Драбблы по стаки и эванстэну

Иголки впиваются в кожу, стоит только сдвинуться хоть на долю дюйма. Стиву кажется что одна из них проткнула кожу насквозь, на тот манер, как это делают дикари, но он даже не морщится. Боль от застрявших в коже игл десятками тонких крючков цепляет его к реальности, к этому моменту, где он в продуваемой всеми сквозняками комнатушке трахается с лучшим другом. Баки приподнимается, не до конца выпуская его член, и тут же насаживается на него снова. Он чуть вращает бедрами, наверняка подсмотрел это в том немом фильме, на который они ходили в прошлом месяце три раза. Танцовщица в лёгких одеждах вот так же крутила бедрами, но тогда это оставило Стива совершенно равнодушным. Ведь внутри неё не было его члена. Его член в Баки, то только головка, то он погружается в него по самый корень. Баки жаркий внутри и мокрый от хлюпающего в нём вазелина. Он безжалостно накручивается на член, мягко обжимая его мышцами, смотрит в глаза Стива своими тёмными глазами, с почти закрывшими радужку зрачками из-за сумерек и возбуждения: — Не-кри-чи, — приказывает он между короткими вдохами. И Стив крепче стискивает зубы, не замечая, как до синяков вцепляется в его бёдра. Он терпит эту сладостную пытку как мученик и подвижник, и пьёт глазами каждое движение Баки, каждое выражение, сменяющееся на его живом лице. Это похоже на калейдоскоп, когда малейший поворот меняет общий рисунок. Так и на лице Баки сосредоточенность сменяет боль, потом удивление, за ним упрямство и новое, уже знакомое Стиву желание. Он свалился Стиву как снег на голову. — Рождество буду справлять с тобой, своих предупредил. Баки положил свёрток с едой на маленький стол и обнял Стива высокий, красивый, пахнущий снегом. Они целовались, забыв про еду, не слыша выкриков с улицы. А потом Баки стянул матрас с постели на пол, потому что кровать Стива отчаянно скрипела, достал из кармана баночку с вазелином и стянул штаны. Стив сам виноват, что у него под спиной иголки. Это он уронил стакан с подсохшей сосновой веткой, отбросил её на пол, но стряхивать простыню казалось не так важно, как гладить плечи и спину Баки, пока тот впервые раскрывал себя для него, упрямо вталкивал в себя длинные пальцы, морщился, но не прекращал. — Баки… — это не крик, Стив выдыхает имя почти без звука, едва его скручивает первым спазмом безжалостного острого оргазма, до белизны выжигающего мир под веками. — Сти-и-и-ив, — стонет Баки, который ещё только на пути к своей разрядке. И вот он стонет так откровенно, что не спутать ни с чем. Стив бы узнал его голос даже среди сотни чужих стенаний. Член ещё не опал до конца, но он всё равно выскальзывает из Баки, и тот разочарованно скулит. — Тише, тише, Бак. Стив садится, притягивает Баки к себе, придерживает его за затылок, позволяя кусать себя за плечо, пока жёстко дрочит ему, неудобно зажатой между ними рукой. Баки захлёбывается воздухом, и Стив больно кусает его за ухо: — Не-кри-чи. Баки несколько раз вздрагивает, когда белесая сперма выплескивается Стиву в кулак и немного мимо, пачкая их животы. — С Рождеством, — со смешком выдыхает Баки, падает рядом на матрас и тут же ойкает, — чёртовы иголки! Как ты на них лежал? — Неженка, — Стив гладит следы от своих пальцев на его бедре — проступающие синяки и алые лунки от ногтей, — с Рождеством!