Предвзятое отношение

      Локи стоял, прислонившись лбом к силовому барьеру, и равнодушно смотрел, как Алгрим бьётся с Тором. Кому он желал победы? А вот никому, все его мысли были только о том, чтобы эти двое провалились! Причём оба. Мысль, похоже, оказалась материальной, Тор занёс Мьёльнир и ударил в пол, призывая молнии, вот только забыл о том, что над ними скальный массив. На мгновение всё заволокло тучей мелкой, почти дисперсной пыли, а когда облако осело Локи увидел, как Алгрим поднял Тора за горло. Силовой барьер его камеры мигнул, и Тора втолкнули внутрь. Громовержец вскинул руку, призывая Мьёльнир, тот дёрнулся, но столкнувшись с силовой стеной, упал. Часть его почернела и обуглилась. — Сюрприз, — мрачно изрёк Локи, — когда-то давно я сам зачаровывал эти стены. Их невозможно преодолеть. Даже твоя любимая игрушка не поможет. Хотя, копьё Всеотца может их разрушить.       Тор ничего не сказал, просто отошёл в угол камеры и сел на пол. Локи был ему противен, он уже давно не считал его своим братом, поэтому на откровенную издёвку не отреагировал. Он просто смотрел на силовой барьер, за которым Алгрим что-то говорил своим воинам. Проблема в том, что тёмное наречие Тор не понимал, а вот Локи знал в совершенстве. Он понял, что эльф потребовал искать тайные ходы в основные чертоги дворца. Бог Обмана чуть дёрнул уголками губ, наблюдая, как эльфы стали прощупывать обвалившиеся стены руками, простукивали эфесами мечей, даже кидали магический поиск, который ничего не дал. — Ты, — эльф обратился к Локи, — ты знаешь, где ещё один ход? — Тайного хода здесь нет, — холодно ответил трикстер. Тор напрягся, он не знал тёмного языка, но решил, что Локи и тёмные эльфы затеяли какую-то игру. В подтверждение его теории барьер мигнул, и Бог Обмана вышел из камеры.

***

— Всеотец, — Хеймдаль явно был встревожен, — надо поспешить. Мрак сгущается, грядёт беда. Нужно ускорить разбор завала. Один хмуро посмотрел на стража Радужного Моста, никогда раньше Хеймдаль не выдавал своей тревоги. Под завалами остался Тор. — Что-то с Тором? — Хеймдаль покачал головой, а потом добавил: — Тот другой, он тоже Ваш сын, что бы он ни утверждал. И вот тут сердце Одина похолодело. Что же должно было произойти, если Хеймдаль сказал подобное. Сейчас он больше всего жалел, что нельзя разбить завал Гунгниром, оставалось только надеяться, что не будет слишком поздно.

