Бокал вина по утрам и щепотка безумия

Накахара Чуя никогда не считал себя сложным человеком. Строго говоря, он и не любил сложных - а особенно, излишне сложных (и да, это две разных категории) - людей, и по многим причинам. Самой первой и самой главной причиной являлось то, что в глубине души Чуя был очень порядочным человеком. Он при любой возможности переводил старушек через дорогу, платил налоги (да-да), правильно парковался, снимал котят с деревьев, сортировал мусор и считал, что на первом свидании нельзя заходить дальше поцелуев. Соответственно, он любил людей, которые разделяли его мнение, и ненавидел тех, кто считал иначе. Ладно, может, "ненавидел" - это слишком сильное слово, просто очень недолюбливал. Желательно, барным стулом по голове. Так вот, сложные люди практически в ста процентах случаев находились во второй категории живых существ. Излишне сложные - aka бывший напарник Накахары Дазай Осаму - и вовсе основывали третью, для которой "ненависть" была не слишком сильным, а еще и недостаточным словом. Как многие умные люди могли бы догадаться, но из предпочтения жизни смерти не догадывались - Чуя любил классифицировать разные вещи. Он сортировал свою обширную коллекцию шляп: по функциям, материалу, наличию/отсутствию цепочки, материалу цепочки, цвету ленты и далее - и не менее обширную коллекцию вин, делил на группы людей: по разным чертам характера, цвету волос (важный фактор!), способностям, сложности и степени раздражаемости собой Накахару, - словом, первое, что делал Чуя, попадая в незнакомую обстановку - это расклассифицировал ее. И данное его маленькое хобби очень упрощало жизнь, ведь, как уже было упомянуто, мафиози не любил затруднения. А кто их любит? Разве что Акутагава, который столь тщательно и дотошно усложнял себе жизнь, что трудно было поверить, что он это не нарочно. Выглянув из окна - а было всего-то пять утра, морозное январское утро, обещавшее стать темным и бурным, - Чуя ненадолго вынырнул из своих мыслей, удивился и снова задумался. Его нынешнего кохая нельзя было назвать простым человеком - но и до уровня сложности Дазая он явно не дотягивал. И слава вину и шляпам! Акутагава был... очень противоречивым юношей. Он являлся одним из тех, кто сначала пытается разбить тебе голову кирпичом, подкараулить в темном переулке, чтобы перерезать глотку, и проклясть твой род до седьмого колена, а потом быстро и эффективно потрошит всех, кто сказал, что у тебя некрасивая шляпа. Или что кожаный ошейник на шее намекает на странные наклонности. И нет, что вы, Чуя вовсе не из личного опыта говорит! Просто с навязанным кохаем отношения налаживать было нереально трудно, но необходимо. Босс, однажды увидев объект для издевательств, так просто его из когтей не выпустит, и работать Накахаре с Акутагавой вместе, возможно, вплоть до смерти одного из них. Даже не возможно, а абсолютно точно, Чуя был готов поставить никчемную жизнь бывшего напарника на это, с его коллекцией бинтов в придачу. Накахара отошел от окна, достал бутылку вина и посмотрел на этикетку. Одной из самых больших - по мнению Чуи - проблем Акутагавы было то, что он не умел пить. Совершенно. И что всякие подозрительные личности позволяли себе этим без зазрения совести и абсолютно непедагогично пользоваться. Мафиози снова подошел к окну, однако выглядывать не стал - светиться больше не следовало, целее будешь - и сел на пол под подоконником. Даже если не считать такого эксцентричного кохая, сложностей в жизни Накахары хватало. Мало того, что ему достался самый исполнительный босс из всех существующих - тот самый, который обладает отвратной способностью находиться в двух комнатах одновременно и вдобавок краем глаза видеть, что происходит в третьей и четвертой, - да еще и жизнь наградила напарничком начальнику под стать. Рядом с Дазаем все события и вещи, казавшиеся ранее трудными, моментально теряли в весе, поскольку по сравнению с истинными страданиями, что приносил Осаму, они не имели