Тьма

Тор опрокинул еще один кубок, не чувствуя ни горечи хмеля, ни терпкости напитка, и зажмурился, силясь прогнать ненавистный образ, словно отпечатанный на сетчатке. И только затем впился в губы какой-то девице, вьющейся змеей вокруг него весь вечер напролет. Девушка по началу сконфузилась, но спустя мгновенье ее рот открылся, позволяя Тору углубить поцелуй, даже скорее его укус, — никто не посмеет отказать наследному принцу. Послышался довольный, словно победный вопль Фандала, а за ним и презрительное фырканье Сиф. Но Тор не желал видеть их, не желал знать, что они рядом, если бы только он был способен изменить ход времени — он непременно избавил бы их от своего общества. Наследный принц Асгарда оказался недостоин даже одобрительного взора тех, кого он называл соратниками, союзниками, друзьями. Его истинные желания были низменны и полны похоти. И у его желания было имя, гибкое тело и способность к магическим искусствам. И каждую ночь оно являлось к нему в сновидениях, извивалось и билось в его руках, и каждый раз умоляло Тора продолжать. От мыслей меж ног сладко потянуло, и Громовержец тяжело выдохнул прямо в рот девице, расценившей это жест как растущее желание. О, Тор желал. Неистово. Его черная душа, запятнанная его низменными желаниями, от его тяжелых и нечистых дум, гасила в Громовержце всякий свет, посылая в его мысли образ высокого аса с черными, словно смоль, волосами и зелеными изумрудами глаз. Наследный принц почувствовал набегающую влагу под веками. Это он оплакивал свою добродетель, рыдал над ее жалкими остатками. Печаль его не была отчаянием, то было лишь грустью и жалостью к опустившемуся на самое дно, никчемному существу, недостойному жить. Его влекло, дикая животная страсть заставляла его стыдливо, словно мальчишке, прятаться в купальне и придаваться мерзкому рукоблудию, и каждый раз на самом пике выдыхать лишь одно имя: — Локи. Как? За что небеса прокляли его, обрекая на вечные муки сладострастного низменного желания обладания своим братом? Ведь Локи был такой же плотью как и он сам, был вскормлен грудью той же женщины, явился из того же лона. Боги, за что вы творите подобное? Дева на коленях восприняла крепчающую плоть, как похвалу и награду, как доказательство ее привлекательности и, возможно, исключительности. Ее тонкая ручка, украшенная тяжелыми кольцами, опустилась вниз и легла на пах наследника, где изнывая соками скрывался его член, готовый излиться от легчайшего прикосновения. Но способна ли путана заменить то, о чем не спал ночами принц? Возможно ли, что бы ее похотливый рот смог бы удовлетворить его? Сможет ли ее лоно подарить хотя бы малую часть того удовольствия, что принесло бы легкое касание до ледяной кожи Лофта? Тор всегда представлял Локи узким. В его мечтах член входил туго, и ему приходилось вгонять его едва ли не силой, но шелковая и теплая мягкость внутри неизменно сводила с ума. Громовержец часто представлял, как его ствол входит и выходит из дырки брата, как медленно качаются бедра Одинсона, как скулит Трикстер под ним. Тор столкнул деву, взял еще один кубок. — За вас, братья! — салютировал он друзьям и осушил сосуд. Затем он развернулся и быстро зашагал прочь от друзей, от праздника, от своей благодетели. — Куда ты? Торжество еще не окончено, — услышал он Фандала, — Тор, ты дол… — его крик потонул в гомоте празднества. «Боги помогите мне!» — подумал Тор. *** Локи отыскался удивительно быстро. Лофт стоял привалившись к колонне у дальнего конца зала и беседовал с Сигюн — единственной девушкой йотуном, с милости Одина допущенной до торжества. Высокий и стройный, он уступал Тору по силе, но в разы превосходил в ловкости. Гибкий как дикая лисица, стремительный, словно атакующая змея, быстрый точно разъяренный койот, Локи вступал в бой с противником без страха, не упуская возможности выпустить не только кинжалы, но и остроты, забавляясь с жертвой словно кошка с мышью. На поле боя он был прекрасен, кружил меж врагов, словно в смертельном, и лишь ему понятном, танце, раз за разом сражая то одного противника, то другого. — Брат, — сдержано улыбнулся Трикстер, салютуя Тору своим украшенным изумрудами золотым кубком — в течение вечера Локи пил лишь из него, только вино и никогда не просил добавки. Не в силах заставить вымолвить бы какое-то ни было приветствие, Громовержец коротко кивнул. — Тор, ты так напряжен, — шутливо произнесла Сигюн, поглаживая предплечье Громовержца, от чего тело прошиб дикий холод, словно Тора опустили в купальню со льдом. — Попридержи язык, йотун, — почти прорычал Одинсон, сбрасывая холодную руку. — Не стоит соревноваться с женщиной брат. Для этого есть поле брани, — Трикстер оказался между ними в мгновенье ока, — Сигюн не желает тебе зла, — голос его звучал мягко, успокаивающе, но холодный напряженный взгляд зеленных глаз, следивших за каждым движением Тора, выдавал боевую готовность Лофта. «Привык, » — подумал Тор. Локи привык к хмельным выходкам безрассудного старшего брата, привык защищаться, но не нападать. Разве был он слабее? Его магия, треклятое волшебство, делали его равным Фандалу, Сиф и Тору. Сколько раз Громовержец нападал на него? И сейчас Лофт был готов обрушить всю мощь своих знаний на брата. Во имя кого? Мерзкого йотуна с кроваво-красными сияющими глазами? Нужно поговорить, брат, — сказал Тор, и где-то в груди его тяжелым набатом ударило злорадство. Локи коротко и кротко улыбнулся Сигюн, кивнул ей, давая понять, что все в порядке, и затем что-то прошептал. Бледно-золотая руна вспыхнула над великаншей и тут же исчезла. Теперь Сигюн была в безопасности. Локи защищал ее, несмотря ни на что, и эта мысль ядом отравила разум Тора, окончательно унося его в темное царство злости и порочности. Они вышли через потаенную дверь в один из многочисленных коридоров асгардского дворца. Царил полумрак, громкая музыка и смех сотен гостей звучал тише и глуше, словно он был далеко, в другом мире, в другой вселенной. Локи шагал впереди, уверенно сворачивая на нужных поворотах, игнорируя те, что вели в тупик. В полутьме его зеленый кожаный камзол казался черным, его длинные полы стучали о высокие сапоги, а каждый твердый шаг Трикстрера эхом отражался от высоких свод и стен. — Куда ты ведешь меня? — спросил Тор, с удивлением отмечая как несвязно звучала его речь. — В твои покои, — ответил Локи, не оборачиваясь. Что-то защемило в груди Громовержца. Он схватил младшего за руку, заставляя остановиться, а затем развернул его к себе. — Меня уложишь и что же? Побежишь к своей синекожей? — опасная близость лица Трикстера заставила Тора осечься. Локи не отвечал, лишь с вызовом взирал на брата. Через какое-то время Лофт дернулся, желая продолжить путь, но сильные руки Громовержца прижали его к стене, а лицо его с горящими голубыми глазами приблизилось еще больше. — Отвечай, гаденыш, — сквозь зубы процедил Одинсон. Локи повернул голову на бок, уголок его губ дернулся, и ладони Тора пронзила жгучая боль. Громовержец отшатнулся, взглянул на брата, на кончиках пальцев которого искрилось изумрудное пламя. И это все решило.