Весь мир — театр

Она жила в забытом богом городке, название которого мне уже не дано припомнить. Но имя ее отчетливо врезалось в мою память и обосновалось там навсегда. Всего пять букв. Несложно. М-э-й-б-л.

— Ах… Да, Мэйбл… Пайнс, верно? Прекрасная девушка была. Работала она в местном театре оперной певичкой. Гаденькое это было место, нужно сказать: погубило немало молодых талантов. Снаружи оно, конечно, казалось прелестнейшим зданием: всегда свежевыкрашенное и опрятное. Штукатурка с него не сыпалась и трещины по стенам не шли. Театр вообще создавал видимость идеала. Но черт знает, что творилось там внутри. Я-то по таким местам не шастаю. Просветление просветлением, а толку от мужиков в лосинах мне никакого. Ох, до чего они все визгливые были, не поверите! Как вспомнишь, так вздрогнешь! Вот их черт то всех и побрал! Тьфу! Мало кто знает, какие на самом деле скелеты хранят такие злачные места. Я никогда не смел увлекаться чем-то подобным: ожидал, что будет слишком тяжело и под напором ответственности я просто сломаюсь. Мэйбл, к счастью, не такая, как я. Её внутренний стержень из алмазов, в то время как мой более походит на осиновый прутик, а душа полна чистой доброты, наивности и веры. Гнусной веры, которую я так ненавижу. Одни считают, что за нее можно держаться, как за спасательный круг, другие, что это — болезнь, называемая слепотой. — Ей доставались только второстепенные роли: она мало практиковалась на сцене. Денег платили немного, иногда наличные задерживали неделями, а то и больше. По себе знаю. Приходилось работать сверхурочно, а потом и вторую работу искать. Она умудрялась везде и во всём успевать, но денег всё равно никогда не хватало. Так мы жили. Прошёл год, а вместе с ним и испытательный срок. Мэйбл оставалась не у дел: продолжала существовать как актёр второго плана. Это огорчало ее не больше, чем отсутствие горячей воды в тесной однушке на окраине, где она и разместилась. Тихими вечерами она выходила из дому, чтобы подзаработать в парке, или на мостовых. И я всегда был рядом — верный спутник и почти что ручной пес, с гитарой подмышкой. Я играл для нее, а она пела в упоении, полностью отдаваясь своему ремеслу. Случайные люди, проходившие мимо, останавливались и сначала подолгу смотрели, слушали, а после присаживались рядом, возможно даже на холодные пыльные камни дорог, и покачивались в такт ее голосу. Это казалось магией. И нередко слушатели задерживались до самого конца, оставляя кругленькие суммы. «Видишь? Все исправимо!» — твердила, как заговор, улыбаясь. И я почему-то верил в это. У Мэйбл всегда было много проблем, и на повестке дня неизменно оставалась одна — соседи. Эти двинутые наркоманы шумели ночи напролёт, накидываясь кислотой и слушая дерьмовую музыку, словно герои романов Поппи Брайт. Невыносимые парни, выносящие мозг всем остальным. И Мэйбл ведь нисколечко их не сторонилась. Мало того, они часто ужинали вместе: по дороге домой она захватывала пиццу и пару дисков в прокате, и тут же бежала к ним. Верила, что это может исправить кого угодно. Не прошло и месяца, как в итоге какой-то псих вышиб им мозги за должок, который они так и не вернули. Мне не было жалко парней. Что стоят в этом мире блудники, вроде них? Но Мэйбл скорбела, а я отчаянно отказывался понимать, что за ранимая душа у этой непростой девушки. Ещё через месяц настали тяжёлые для театра времена. Лето подходило к концу, и осенняя хандра уже жгла нутро. Посещаемость упала окончательно, чуть ли не уходя в минус: из-за мизерной оплачиваемости труда на работе отказывались появляться мастера чистоты. Открывая двери театра, любой рисковал навлечь на себя лавину пыли. Вообще все когда-нибудь приходит в состояние упадка. Но не до такой же степени! Мистер Пирси, владелец и управляющий, совсем ничего не делал. И неудивительно: смыслил он в тонкости театра ровно столько же, сколько в выборе галстука. А именно к синей рубашке умудрялся подобрать нежно-розовую «удавку» с едкими зелёными вкраплениями в виде маленьких ласточек. — Основной состав напоминал мне обезумевших старшеклассников. Они носились по сцене с дикими воплями, выписывая в воздухе кривые пируэты, и думали, что это проявления истинного балета. Та же ситуация и с оперной труппой. Актёры второго плана явно выделялись на их фоне. Грация и изящность многих граничила с кошачьей, а голоса — словно шепотки божеств! Но этого не существовало для скряги Пирси. Он видел только свою Мерил и бабки, которые она ему приносит. Все, что скажет эта потаскуха — было верным. Театр тогда просто перестал существовать для нас женой. Мерил была примадонной. Красивая такая, хорошо сложённая сероглазая блондинка с дрянным характером. Она стала ведущим голосом лишь из-за своей внешности и умения хоть изредка попадать в ноты. Я смотрел на неё и диву дивился: никогда бы не подумал, что такие шаблонные стервы в самом деле существуют. Мы познакомились с ней в один из вечеров. Я тогда часто бывал в гостях у театра. И мистера Пирси знал лично. Он меня, конечно, недолюбливал, но с моим присутствием ничего поделать не мог и смирился. Зачастую называл меня паразитом, а сам не лучше: развлекался с проститутками на балконе, в то время как ребята прогоняли все сцены перед выступлением. И не раз они просили его глянуть хоть одним глазком на происходящее, я сам тому свидетель. Черта с два. Он никогда не откликался на эти просьбы. Прав был Шекспир: «Ад пуст. Все бесы здесь.» Уже смеркалось, когда я в очередной раз появился в театре. Как вы могли заметить, быть там мне приходилось чаще, чем в родной комнате мотеля. По одному только звуку шагов Пирси определил, что «опять этот мудак приперся», и уже забился в самый дальний угол, лишь бы со мной не пересекаться. Мне было все равно. Актёры балета разминались в одной студии, оперы — в другой. Как и обычно. Каждый раз я путался в этих дурацких дверях. Меня всегда веселит тот факт, что одни готовят свои телеса к работе, а другие всего лишь голосовые связки. Но и то, и другое доводит людей до полного изнеможения. К сожалению, я в очередной раз опоздал: к моменту моего прихода Мэйбл уже закончила распеваться. Она стояла у окна и молча смотрела на оживленную улицу. Шел дождь. Люди покидали свои офисы, мчались домой. А для труппы рабочий день только начинался. — Здравствуй. — Я легко коснулся ее плеча, чем сильно напугал девушку. — Уже закончила? Конечно я знал, что она уже закончила. Это меня и расстраивало. Но что я еще мог спросить? В разговоре с ней мне никогда не удавалось подобрать нужных слов. — Напугал меня до чертиков! — Она слабо улыбнулась, шутливо ударив меня в плечо. — Когда ты уже прекратишь подкрадываться ко мне сзади? — А когда ты прекратишь пугаться? — Дурачина. Мэйбл так и не ответила мне тогда. Она вообще никогда не отвечала. Разговор с ней был всегда чем-то необычным. Беседуя с редактором, с Мерил, с тем же Пирси или другими людьми из труппы, я всегда знал, как пройдет наше общение. С Мэйбл все было иначе. Иногда серьезный разговор мог прерываться совершенно неожиданным, возникшим из ниоткуда вопросом. Это ставило меня в тупик. «А ты бы хотел научиться летать?»

