Блоха

      Ещё один паршивый день, а впереди видятся его братья-близнецы, одинаковые в своей серости и однообразии. Депрессия, знаете ли, не самая лучшая подруга по жизни, а я сейчас больше всего желал нажраться и забыться, уткнувшись в подушку. Первую часть своего плана я реализовал вполне успешно и шаткой походкой направлялся к дому, задействовав внутренний навигатор. Компанию мне сегодня составил невесть откуда взявшийся сослуживец, каким-то чудом оказавшийся в кабаке на окраине города, и это было первым необычным совпадением сегодня, но не последним. - Здорово, братуха! – раскрасневшуюся физиономию Леонида расплющила кривая улыбка, а мне думалось, что я совершенно не рад такой встрече. Наметить одинокое времяпровождение в злачном месте - и так обломаться, встретив именно этого персонажа. Леонид был личностью ничем не примечательной, и вообще снобом, пошлым циником и пофигистом, занимая не последнее место в рейтинге категории «чего бы сделать, чтобы не делать ничего». На работе его не любили и шарахались, как от чумы, но он не парился по этому поводу и с завидным постоянством нарывался на «тонкие» намёки о своей навязчивости, совершенно не реагируя. Чертыхнувшись про себя, осталось только смириться и переключиться с пива на градусы повыше. Лёня поддержал, удивляя своей выносливостью, и остановился только после того, как его очки с налипшим на дужках кожным салом вследствие бурной жестикуляции угодили в бокал соседу и перспектива отхватить по морде заставила его задуматься об отбытии до хаты.       Отбывали мы вместе, поскольку пострадавший посетитель поглядывал недобро и в мою сторону, а драться совсем не хотелось, хоть оппонент и выглядел дрыщем. Дошагали мы вместе с Лёней до ближайшего перекрёстка, после чего я рыкнул на него, когда он попытался продолжить разговор, и до него наконец дошло, что я на взводе и лучше не нарываться на откровенную грубость. Лёня потрусил вперёд, боязливо оглядываясь, а я свернул с узкой улочки, решив идти в обход, лишь бы не делить дистанцию с этим придурком.       Спальный район, свалки, парковки, детский садик за низким забором, опять свалка: автопилот сегодня выручал очередной раз, но кое-какие детали я всё же подмечал. Куда меня занесло по пьяни, было неведомо, но куда-то я всё равно дойду.       Очередная куча мусора и старого хлама вперемешку с обгорелой кровлей и останками небольшого каменного фундамента ненадолго меня притормозили, лишь на мгновение, выхватив краешек моих воспоминаний, где подобное я видел множество раз. Только на миг, а потом я перешагнул ватный матрас, выгоревший по краям, сдержал тяжелые воспоминания, и двинулся дальше, осадив гулко бьющееся сердце и осколок под ним.       Стемнело. Впереди неожиданно обозначился мелкий заросший пруд, редкими прорехами сквозь ряску-паразитку отражающий луну, и совершенно точно это был тупик. Отлив за камышами, пнув целлофановый пакет, набитый испорченными памперсами, я с усмешкой размышлял над тем, что бы мне по этому поводу выдала моя бывшая. Ничего хорошего, разумеется. Да и похер. Промокшие берцы хлюпали и скользили, когда я попытался освоить нехоженую тропу, проложенную, вероятно, ежами, и очередной раз вслух выругался, съехав почти к воде. Нога зацепила вздувшийся над поверхностью загаженного водоёма пакет, который как буёк торчал над водой и вытеснял пузырьки воздуха. «Буль-буль, буль» - и пузырьки стали меньше, пока не превратились в пену. Чёрт знает, что меня сподвигло дёрнуть его на себя, заставив грудью уткнуться совсем не в курортный песок, но откуда могли взяться эти пузырьки в таком изобилии над поверхностью воды, понимал очень хорошо. Тяжелый, словно тяну мёртвое тело. Мёртвое тело всегда тяжелее.       Живой, гадёныш. Живи, сука, живи. Отодрав от морды почти втянутый в глотку пакет, хлопнул по грудной клетке, матеря и себя и весь свет, распутал связанные крест-накрест лапы. Какого чёрта я делаю, ведь раз вытянул, так не смогу тут бросить и придётся домой тащить. А это поганая перспектива, поскольку хозяйка пнёт из квартиры и у меня появится искушение оправдать её самые худшие ожидания. Хреново. Щен-подросток опал у меня на руках, и я даже не смог разобрать его расцветку за грязными разводами. Холодно ему, и лишь чудом оставшийся жить непонятно зачем, он с трудом расправил рельеф тощих рёбер. Обхватив его под брюхо, я засунул под куртку почти околевшее существо, понимая, что всё это совсем некстати. Зато я почти протрезвел, прибавив обороты к шагу, словно с каждым резким взмахом ноги я плющил всё ненавистное.

