Пепел Агапе

      Если бы кто-то хотя бы раз сказал Юрию, что настанет тот день, когда жгучая ревность захлестнёт его, он бы рассмеялся в ответ и назвал этого человека идиотом. Если бы кто-то уточнил, что ревность эта будет к мужчине, Юрий ответил бы ударом в челюсть, и длинная тирада на повышенных тонах вне всякой цензуры стала бы дополнением к нему. Плевать, что ему всего пятнадцать — Юрий никогда не лез за словом в карман.       Но сейчас, стоя у комнатушки, скрытой за раздвижными дверями, он не мог найти слов. Ни одного. Точнее, слов было очень много, но Юрий никак не мог выбрать самые нужные, самые действенные. Тишина затягивалась и была такой вязкой, что, наверное, ее можно было резать ножом.       Резать. О, да, сейчас Юрий бы сделал это с превеликим удовольствием. Наслаждаясь криками жертвы, глядя безумными глазами на фонтаны крови, хохоча и вонзая нож в еще теплую плоть снова и снова. А что, ведь всех свиней прирежут рано или поздно? Ведь так? — Эй, свинорылый, ты здесь?       Не дожидаясь ответа, Юрий отодвигает дверь в сторону и заходит в комнату. Никого. Он недовольно фыркает и, оглядевшись, собирается уходить, но тут взгляд выхватывает какую-то стопку разноцветных бумаг под свернутым одеялом в приоткрытом шкафу. Действие опережает мысль, и Юрий, наклонившись, поднимает стопку. Несколько листов выскальзывает из рук и, плавно кружась, падают на пол.       С немного потрепанного глянца на Юрия смотрит ОН. Эти глаза он узнает из миллиона, из миллиарда, из всех, какие только существуют на планете. Это одухотворенное лицо — Виктор всегда умел отразить на нем нужную эмоцию, так, чтобы все поверили. Юрий снова фыркает и наклоняется, поднимая упавшие плакаты. — Ю-Юрий?       Этот дрогнувший голос, словно блеянье голодной овцы. Он заставляет Плисецкого поморщиться и медленно обернуться. — Что ты здесь делаешь?       Бегающий взгляд за стеклом уродских очков выдает Кацуки со всеми потрохами. Юрий ухмыляется. Нервничаешь, япошка? Это хорошо… — Тебя ищу, поросёнок, — небрежно бросает блондин. — Ссышь, что нашел твой секретный набор для дрочки? — недобрый оскал становится всё шире, превращаясь в почти маниакальную улыбку. — Ч-чего? — Кацуки вздрагивает, пятясь назад. — Это просто плакаты!..       Юрий не стал ждать продолжения объяснений. Он схватил Юри свободной рукой за воротник, туго сдавливая им шею японца. Да, для своих пятнадцати лет Плисецкий довольно силен. — Послушай, — приблизив ненавистное лицо к своему, шипит Юрий, словно ядовитая змея, — ты, конечно, тупой, но неужели настолько? Я же сказал тебе год назад, что два Юрия в высшей лиге не нужны. — Я… я… — японец не может выдать хоть что-то похожее на ответ. На шее начинает проступать след от воротника рубашки-поло. — Боже, какой же ты жалкий, — скривился Юрий. — Ну же, скажи хоть что-то? Ведь из-за тебя, гнида, Виктор приперся сюда. А мне пришлось лететь следом. Ну?! — требовательно рявкнул он в лицо совершенно растерявшегося Кацуки. — Я не звал его, — почти шепчет Юри, глядя испуганными глазами на Плисецкого. — Ну еще бы ты его позвал. Ты настолько ничтожен, что, проиграв, пускаешь сопли в сортире, звоня мамочке. Вот что, хрюшка… — Что тут за шум?       В дверном проеме, опираясь боком о косяк и скрестив руки на груди, стоит, улыбаясь, Виктор. Юрий и Юри синхронно поворачивают головы в его сторону, и спустя пару секунд куча плакатов взлетает вверх, падая на пол странным дождем. Пихнув плечом Виктора, Юрий выходит из комнаты, сунув руки в карманы, и скрывается за поворотом. Разговор не окончен. Он просто откладывается. ***       Второй поворот, музыка звенит в ушах. Сейчас будет тройной флип. Юрий уже давно не задумывается над своими движениями. Тело настолько привыкло к бесконечному «надо», что теперь будто делает всё само, без сигнала из головы, подчиняясь какому-то зову извне. Раз. Два. Три. «Русская фея» безупречен. Не хватает только одного — нужной эмоции на лице, ведь сейчас в этих красивых глазах застыли те, что совершенно не нужны: микс из злобы, обиды, разочарования и… ревности?       «Ну что, хрюшка, ты больше не хрюшка? Теперь твое тело готово». Да, это относилось к тренировкам, но Юрий видел, как смотрел Виктор на этого узкоглазого. Да, он проходил мимо по коридору, но и этих секунд хватило, чтобы почувствовать, как наэлектризован воздух там, в маленькой комнатушке. Там было что-то еще, какое-то новое чувство. Нет, тренер так не смотрит на ученика. Так мужчина смотрит на желанную женщину. Так парень смотрит на девушку, находясь с ней на этапе конфетно-букетного периода. Юрий знал это, потому что видел своими глазами не раз. Он всегда с пренебрежением морщился, лицезрея все эти сопли. Ему не до этого. Тренировка, тренировка, тренировка. Ранний подъем, утренняя пробежка, диетическое питание, просмотр видео с безупречно выполненными элементами. Смотри-смотри-смотри. Запоминай-фиксируй-повторяй. Сначала мысленно, потом в реальности.       Пот катится по спине, быстро охлаждаясь. Каток кажется бесконечным, и хочется закрыть глаза, отдаваясь встречному потоку. — Только один, только один, Юрий только один, — шепчут прохладные губы. — Только я, только я, только я…       Слова повторяются, как мантра. Новый круг, новый флип. Почему именно он? — Кто знает. Встречный поток воздуха уносит за собой соленые слезы… ***       Он вернулся уже затемно. В доме было тихо — похоже, все уже спали. Всё это время он бродил по окрестностям. Шаркая ногами, глядя в землю. Нет, не от усталости, просто не хотелось встречаться глазами с прохожими, не хотелось идти в этот чертов дом, не хотелось снова замечать даже малейшие признаки… любви? «Ты не можешь любить его», — мысленно твердил Юрий. Но кого? Этого япошку? Или же… его самого? И он шел все дальше и дальше, пока океанский бриз не погладил его по щекам, заставляя поднять голову и увидеть закат над бесконечными водными просторами, застилающими горизонт. На берегу Юрий просидел еще пару часов, глядя вдаль и бросая в воду камень за камнем.       Тесная комната окутывает темнотой. Юрий живет здесь так мало, но уже возненавидел эту каморку, называя ее про себя «конурой». Впрочем, именно сейчас конура казалась ему самой подходящей на свете, ведь он чувствовал себя именно так: собака, которая никому особо не нужна; которая бежит за хозяином, виляя хвостом, лает, но никто даже не оборачивается. — Где ты был?       Голос из темноты заставляет Юрия отпрыгнуть назад, и если бы Плисецкий был покрыт шерстью, она встала бы дыбом, как у кошки. Рука сама тянется к выключателю, ощупывая косяк, и через секунду комнату озаряет тускловатый теплый свет.       Виктор сидит на татами, и пронзительный взгляд его глаз словно сканирует Юрия от макушки до пяток. В руках у него палочки и чашка с рисом и котлетой. Откусив кусочек и неспешно жуя, Никифоров вопросительно смотрит на Плисецкого. — Н-ну? — он облизывает губы. — Так где ты был?       В голосе Виктора смешивается его привычная усмешка, но Юрий ощущает и легкий нажим. С чего бы это? — Тебе-то что? — выплюнул Плисецкий. — Где хочу, там и хожу. — Каков нахал, — губы Никифорова искривляются в улыбке. — Снова хамишь без причины? — А ты снова жрешь котлеты? — Юрий сунул руки в карманы. Легкое раздражение расползалось по венам до самых кончиков пальцев. — Какая-то у тебя нездоровая тяга к свиньям…       «Фея» прищуривается и скалится. Он уверен — Виктор понял, что речь идет не только о мясе. И, судя по лицу последнего, он угадал.       