Пепел Агапе

      Наверное, никогда еще Юрий не шел на каток с такой неохотой. Впрочем, к этому нежеланию всё-таки примешивалось другое желание. Жажда мести разгоралась в груди Плисецкого. Пока что она теплилась несмелым огоньком, но ведь это только начало. Виктор хочет, чтобы за него сражались? Хорошо, Никифоров, будь по-твоему. Но чтобы вступить в эту битву, Юрий должен увидеть программу Виктора. Необъяснимая уверенность в том, что эти двое дождутся его прихода, прочно засела в голове. Придет. И будь он проклят, если не запомнит каждое движение.       Он не стал надевать коньки. Идите к черту, сегодня он зритель. Нет, даже не так. Сегодня он, словно губка, впитает в себя всё до последнего. Хотя так трудно было осознавать, что снова придется увидеть эти ненавистные лица. Ничего. Переживём.       Когда Юрий вошел на каток, там уже негромко играла музыка. Ничего особенного, уже привычная уху классика. На самом деле Плисецкий всегда терпеть не мог классическую музыку. То ли дело альтернатива. Хардкор, треш-метал, маткор… Юрия всегда пробирало до костей, когда он слышал «The Dillinger Escape Plan». Хотелось закричать, вторя вокалисту, презирать весь мир, метаться в экстазе на открытом безлюдном пространстве. Когда он выходил на лёд, он всегда представлял, что вокруг нет никого. Что там на метры — на сотни километров вокруг пусто. Весь мир принадлежит ему одному.       А сейчас на льду, совершая очередное вращение, катался этот япошка. Чёртова свинья посмела ступить во владения Юрия, харкнуть ему в душу, да как! Плисецкий смотрел на Юри, и омерзение явно отражалось на его лице. Что ты машешь руками, будто траву косишь? А эти ноги-палки? А эта рожа, которая сейчас «типа грустная»? Юрий не сдержался и громко цокнул языком, тряхнув головой, и только сейчас заметил сидящего сбоку у бортика Виктора.       Никифоров опирается руками о бортик, положив подбородок на кулаки, и одними глазами следит за тем, как катается Кацуки. И снова на его лице не отражается ничего. Будто камера фиксирует передвижения людей в помещении. А япошка всё косится в его сторону. Видно, пытается уловить хоть какие-то эмоции. Нервничает, и это заметно. — Всё-таки пришел?       Виктор сказал это негромко, как-то устало и словно с пренебрежением. Юрий прищурился: он никогда не слышал, чтобы Никифоров говорил с кем-то вот так, будто ему всё до смерти надоело, словно ему противно чье-то присутствие. Острый кинжал пронзает сердце Плисецкого. Ничего-ничего, и это переживём. — Ага, — нарочито безразлично выдал Юрий.       Никифоров промолчал. Он даже не взглянул в сторону «Феи», продолжая следить за движениями Кацуки. А тот, наконец, подходил к завершению номера, выполняя последний «пистолетик».       Музыка стихла, японец остановился, обратив свой взор вверх, замирая в трагичной позе. И как только это случилось, будто невидимый тумблер щелкнул внутри Виктора, и в мгновение ока на красивом лице расцвела задорная мальчишеская улыбка. Словно не он минуту назад говорил так, будто его все задолбали. — Ну что, поросёночек, ты делаешь успехи, — Виктор поднялся на ноги и пару раз хлопнул в ладоши, улыбаясь. — Я тебе почти поверил.       На лице «хрюшки» расцвела было улыбка, но после последней фразы она медленно сползла, как смытая дождем. Ждал восхищения? — А вот на тебе тычок в жирную бочину! Да-да, Юрий знал, что Кацуки уже похудел, но все-таки ему было приятнее думать, что Юри до сих пор ходит с пузом-колобком. Несколько раз Плисецкий даже, проходя мимо япошки, мурлыкал: «Жирный-жирный-жирный, как поезд пассажирный, жирное пуз-е-е-е-ня!..». Конечно, Кацуки не понимал по-русски, но гаденькая улыбочка Юрия вполне давала понять, что ни о чем хорошем в песенке не поется.       Плисецкий ухмыльнулся, но так, чтобы этого никто не заметил. Ни к чему кому-то знать, что его интересует мнение Виктора. Не выдавать своей слабости. Никогда.       