никакого значения. Как же хорошо, что этот мудак свалил из поля зрения Накахары! Конечно, он все время ошивался где-то поблизости - только таблички "истина" на шее ему не хватало, - но хотя бы не 24 часа в сутки, и то хлеб. Эта мысль была более радостной и звучала как тост - а значит, тостом и должна стать. Чуя открыл бутылку Cabernet Sauvignon, которую держал в руках, и, отпив, снова задумался. Из окна донесся тоскливый вой, в котором мафиози мог бы опознать свое имя, тщательно выводимое пьяным гласом кохая, но не хотел. Потому предпочел проигнорировать. Так вот, вино. Оно, как бы абсурдно это ни звучало, сохраняло его рассудок в трезвости, а шляпы не давали крыше улететь в дальние края. Потому что когда ты волей-неволей длительное время работаешь - или даже просто находишься, чего уж там! - рядом с Дазаем Осаму, у тебя появляются некоторые... определенные тенденции. Чуя, как наиболее пострадавший от бывшего напарника и, следовательно, разбирающийся больше всего, делил эти тенденции на две группы: либо тебе самому хочется совершить суицид, лишь бы больше не слышать эту бинтованную мразь, либо ты становишься как Акутагава, и еще неизвестно, какой вариант хуже. Исключений из этого правила не бывает. Ну, точнее, сначала Чуя полагал, что одно исключение все-таки имеется, ну то есть, имелось - он не пересекался с Одой Сакуноске лично, только слышал о нем от самого Дазая (обычно это были замечания в духе: "ты неправильно дышишь, Одасаку делает это лучше") или Акутагавы, который по большей части исходил злобой от ревности. Но потом Накахаре удалось познакомиться с анналами истории поближе и вникнуть в это занятное дело - и так вот, теперь он мог абсолютно точно утверждать, что самоубийственная последняя миссия Оды была самоубийственной в прямом смысле. Ну то есть непосредственно суицидом, потому что терпеть Дазая рядом, вероятно, у Сакуноске больше не осталось сил - и вдобавок, руководствуясь кодексом солидарности всех рыжих, он решил подарить покой и душе Чуе тоже и уломал Осаму покинуть мафию. Чуя опрокинул бокал за Оду Сакуноске, потом за кодекс солидарности всех рыжих и подумал о том, что Акутагаве очень не повезло с цветом волос. Как и вообще всем не-рыжим, ибо, как объективно считал Накахара, этот цвет являлся самым лучшим цветом - опять же, из-за кодекса их солидарности, которого больше ни у кого не существовало. Поскольку ни на чью долю, кроме рыжих, столько страданий не выпадало, видит черт. Чуя злобно, но тихо хохотнул. Позлорадствовать ему хотелось, но выдавать себя маячившему за окном кохаю было в этой ситуации явно излишним. Судя по мимолетной оценке ситуации - произведенной мафиози за секунду брошенного единственного взгляда на улицу - тот был очень пьян, очень одинок и очень грустен. А еще питал бесплодные, идиотские и, несомненно, внушенные его первоначальным семпаем надежды. Вечно все к этому бинтованному обмудку сводится. Чуя сплюнул с омерзением и сделал большой глоток из бутылки. Вино стремительно убывало, надежды незамеченным покинуть дом до начала миссии и злобных звонков от доставучего босса - тоже. Жизнь была просто отвратительной, и даже исключительная рыжесть волос Накахары ему не помогала. Акутагава снова заплакал за окном, и сердце Чуи кольнуло совестью. Мафиози удивился подобному повороту дел и подозрительно посмотрел в бутылку. Телефон в кармане брюк завибрировал смской, и Накахара по глупости его достал. Смска оказалось голосовой, язвительной и - разумеется, - от Дазая, с напоминанием в прямо сочившемся ядом голосе о том, как важно и хорошо для мафиози заботиться о своих подчиненных. - Откуда тебе-то знать, ублюдина? - сплюнул Чуя, шепотом, чтобы не привлекать внимание одного из тех, о ком ему следовало заботиться. Иерархия отношений семпай-кохай почему-то была одним из немногих пунктиков стабильности в жизни Осаму, которой он уделял невероятное внимание - и с присущим ему эгоизмом заставлял уделять всех вокруг себя. Помимо всего