***

      Воющий холодильник вместил щена в пространство рядом с батареей, куда он плюхнулся, довольно слышно стукнувшись об плитку выпирающими рёбрами. Собственную неуклюжесть мне не пришлось оправдывать, поскольку он был жив, и это максимум, что я смог для него сделать. Дальше я просто унесу его подальше, и на этом его счастливый билет прекратит действовать. Удивительно, как так случается: сам говно, жизнь – не пойми как сложилась, и тебя несёт течение по всем ухабам, дробя вдребезги кости о камни, а ты ни с того ни с сего случаешься спасителем и почти положительным героем. Странная ерунда, и совсем лишняя. Но он дёрнул лапой, невероятно длинной для дворняги, и ткнуть бы ему молока под нос, но в моём доме есть только вискарь. Да и спи уже, пока нас обоих не выселили.       В половине третьего… утра, как я понял, глядя на неоновые цифры, я услышал плач. Детский почти, и плач он напоминал только интонацией, а в остальном это был скулёж, переходящий в вой. Не хватало ещё соседей перебудить, чтобы они ни свет ни заря кинулись звонить хозяйке и жаловаться на шумного жильца.       Щен сидел прислонив худые лопатки к грёбаному холодильнику, уткнув нос в сжатые колени, и выл. Я опешил, притормозив на пороге неопрятной кухни, наблюдая произошедшие с щенком изменения, а разум твердил, что его надо заткнуть: как угодно, чем угодно, лишь бы он не перепачкал стены, и тогда мне о нём придётся помнить дольше, чем хотелось бы. И зверюга содрала-таки одну из ссадин, как будто нарочно чиркнув спиной о чугунный выступ. Я подскочил и упал на колени, столкнувшись с затравленным взглядом, который поумерил мой пыл.        Его человеческие глаза были карими, волосы - каштановыми, почти рыжими, а бледное тело, отдающее синевой, было покрыто старыми ссадинами, многие из которых снова начали кровоточить. Его выкинули, как ненужный мусор, или как урода, что казалось совсем удивительным. Людей-перевёртышей остались единицы, и уж точно я не имел никаких шансов столкнуться с одним из них на вшивой свалке. Их изучали, боялись, поклонялись, но не топили в луже на задворках. Многие из ран выглядели совсем плохо и сочились от нагноения, а характер отметин говорил об одном: его били, чёрт. Постоянно били и мучили. Я говно, конечно, но не дам ему сдохнуть на ещё одной помойке; я собирался вышвырнуть его на улицу, когда человек снова обессилит и станет псом. Вряд ли это будет гуманно, но муки совести сейчас меня волновали меньше всего.       Аптечка у меня перевелась вся, вплоть до последнего бинтика и пластыря, хотя раньше я содержал её в полном боекомплекте, а потом забил и, понятное дело, именно сегодня пожалел. Гноится, чёрт бы подрал твои лопатки, и спирт помог бы. Тяну ручку холодильника на себя, не нарочно двигая худое колено, достаю из морозилки бутылку виски, которая, позабытая, замёрзла там пару дней тому назад. Она выскальзывает из дрожащей руки и падает, как в замедленном кино рассыпая замершие осколки по полу, и я, собрав кусочки застылой жидкости, делаю ещё больнее, прислоняя их к ссадинам и ранам побольше. Забился ещё сильнее, почти уместившись в нишу под батареей, но с тех пор не проронив ни звука, временами поглядывал на меня. И что же с тобой делать, псина? Последняя, самая большая рана, была на пояснице, и формой напоминала отпечаток моего берца, только рваные края могли появиться, если нос обувки снарядить металлической накладкой. Я поймал взгляд щена на своих ногах, и только сейчас сообразил, что не разулся, и что догадка моя совершенно верна. - Отодвинься от стены, мне надо обработать последнюю. Он прислушивался, как-то совсем по-собачьи склонив голову набок, но с места не сдвинулся. – Мне. Надо. Обработать. Твою рану, – чеканил слова я, не отпуская его взгляда. Парень всё же понял меня, послушно подставив огромный кровоподтёк, а я старался быстрее закончить. - Имя у тебя есть? Мне нужно как-то тебя называть, - я закончил с болезненной процедурой и наблюдал, как он одними губами повторяет мой вопрос. - Блоха. - Что, прости, я не расслышал? - Блоха. Так меня называют, - он качнул головой, словно отрицал свои же слова. - Понятно, э-э-э… - осекся я, не сумев произнести то ли кличку, то ли имя. - А меня Александр зовут, – так мы и познакомились.       Тело, пропахшее «Джонни Уокер», как-то несуразно улеглось на мою тахту, и парень заснул в той позе, в которой я его уложил. Сам, примостившись в кресле, я думал о том, что мальчишка вполне заслуживает человеческого имени, и звать я его буду в честь испорченного виски – Джоном. Ещё бы узнать, как зовут ту падлу, которая так отметелила бедолагу, и ноги с руками повыдёргивать, глядишь, и случилась бы тогда справедливость.