Юри подъехал к бортику, как окаченный ведром ледяной воды. «Да, как же легко тебя опустить…» — подумал Юрий, сверля взглядом японца, но пока стоя молча и расслабленно, как обычно. — Ну что же, раз все собрались, настало время продемонстрировать вам мою программу! — Виктор снова весело хлопнул в ладоши, а Плисецкий всё недоумевал, что же творится в голове у чемпиона? Почему его эмоции так резко меняются? «Как у бабы в ПМС», — усмехнулся Юрий, и настроение его на микроскопическую долю повысилось. Ладно, программа так программа. В конце концов, именно ради этого Плисецкий всё-таки притащился сюда.       Юрий мешком плюхнулся на скамейку. Кацуки, помедлив, надел на лезвия коньков пластмассовые чехлы и прошел туда же, сев рядом и выжидательно глядя на Виктора, выходящего на лёд. — Отодвинься, — негромко бросил Плисецкий, даже не повернув головы. — Что? — Юри протирал линзы очков салфеткой. — Отодвинься, глухой, что ли? — с раздражением рявкнул русский, и японец аж подпрыгнул, отскакивая к самому краю. Юрий закатил глаза и снова перевел взгляд на Виктора.       Это был гипноз. Колдовство. Шаманизм. Вуду. Они не могли определить точно. Ни один, ни второй. Плисецкий и Кацуки, будто в трансе, неотрывно взирали, как ладони Виктора взметнулись вверх. Он замирает на секунду, блестящие прекрасные глаза ловят свет прожекторов. Всё происходит настолько гармонично с музыкой, что даже страшно, ведь такое единение невозможно вообразить. Это надо только видеть. И они видели. Чувственность, сексуальность, эротизм, любовь, нежность, страсть — всё перемешано, всё это в нем. Проклятый дьявол. Юрий не может понять, как один человек может одновременно носить в себе столько чувств, а потом выплескивать их без слов, накрывая зрителей мощным потоком ощущений.       Но, видимо, дьяволу этого мало. Он делает поворот, разгоняется. Его взгляд устремлен в бесконечность, и кажется, что языки пламени облизывают стройное тело, лаская каждую мышцу. Быстрее, быстрее, быстрее. Юрий задерживает дыхание, чувствуя, что именно сейчас будет что-то особенное. Еще секунда, и… каскад тройной аксель-ойлер-тройной флип! — Чёрт подери… — прошептал Плисецкий. Кацуки снова не понял русского, но кивает, как болванчик, приоткрыв рот.       Музыка затихает, а потом поднимается новая волна, и каждая нота говорит, что приближается феерический финал. Три, два, один… Тройной тулуп-тройной риттбергер. Пара секунд, вращение бильман, руки — как крылья, глаза — как бриллианты. Музыка стихла, и Дьявол стал Богом…       Но, оказалось, что Бог — он из плоти и крови. Юрий видит, как ускоренно поднимается его грудная клетка, как капелька пота медленно стекает по его шее, как он небрежно облизывает подсохшие губы, приближаясь к бортику. И вот он рядом, а эти двое так и не смогли вымолвить и слова, всё еще накрытые волной впечатлений. — Это было… — первым нарушает тишину Юри, захлебываясь от восторга, поправляя чуть запотевшие очки на переносице. — Это просто великолепно! Восхитительно! Потрясающе! «Ты ему еще жопу оближи», — Юрий морщится, слыша этот поток эпитетов, выплескивающийся из япошки. — Да-да, я знаю, — «скромничает» Виктор, широко улыбаясь, а потом поворачивает голову в сторону Плисецкого. — Ничё так, — повел плечом Юрий и, поднявшись и сунув руки в карманы, направился к выходу. — Юрий, ты куда? — окликнул его Кацуки. — Мы же должны начать разучивать движения!       Не обернувшись, «Фея» вскинул руку вверх, показав неприличный жест и даже не сбавив шаг. — Я занимаюсь один. *** — Юрио, а ты чего не кушаешь?       Господи, она задает этот вопрос уже в четвертый раз. — Да не хочу я! Не! Хо! Чу!       Сестра Кацуки хлопает глазами, а потом треплет Юрия по щекам. — Боже, какой ты миленький, когда сердишься! Просто прелесть!       