Драбблы по стаки и эванстэну

«Господи, Стив, что ты с собой сделал? Зачем?» — Баки никогда не сможет спросить этого вслух, потому что ответ очевиден. Стиву пришлось, чтобы вытащить его, в очередной раз вытащить из дерьма, которое всю жизнь будто липло к Баки. Куда там Стиву, с его драками в поисках справедливости. Баки вечно пытался найти способ побольше заработать, только вот ему фатально в этом не везло. А чего Стиву стоили те месяцы, когда одна из богатых знакомых начала угощать Баки кокаином, лучше и не вспоминать. Так что это Баки испачкал, заразил лучшего друга в ту пахнущую дешевым бурбоном ночь, когда приполз к нему под утро, в следах яркой помады и облаке цветочных духов. Баки попрощался со Стивом. Он убеждал себя, что уже попрощался, пусть и немного скомкано из-за девушек, которые ждали его в шумной толпе. Но через час его накрыло таким темным, таким невыносимо-тоскливым предчувствие своей смерти на этой далекой чужой войне, заглушить которое можно было только бурбоном. Девушки хихикали и пили коктейли, а Баки все думал о том, что тратит последние часы дома на абсолютно чужих людей, что он погибнет, а Стив так и не узнает, как Баки любил его, что вообще кто-то любил его, кроме мамы. Что любит. Баки понял, что подыхая на другом конце мира будет дико, до слез, жалеть, что не смог признаться. Он расплатился за выпивку и проводил разочарованных подружек обратно, до галдящей и сверкающей выставки Старка, ноги сами принесли его к знакомой, в коросте старой облупившейся краски двери. Оказалось так просто уткнуться лбом в соединение чужих тонких ключиц: — Я должен кое-что сказать тебе, сопляк. Я не могу уйти на фронт, пока не скажу тебе… Стив был помятый, но совсем не сонный. Он подхватил его сползающую с головы фуражку, зарылся пальцами в волосы, взъерошил, а потом потянул вверх: — Да ты набрался, Бак. И тогда Баки его поцеловал, ткнулся губами в сомкнутые губы, притянул к себе, не особо надеясь на чудо. Стив глухо ахнул и ответил жадно, отчаянно и неумело. Они встретили рассвет на одной подушке, Стив так правильно помещался в его руках. Баки привязал его к себе еще и этой стыдной, запретной нитью. А потом Стив пришел за ним, вытащил у смерти из зубов. Он не мог не прийти, и ради Баки ему пришлось измениться. Баки знает: прежний Стив все еще заперт где-то в глубине нового безупречного тела, вот только Барнсу до него не добраться. Новая плоть намертво приросла к по-птичьи хрупкой: не достать, не расколоть этот монумент патриотизма и пропаганды, чтобы достать оттуда своего упрямца. Нечестно было бы упрекать Стива за то, что тот не захотел остаться прежним, ведь речь шла о его жизни. И смерти. Баки знает — он и сам умирал в лаборатории нацистов, но что значат эти несколько дней по сравнению с тем, как Стив задыхался от пневмонии неделями каждую зиму. Баки не упрекает друга, он отделывается дурацкими шутками, фальшивыми улыбками и не прикасается к нему, разве что случайно, с тех пор как по-настоящему разглядел. Стив принимает отчуждение как должное, даже не пробует спорить, будто и правда виноват. Он и виноват — он украл у Баки парня, которого тот любил до сердечной боли, попробовал заменить и не сумел. Баки будет прикрывать Стиву спину, иное было бы предательством. Он попытается стать ему другом. Снова.

***

Это как отражение в зеркале, почти позабытые мысли, но на этот раз в чужих глазах. Баки узнает — это горькое недоумение при виде подделки, теперь уже он изменился. Непоправимо. Даже имя было отнято, вернулось совсем недавно, так что бывший Солдат до сих пор иногда сомневается в нем. Тело и вовсе не узнать — Баки жуткий, футуристически уродливый, опасный из-за своих рефлексов и провалов в памяти. Лишь Стив с неизменным своим самоубийственным упрямством пытается его вернуть. Попытка Стива стоит Баки его чудовищной железной руки, а Стиву — положения иконы нации и свободы его друзей. На этот раз стремление вытащить Баки из передряги обходится ему слишком дорого, такого никто не стоит, а уж Бак особенно. Он пытался об этом сказать, только в огромном Стиве до сих пор живет все тот же бруклинский мальчишка. Хотя для него Капитан теперь не так уж и велик, они почти сравнялись в росте, Стив все еще немного выше, но в массивности тело Зимнего Солдата ему не уступает. Урезанное и могучее тело Зимнего Солдата — такая же приросшая к телу клетка, как и совершенное тело Капитана Америки. — Мы оба изменились, — говорит Стив, словно мысли его читает. — Мы оба стали другими. Но это все еще мы. И я все еще… Баки не дожидается конца фразы. Он чувствует все, в чем Стив хочет ему признаться, сам мог бы сказать ему то же самое: «Это все еще мы, и я все еще люблю тебя». До Стива всегда быстрее доходили такие вещи, а Баки понял вот только что. Может, помог потрепанный, измученный вид и привычные когда-то ссадины на лице Роджерса? Баки целует его, отчаянно обнимает единственной рукой. Тот отвечает, вновь не сомневаясь, вцепляется в пояс, зарывается пальцами в волосы, тянет за них, уверенно поворачивая голову Баки так, чтобы им обоим было удобнее. — Прости, — шепотом просит Бак, когда отрывается от родных губ, чтобы вдохнуть немного воздуха. — Не оставляй меня больше, тупица, — выдыхает Стив Баки в висок, замирает на долгое мгновение. Баки ничего не обещает, он не хочет солгать даже невольно, да и не до слов сейчас. Он проводит ладонью по спине Стива, там, где когда-то были выступающие камушки позвонков, а теперь крепкие мышцы, и чувствует, как Стив вздрагивает и прижимается к его ладони, совсем как когда-то. К щекам приливает кровь, а сердце пропускает удар. Стив в его руках ощущается по-другому, но все равно правильно. «Это все еще мы», — похоже на правду.