувствует под щекой тёплое мокрое плечо. И чья-то теплая рука зарывается в его волосы, наклоняя вперёд, прижимая к этому плечу, а вторая, прохладная, обнимает его за плечи. — Шшшшш, ну чего ты, Стив? Я здесь, я с тобой, — Баки не позволяет ему поднять голову, давая возможность поверить в свой запах, тепло, тяжесть ладоней. Его отпускает медленно, когда удаётся вытянуть затекшие ноги, Баки усаживается на его бедра, оказываясь ещё ближе. Они так и сидят на грязном полу у самой входной двери. Под его руками Баки, его шрамы, гладкость бионики и мягкая ткань пижамных штанов. А вот Баку досталась жёсткая джинса и шершавая кожа куртки, но тот не жалуется. — Эй, эй! — голос вытягивает из дремоты. — Пошли в постель, здесь ты спать не будешь. Боже, у него опять случился срыв, а потом он умудрился уснуть прямо на полу в коридоре. Стыдно, но облегчение от близости, от присутствия Баки пока пересиливает остальные эмоции. — Мне бы в душ, — вспоминает он с раскаянием. — К черту, завтра сходишь. Баки тянет его вверх, и он встаёт, разувается, безжалостно наступая на задники. Бак стаскивает с него куртку и подталкивает к спальне. Он не прерывает контакт ни на мгновение, отлично зная, насколько сейчас необходим. Бак всегда необходим, и, кажется, стоит это признать и перестать уже испытывать себя на прочность. Завтра, завтра он признается в чем угодно. Баки мягко опрокидывает его на постель, освобождает от пропотевшей футболки и джинсов, подталкивает выше, на подушки, возится, вытаскивая из-под него одеяло. Он почти не слышит этого, опять соскальзывая в сон, крепкий сон очень уставшего человека. Баки бесцеремонно укладывается на него, практически наползает сверху, чуть подталкивает плечом руку, чтобы устроиться удобнее, укрывает обоих. «Я с тобой, Стив», — повторяет на всякий случай и тоже засыпает.