Плисецкий тряхнул головой, отодвигаясь назад. Неужели в этом доме совсем нельзя побыть одному?! Плевать, надо уходить. Быстро надев толстовку и набросив капюшон, Юрий вышел на улицу. Сегодня прохладно, зато хотя бы никто не жужжит над ухом. Надо еще пару раз пересмотреть видео. Он сразу же выклянчил его у тройняшек — еще перед началом выступления Виктора он заметил три пары любопытных глаз за бортиком на противоположной стороне катка. Само собой, эти мартышки всё засняли. В Сеть такое не выложишь, но за селфи с Плисецким они всё-таки согласились предоставить ему запись.       Наконец, в каком-то скверике он нашел скамейку. Это было идеальное место: тихо, красиво, и нет людей. Плюхнувшись на дощатое сидение, окрашенное в приятный бордовый цвет, Юрий достал из кармана планшет и, ткнув пару раз в экран, запустил видео.       Похоже, тройняшки тоже остались под сильным впечатлением от новой программы. Видео, которое они скинули Юрию, было озаглавлено «Рождение Бога». Довольно неплохое название, особенно если учесть, что его придумали три соплячки. Но Плисецкий был с ними согласен, хотя всеми силами противился тому, чтобы считать Виктора богом на льду. — Эх, молодежь, всё бы вам только в телефоны глядеть…       Юрий слегка вздрогнул от неожиданности и повернулся на голос. Почтенный старичок, положив ладони на рукоять тросточки, сидел на другом конце скамьи. Мягко и добродушно улыбаясь, он смотрел Плисецкому в глаза. — Это просто надо мне… — не очень разборчиво начал отмазываться Юрий. — Типа, для дела. — Для дела? — поджал губу старичок, и его аккуратно подстриженные усики смешно пошевелились. — Такой молодой, а уже куча дел?       Юрий промолчал, отчего-то чувствуя себя первоклашкой-двоечником на школьной линейке. — А живешь когда? — светло-серые глаза смотрели прямо в душу. — Когда сделаю дела, тогда и поживу, — буркнул Плисецкий. Разговор постепенно напрягал всё больше и больше. — Ответственность — это хорошо, — согласно кивнул незнакомец. — Я тоже много сделал за годы, — он помолчал. — Теперь вот гуляю один…       Юрию очень хотелось встать и уйти, но, несмотря на свой дерзкий нрав, он не решился сделать этого, сочтя уж слишком грубым. Хотя эти нравоучения уже в горле стояли. И чего привязался пенсионеришка? Гуляешь один, вот и гуляй себе дальше!       Подумав, Плисецкий безразлично кивнул, а потом вставил в уши наушники и заново запустил видео. Старик, глядя на это, лишь вздохнул и, не без труда поднявшись, пошел по мощеной дорожке вглубь сквера. — Достали, — выплюнул Юрий, зыркнув на удаляющуюся фигуру лишь на мгновенье.       Реплэй, реплэй, снова реплэй. Он запомнил каждое движение, наверное, навсегда. Кажется, разбуди Юрия посреди ночи — он скажет, что и за чем идет в новой программе Виктора. Но этого было мало, и Плисецкий знал это. Нужны чувства. Именно те, которые отразили бы эту самую всепрощающую любовь. Такую любовь, которой, по мнению Юрия, не существует на свете. ***       Эти дни Юрий провел в почти полном молчании. Он старался поменьше видеться с Виктором и Юри, да и в принципе это само по себе удавалось редко. Он не знал наверняка, но чувствовал, что эти двое пропадают целыми днями на тренировках, где Никифоров настойчиво пытается донести до девственного (в этом Юрий не сомневался) япошки, что такое настоящая сексуальность. Интересно, что у него получилось? Но еще больше Плисецкого интересовало то, сможет ли он сам передать то нужное в нужный момент. Он не сказал никому, даже больше — всеми силами старался «не спалиться», но втихаря смотрел романтические фильмы один за одним. Это был настоящий кошмар для Юрия. С отвращением он запускал очередной фильм, слушая вступительную до омерзения-сладенькую музычку, наблюдая за тем, как какая-нибудь Риз Уизерспун сосётся с каким-нибудь плейбоем, пуская насквозь фальшивые «слёзки на колёсках». Плисецкий почти наяву ощущал, что его тянет блевать, но, к счастью, такого ни разу не произошло. Хотя бумажный пакет он всё-таки держал на расстоянии вытянутой руки. На всякий случай. Всепрощающая любовь оказалась слишком уж приторной и тошнотворной. — Я хочу есть!       