Никифоров отставляет чашку на татами и, поднявшись, неторопливо подходит к Юрию. Склонив голову из-за разницы в росте, он произносит с легкой растяжкой: — А ты у нас вегетариа-а-а-а-нец? — Не-е-е-е-ет, — скорчив рожу, передразнил Плисецкий, заглянув в глаза Виктору. Он чувствует, как нарастает напряжение в комнате, но сдаваться в планы Юрия не входило. — Просто не жру что попало.       Виктор с полминуты молча смотрел на Юрия. Что происходило сейчас в голове пятикратного чемпиона, невозможно угадать. Никифоров был художником, умело изображающим на своем лице то, что нужно, в нужный момент. И сейчас это лицо было абсолютно непроницаемо. — Что это с тобой, котенок? Кто тебе на хвостик наступил? — длинные тонкие пальцы приподняли подбородок Плисецкого.       «Котенок»? Юрий дернулся в сторону, отталкивая руку Виктора своей. Злоба снова начала проступать в каждой черточке его лица, в каждом движении. Пульс учащается, дыхание становится горячим, рваным, кулаки сжимаются… — У меня нет хвоста. — Что, прости? — Виктор улыбается, и эта улыбка сейчас — как красная тряпка для быка. — У МЕНЯ НЕТ ХВОСТА! ЗАТО У ТЕБЯ ОН ЕСТЬ, ЧЁРТ ТЫ БЕЗРОГИЙ! И У ХРЮШКИ ТВОЕЙ! ЧЕГО ЖЕ ТЫ НЕ В ЕГО СВИНАРНИКЕ? ПОЧЕМУ НЕ КРУТИШЬ КАРАЛЬКУ НА ЕГО ЖОПЕ?!       Каждое слово — камень. Каждый вопрос — плевок. Виктор вздыхает. Этот мальчишка так забавен в мгновения гнева. — Если ты так сердишься из-за обещания… — ДА К ЧЁРТУ, К ДЬЯВОЛУ ТВОИ ОБЕЩАНИЯ! НАХЕР, НАХЕР ТВОЮ ПРОГРАММУ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ВАС ОБОИХ ДО ДРОЖИ НЕНАВИЖУ! ЧТОБ ВЫ СДОХ…       Последний слог тонет в звонком хлопке. К щеке приливает кровь, чувствуется жжение и покалывание, кожа краснеет. Юрий смотрит куда-то остекленевшим взглядом округлившихся глаз. След ладони всё чётче на бледной коже. — Успокоился? — непривычно ледяным голосом спрашивает Виктор. — Пошел… вон…       Шепот отчетлив, и хоть лицо Юрия выглядит растерянным и шокированным, повелительные нотки в словах вполне явные.       Никифоров стоял, не шелохнувшись. — Пошел. Вон, — чуть громче. — Юрий… — Пошел. ВОН!       Оцепенение стремительно превращается в истерику, и Виктор видит это. Он пытается пресечь это в зачатке, схватив Юрия за плечи, но ярость уже накрыла Плисецкого с головой. Он дергается с невесть откуда взявшейся силой, мечется из стороны в сторону, а взгляд слезящихся глаз, как ни странно, обжигает Никифорова, превращает в пепел его решимость. — Отпусти!       Крик сорвался с губ, и теперь уже Виктор чувствует резкую боль. Кулаком Юрий ударил его в нос, и через мгновения кровь тонкой струйкой стекает вниз по губе. — Хорошо… — всё те же тонкие пальцы разжимаются. Мягкими неслышными шагами Виктор покидает каморку.       Юрий давно не ощущал такой дрожи в ногах. Опустившись на колени, он закрыл лицо руками, склонил голову вниз и зарыдал. Впервые за десять лет. *** «Всепрощающая любовь»… Сегодня он не проснулся рано утром. Не бежал по слегка туманным рассветным улицам за велосипедом. Не завтракал, молча глядя на довольно причмокивающего губами Виктора, отправляющего в рот очередной кусочек мяса. Сегодня он сидел посреди комнаты и, глядя в пол, размышлял, что же такое эта «Всепрощающая Любовь». Кому и что она должна прощать? Почему? Только потому, что это «любовь»? Но разве если любишь, ты станешь причинять боль? Разве это возможно? Выходит, не существует никакой всепрощающей любви? — Не прощу. Никогда не прощу, — щепчут мягкие губы. — Уничтожу его. И тебя…       Может, он не знал, что такое любовь. Но что такое «месть», ему не нужно было объяснять. Он знал это лучше, чем кто-либо теперь.