прочего, Накахару вообще удивляла еще и ее наследственность, которую воспроизводил вокруг себя Дазай. Сначала он хвостиком бегал за тем самым Одой - с которым Накахара так жалел, что не был знаком, ибо это верно был исключительный человек, - потом за самим Осаму таскался Акутагава (и до сих пор таскается), а теперь придурок подобрал себе еще одного ученика. Принес, блин, тигренка с улицы. Чуя фыркнул, мощным глотком опустошая бутылку еще на треть. Будь его воля, он бы никогда себе не завел ученика. И вообще напарника. И в принципе никогда бы не жил так, как он живет сейчас. Кохай за окном снова издал неопределенный плачущий звук, который напомнил Чуе писк брошенного в снегопад на улице щеночка лабрадора, и Накахара невольно умилился. Собак он любил, хотя бы потому что их ненавидел и боялся Дазай. Сравнение, кроме того, с каждой секундой становилось все более и более правдивым, потому что из открытого окна повеяло холодным ветром, и на пиджак мафиози приземлилась первая снежинка. Чуя рассеянно покачал уже наполовину пустой бутылкой, принимая решение - склониться ему в пользу жалости и позволить (несомненно!) злобному и присутствовавшему здесь замыслу Дазая исполниться или бросить мерзнущего Акутагаву умирать в сугробе. Снаружи раздался надсадный кашель, за которым последовал драматически-возвышенный вой обреченного на гибель волчонка, и Накахара со вздохом поднялся, высунулся в окно и с недовольным лицом помахал бутылкой, приглашая Рюноске войти. Кохай свернул транспарант, защищая его плащом от снега, и закачался в сторону здания. Чуя с интересом пронаблюдал за тем, с какой предельной осторожностью Акутагава прощупывал ногой землю перед каждым своим новым шагом, будто идя по минному полю, а когда тот скрылся в подъезде, сполз по подоконнику. Вспомнив надпись на транспаранте, мафиози нервно хихикнул и полез за второй бутылкой, так что когда грустный Рюноске зашел в его квартиру (нецивилизованно сняв дверь с петель), он уже был во всеоружии. Акутагава посмотрел на спивающегося семпая, покашлял и, неуверенно потоптавшись на месте, снова начал разворачивать транспарант. - Даже не думай! - резко крикнул Чуя, останавливая его. - Видеть никогда не хочу эти слова. Младший мафиози опустил взгляд на любовно выведенные им иероглифы с просьбой о совершении двойного самоубийства, и кашель его стал вопросительным. Чуя фыркнул и кивнул на транспарант. - Дай угадаю - тебя этот бинтованный хмырь надоумил, да? Даже не отвечай, я знаю, что это правда, - он глотнул из бутылки и предложил ее Акутагаве. Учитывая, что тот был уже пьян, - не самая лучшая затея, но когда это Накахара слушал свою интуицию? - Но ты сам идиот, что послушал его. Чего ты хотел-то? Рюноске отчего-то вздрогнул, уронил транспарант и схватил протянутую бутылку, как если бы она была спасательным кругом, делая сразу несколько больших глотков. Чуя удивленно вскинул брови, наблюдая за тем, как Акутагава вылакивает его вино, а по его бледной коже расползается румянец, и потом догадался. Он уже упоминал, что Рюноске просто обожает усложнять себе жизнь? Ну вот вам и наглядный пример. Акутагава уронил бутылку и, посмотрев на Чую, пьяно признался: - Я хотел пригласить Вас на свидание, но не знал, как. И прежде, чем не ожидавший этого Накахара - в плане - на свидание, - почему ты, это я тебя должен звать, после всего, что было, да я и собирался уже, только - ну да, тоже не знал, как, но я согласен, - успел хоть как-то отреагировать, Рюноске сделал шаг вперед и упал на пол навзничь. Старший мафиози метнулся к нему, чтобы поймать, но только зацепил пальцами, и бессознательный - ан-нет, пригляделся Чуя, просто спящий - Акутагава с достоинством взмыл в воздух в йогической позе трупа мордой вниз. Накахара потрогал ногой идиотский транспарант, глубокомысленно посмотрел на глупенького, но такого милого кохая, и тяжело вздохнул, пообещав себе при случае открутить постоянно вносящему в их жизни элемент сложностей и хаоса Дазаю голову.