Веселый бархатистый голос не спутать — Виктор явился домой. Что же, раз он здесь, значит, тренировка с Юри закончилась. Правда, это не означает, что япошка тоже пришел. — Я бы тоже не отказался, — а, нет, овечка вновь заблеяла. — Салатика этому господину! — смеется Виктор, и Юрий в который раз закатывает глаза, останавливая видео и складывая наушники в карман. Поднявшись, он отодвигает в сторону дверь и выходит из комнаты. — О, Юрио, а я и не знала, что ты дома, — старшая сестрица Кацуки так и липнет к Плисецкому. Достала уже. — Кушать будешь? — Не хочу, — бросил Юрий. Времени мало. Каток скоро закроется, а он сегодня еще не катался. Эти два барана заняли его почти на весь день. Чёрт.       Забросив спортивную сумку на плечо, Плисецкий покинул дом, снова провожаемый взглядом до странности молчаливого в его присутствии Виктора. ***       Как рой пчел, народ жужжит, собираясь толпами у кассы. И откуда взялось столько в этой глухомани? Трибуны стремительно заполняются зрителями, слышится нестройный гул голосов тех, что переговариваются между собой, обсуждая, чего же ждать от сегодняшнего шоу.       Юрий смотрит на себя в зеркало. Так странно видеть на себе костюм Виктора. Тем более, что пришлось его подгонять — Никифоров был шире в плечах и груди. Не намного, но всё-таки пришлось портному поработать. Тем более, что с ростовкой вышла проблема — «Шпала-чемпионка» была выше Плисецкого аж на семнадцать сантиметров. Сам не зная, почему, но Юрий ощущает себя так, словно на него нацепили розовое платьице с бантиками и рюшами. Пофиг. Главное — откатать как надо. А к железному непробиваемому «надо» Плисецкому не привыкать. Но для начала ему придется посмотреть выступление соперника. По жребию Юри выйдет на лёд первым. Что ж, и это не смертельно.       Виктор не пришел в комнатку, где переодевался Юрий. Это немного коробило, но Плисецкий уже начал привыкать к одиночеству. Ведь он сам старательно избегал Никифорова всё это время. Вот только мерзкое чувство, что это взаимно, ядовитой змеей прокрадывалось в самое сердце, принося с собой жгучую боль. Хорошо. И это переживём…       Он зашнуровывает коньки, завязывает их не очень туго, поправляет чехлы на лезвиях и выходит туда, где его не заметит никто, но сам он сможет видеть всё.       Юрий пропустил мимо ушей всю вступительную болтовню, что разносилась из колонок. Он видел, как Виктор выходит на лёд, приветственно машет рукой, лучезарно улыбаясь и неся всякую чушь о том, как он рад всех видеть, как он любит своих фанатов, и о том, какое отличное шоу ожидает всех в этот вечер.       Наконец, все ушли с катка, свет довольно сильно приглушили, и Плисецкий увидел, как Кацуки выходит на лёд. Как странно — костюм Виктора так хорошо смотрится на нем. Нет-нет, речь не о размере одежды, а о том, что всё — и цвет, и фасон — вполне гармонично сочетаются с внешностью такого ненавистного Юрию японца. Ну ничего. Костюм значит далеко не всё. Посмотрим, как ты откатаешь программу. — Эрос должен быть моим, — прошептал Плисецкий. — Какого дьявола он-достался тебе?       Конечно, на этот вопрос он ответа не получил. Музыка заиграла, и замерший в начальной позиции Кацуки ожил, скользя по абсолютно гладкому идеальному льду.       Пока что всё ровно. Чувствуется некоторое напряжение, но особой сексуальностью и не пахнет. Слабая улыбка касается губ Юрия. Быть может, у «хрюшки» ничего не выйдет?       Музыка вбирает в себя всё новые оттенки. Нарастая, захлёстывая, поглощая. И, к удивлению Плисецкого, вместе с музыкой меняется и Кацуки. Он выглядит всё более уверенным, в некоторых движениях проскальзывают намеки на дерзость, внутренний скрытый огонь. Что это? Неужели Юрий ошибся? Неужели поросенок все-таки смог прочувствовать, что такое сексуальность? Нет, нет, этого просто не может быть. Это невозможно в этой Вселенной! Быть может, это только кошмарный сон?       