***

— Говори, где проход! — приказал Алгрим, Локи презрительно скривил губы, но не ответил. — Я всё равно вытяну из тебя информацию. Лучше сам скажи. — Не понимаю, про что ты говоришь, — зелёные глаза зло смотрели на отвратительного тёмного эльфа. — Может другой знает? — предположил кто-то из солдат. — Не важно, либо один, либо второй заговорит. Ты сам напросился.       С большим трудом Локи повалили на пол, как раз напротив той камеры, в которой он сидел, и где теперь был заперт Тор. — Говори, — потребовал Алгрим. — Ты же не уйдёшь живым, — ответил Локи. — Что ты хочешь? Посмотреть, как огонь поглотит Асгард? Его голову на блюде? — Алгрим кивнул в сторону Тора, а Локи вдруг понял, что если бы дело касалось только Тора или Одина, он бы позволил бы Алгриму убить всех, но вот не мог он ненавидеть тот мир, в котором вырос. Он хотел им править, это была чистая правда, но увидеть закат того, что ему было дорого, он не желал. — Я уже ничего не хочу. Здесь тайного хода нет. — Лжёшь, — Алгрим достал из ножен тонкий стилет. — Нравится? Один из эльфов начал стаскивать с прижатого к полу Локи рубаху поглядывая на реакцию Тора. Тот спокойно сидел, не реагируя на ситуацию. Громовержец решил, что стал главной фигурой какой-то игры, которую в очередной раз затеял Локи. Он просто не желал быть обманутым в который раз, поэтому даже не возмущался, он с холодным любопытством ждал, как низко опустится Локи в своих интригах. — Видишь ли, малыш, — наставительно произнёс Алгрим, — чтобы кого-то пытать, не обязательно иметь набор палача. Мне хватит и моего стилета. Обрати внимание, он зачарованный. Так что твоя регенерация и магия не поможет тебе, лучше всё скажи сейчас. — Мне нечего сказать, — голос Локи не дрожал. Он никогда не был трусом. Хитрецом — бесспорно, лжецом и дипломатом — тоже. Время от времени являлся подлецом, но вот трусом и предателем он не был. Он только крепче стиснул зубы, когда Алгрим тонким стилетом сделал надрез на его плече. Кровь тонким ручейком побежала по белой коже. — Видишь, сейчас я немного вспорю тебе кожу. — Тонкий кинжал начал умело освежёвывать рану, оставляя над мышцами ужасный «карман». Как только получилась достаточно большая полость, Алгрим просунул туда палец и острым ногтём надавил на обнажённые мышцы, царапая их, повреждая плёнку фасций. Глаза Локи полезли из орбит, на лбу выступил холодный пот, он часто-часто задышал, но не закричал, хотя только Норны знают, каких усилий ему это стоило. Он просто не хотел, чтобы Тор это слышал. — Ты чувствуешь меня? — спокойно спросил Алгрим. — Как ты жалок. Ноготь задел ещё одну фасцию, а тёмный эльф начал засовывать в рану ещё один палец, растравляя её края. Кожа начала рваться, Локи попытался выдернуться, но попытки были напрасны. Он не смог использовать магию на тёмных эльфов, они сами были магами. Причём в отличие от асов все поголовно. Два пальца поддели мышцу и чуть рванули её вверх, выворачивая из раны и обрывая волокна. — Я не остановлюсь. Ты не умрёшь. Зачем ты терпишь? Просто скажи, и твоя смерть будет лёгкой. — Нет, — Локи был упрям. Сейчас он закусил удила, и никто и ничто уже не могло его остановить. Совсем как в день суда. Ни боли, ни смерти он не боялся, но Алгрим этого не понимал. — Молчишь. Ты сильный, люблю таких ломать. Всё равно ты у меня кричать будешь, — третий палец ворвался в разворошённую рану. Локи отвернулся и посмотрел на камеру. Тор сидел с абсолютно равнодушным лицом и взирал на то, что творят с Локи. Громовержец даже не подумал, что его сводного брата пытают по-настоящему. Он скривился от омерзения, считая что низость Локи перешла уже все возможные и невозможные пределы.       Бог Обмана пока этого не понял, он цеплялся за то, что ему нельзя отпустить себя, хотя бы только для того, чтобы этот дурак Тор потом глупостей не наворотил. Рана на плече уже представляла собой «адскую розочку», вывернутую мясом наружу. Все фасции были разорваны, часть мышц отделилась от костей. Кровь стекала на пол, но Локи прокусил губы и молчал. Сейчас он сглатывал горькую кровь, стекающую ему в рот.       Алгрим снова показал ему нож и начал делать ещё один «карман», на этот раз уже на другой руке. Локи молчал, Тору было всё равно, и только Алгрим злился и неистовствовал. Боль сводила с ума, через час непрекращающихся пыток Локи стучал по полу пятками, выгибался дугой, и уже начал глухо стонать. — Ты ещё запоёшь, — Алгрим делал уже четвёртый разрез. Локи не выдержал и потерял сознание. Эльфы не смогли привести его в чувство и смотрели на своего командира: — Пусть час отдохнёт, потом продолжим. Возможно, глядя на него, и Тор что-нибудь вспомнит. — Может и его спросить? — Он не знает, но сможет уболтать «братца» рассказать нам, иначе я просто изрежу этого божка на кусочки.

***

      Локи очнулся через двадцать минут. Всё же он был не человек и был намного сильнее обычных людей. Голова кружилась, дико тошнило и очень хотелось пить. Руками пошевелить он не мог. Бог Обмана начал озираться, посмотрел на Тора, спокойно сидящего в своём углу, он решился на просьбу: — Тор, — тихо прошептал он, — Тор. — Громовержец посмотрел на него, давая понять, что слышит. — Дай водички. Там в углу кувшин стоит. — Локи, мне надоели твои игры. Я не знаю, что ты задумал, да и не хочу знать, если честно. Просто оставь меня в покое. Если так хочешь пить, то встань и сам возьми. На твои иллюзии я не куплюсь.       Это и было худшим, что могло стать с Богом Обмана. Он, конечно, мог бы убедить Тора подойти к нему, чтобы тот убедился, что всё это не игра, и он действительно не может добраться до воды, но гордость не позволила. Он отвернулся от Тора, точнее просто повернул голову в другую сторону, и замолчал. У него было целых тридцать минут, чтобы немного отдохнуть. Громовержец не возмутился, не посочувствовал, когда Локи снова потащили из камеры. Всё началось по новой.