Он щиплет свою руку для верности трижды. Побольнее, чтоб уж точно проснуться. Но ничего не происходит. Ничего не меняется, кроме одного — Юри делает первые ошибки. Быть может, зритель не заметил этого, но Плисецкий, выучивший программу наизусть, теперь видит малейший неправильный взмах рукой, каждый лишний шаг, каждый неловкий поворот. Ты не сможешь, япошка. Это претит законам природы. Свиньям не место на льду. Их судьба — жить в хлеву, питаться помоями, а потом стать звеном в пищевой цепи. Кацуки, конечно, не съедят, но для Юрия во всем остальном он — хряк.        Номер закончен. Юри останавливается в центре. Музыка затихает, и через считанные секунды публика взрывается аплодисментами. Кацуки смущенно улыбается, отвесив поклон, и уезжает к открывшимся в бортике воротам.       Плисецкому плевать на овации. Он ищет взглядом главного зрителя. Вот он. Улыбается, хлопает японца по плечу, кивает, говорит что-то снова и снова, будто забыв о том, что существует еще один участник шоу. — Да и пошел ты нахер, — тихо выплевывает Юрий и выходит вперед.       Он попал в поле зрения и Юри, и Виктора. Кацуки смотрит с любопытством, во взгляде Никифорова ничего не прочесть: то ли то же любопытство, то ли ожидание, то ли вызов, то ли вообще безразличие. Как бы там ни было, он должен, обязан быть объективным судьей сегодня. Иначе Юрий просто убьет обоих.       Его выход объявили. Плисецкий в свете прожекторов, публика одобрительно хлопает — надо же, сам «Русская Фея» здесь и сейчас. «Сейчас. Ты увидишь. Я покажу тебе то, чего нет…».       Свет приглушается и в этот раз, но совсем немного. Он просто стал теплее и мягче. Первые ноты музыки достигают ушей Юрия, и он трогается с места. Он один. Здесь нет никого. Один на сотни километров. «Вас не существует. Есть только я. И ОН…».       Юрий не смотрит в ту сторону, но он знает, что взгляд красивых голубых глаз устремлен на него. Он заходит на первый поворот, выполняет первый простой прыжок. Безупречно. — Прости меня. Я был не прав. Я был слеп. Пожалуйста… Виктор у его ног. Слёзы стекают по бледным щекам. Юрий смотрит на него, и тугой узел в груди как будто становится чуточку слабее. — Ты предал меня. Бросил. — Я знаю, — Виктор кивает и прячет глаза, опустив голову. — Это было ошибкой. Я понимаю, поверь…       На лице Юрия отражается боль. Грусть кажется приросшей к душе. Она не пройдет никогда. Мир всегда будет серым и безликим. Всё кончено. Жизнь кончена.       Он разгоняется и смотрит вперед, но не видит ничего. Всё слилось в непонятное бело-серое пятно. Три, два, один. Сейчас! Четверной тулуп-тройной тулуп-тройной риттбергер! По трибунам разносится дружное «Ах!», аплодисменты на пятнадцать секунд заглушают музыку. — Ты сделал мне больно. — Я знаю. — Ты знаешь, как сильно я ждал тебя? — Знаю. — Я не могу простить тебя так просто… — Я понимаю… Но я всё равно буду… любить тебя… Это оно. Волшебное заклинание. И узел превращается в груду развязанных нитей, освобождая теплое сердце.       Он бледен и подавлен. Но вот луч прожектора выхватывает из приглушенного света стройную фигурку. Юрий сбавляет скорость, и прелестное личико озаряется надеждой. Верой в то, что еще не всё потеряно. В то, что счастье возможно. В то, что всё будет хорошо. Он заходит на новый поворот, снова набирает скорость. Всё быстрее, быстрее, быстрее… Да, да, да, всё наладится! Обязательно. Непременно. Несомненно.       Тройной аксель-ойлер-тройной флип. Нет времени даже выдохнуть. Тройной риттбергер. Вот он, центр арены. Скорость падает, Юрий плавно кружится, замирает, обняв себя за плечи и глядя вверх с легкой улыбкой. Зал просто взрывается в аплодисментах.       Он встречается взглядом с НИМ. И мягкие губы шепчут: — Я победил…