***

       Раны Локи не регенерировали. Бог Обмана больше не терпел. А для чего? Ради кого? Теперь он понял, что от него отреклись все. Где солдаты Одина? Почему до сих пор никто не пришёл к ним на помощь? А даже если и придут, разве к нему эта помощь будет относиться? Конечно же, нет.       Алгрим вздрогнул, на руках Локи уже не осталось живого места. Эльф принялся за ноги, а Локи вдруг дико захохотал. Это был смех безумца, зловеще разносящийся под сводами подземелья. Эльф посмотрел в лицо принца и продолжил своё дело.       В голове Локи царил кровавый туман, сквозь который пробивалась одна мысль «Почему всех не выдать? Так же проще!» Но он уже не мог, не хотел и не мог. Асгард был его домом, он не мог предать свой народ, которым он хотел править. Не мог и всё. Это же не личные счёты с Одином и Тором, хотя поведение Громовержца натолкнуло его на мысль о том, что не стоило с ними связываться. Они сами бы себя сгубили, но всё же было больно от того, что Тор оттолкнул его. В последней, робкой надежде он посмотрел на Тора, но тот ответил ледяным, презрительным взглядом. Он ведь не знал тёмного наречия, не понимал, что хочет Алгрим, поэтому и счёл всё происходящее очередным спектаклем Локи.       Бог Обмана перехватил этот взгляд и отпустил себя. Канул во тьму, способную успокоить боль, стереть воспоминания, даровать покой и забвение. Все его воспоминания отдалились, он как будто со стороны видел, как над его истерзанным телом издевается Алгрим. Как-то отстранённо заметил, что уже не жилец. Руки сильно искалечены и складывается впечатление, что все они покрыты каким-то кровавым мехом. Это из-за того, что мышцы сорваны, вытащены на поверхность и порваны на лоскутки. Ноги тоже не уцелели, его тело представляло собой жалкое зрелище. Он, как будто издалека, услышал, как Алгрим приказал сломать ему пальцы, на руках и перерезать сухожилия на коленях. Хруст костей ненадолго вывел его из темноты, но он так же быстро снова скатился в неё.

***

      Локи уже не слышал грохота — это, наконец, смогли разобрать каменный завал. Он не видел как Один ударом Гунгнира насквозь проткнул Алгрима, как тот корчился, сгорая от избытка магии и ярости. Он не слышал, как ахнули воины, увидев Локи в таком состоянии.       Не видел Локи, как побледнел Тор, когда Всеотец коротко, но очень емко рассказал ему то, что знал от Хеймдаля. Не видел, как Громовержец разом постарел на десяток лет, осознав, что почти сутки холодно взирал на то, как его брата пытают.       Он уже не чувствовал, как его аккуратно переложили на плащ, стараясь не задеть ран. Как Один кожаным поясом фиксировал ногу, сухожилия которой успели перерезать эльфы. Он не открыл рот, когда Тор со слезами на глазах пытался напоить его водой, шепча что-то неразборчивое, гладя по слипшимся от пота волосам.       Не видел Локи и того, как салютовали ему эйнхерии, попадавшиеся по дороге в лазарет, куда его несли друзья Тора. Один не мог пойти с младшим сыном, нужно было закрыть все бреши в обороне. Не знал он и того, что Один прислал лучших целителей, понимая, что Локи скорее всего не выживет. Всеотец даже не отозвал к себе Тора, пожелавшего остаться в лазарете и помогать. Сёстры Эйр вопреки всему не прогнали его.       Он был бы очень удивлён, узнав, что Сиф грозилась отомстить за него. За каждую каплю пролитой крови, за каждый миг боли. Он не понимал, что даже Фандрал был впечатлён и пытался успокоить Тора, объяснив, что такой мужественный воин не уйдёт во цвете лет. Ну, а что он ещё мог сказать? Огун принёс в лазарет ванахеймовский оберег, подарок его матери, но только Локи было всё равно.       Широко раскрытые, зелёные глаза смотрели в пустоту. Бог Обмана ничего не видел, ничего не слышал и ничего не хотел. Ему было больно, но он даже не стонал. Ласковая тьма распахнула для него свои объятия, и он шагнул туда, где его примут. Где никто не заподозрит его в каких-то интригах и играх.       Душный мрак раскрывал свои тенёта, сознание и память Локи уничтожались. Иногда возникали светлые воспоминания, и он поворачивался, чтобы вернуться, но раз за разом натыкался на холодный, презрительный взгляд Тора. Раз за разом жестокий голос говорил: — Локи, мне надоели твои игры. Я не знаю, что ты задумал, да и не хочу знать, если честно, — и Бог Обмана качал головой и уходил всё дальше. Даже тихое пение Фригги, которая пыталась магией пробудить Локи из этого состояния, не имело результатов.       Бога Обмана больше не было. Локи не умер, но и не был жив. Тор неосознанно сам уничтожил тот единственный якорь, который удерживал Локи среди живых во время пыток. Это была не обида, а самое настоящее чёрное отчаяние. Он завяз в недавнем прошлом, но не осознавал настоящего. Его мир рухнул, разбился на тысячу осколков. Ни собрать ни склеить, а ему было всё равно.