***

— А ты хотел бы научиться летать? И не так чтобы пилотом самолета, и не так чтобы один раз с небоскреба и разбиться. Хотел бы ты иметь крылья? Большие и сильные. Чтобы поднимали высоко-высоко в небо. Я бы хотела. Там, над облаками, мне больше не придется думать о проблемах взрослого человека. — А упасть ты не боишься? — Нет. Если мне и случится упасть, то я решу это для себя сама.

***

Я так и не понял, что она имела в виду под "крыльями". Думала, наверно, что я какой-то круглый идиот с одной единственной извилиной, которая, к тому же еще и прямая. Да. Она была бы права по отношению ко мне, если бы и вправду так считала. Но я не знал, как она считала. В свои двадцать четыре с хвостиком у меня имелся слишком маленький багаж знаний в сфере женской психологии. Я был поистине дураком с большой буквы. И года то идут, но… ничего не меняется. Мы постояли, поболтали еще какое-то время, глядя на мир сквозь мыльные разводы на стекле, и разошлись. Она на сцене, а я в зале; она в свете софитов, а я в полной темноте. И, казалось, нас разделяет немногое, но для меня это была целая пропасть. Никакой Холден Колфилд* не спас бы меня от падения в эту бездну. Да. Я отказался от крыльев, потому что я боялся того, к чему она относилась с холодным спокойствием и даже стремилась. К падению. После того вечера я стал слишком мнительным и реже посещал труппу. Если уж мне случалось по работе «заглянуть на огонёк» и в очередной раз услышать сальные упрёки мистера Пирси, я не смел заговорить с Мэйбл при случайной встрече. Делал вид, что очень занят, и просто не замечал её. А она умная: все видела и понимала. Как-то раз подстерегла меня за углом и развеяла всю уверенность в том, что у меня отлично получалось избегать общения с ней и вопроса, который обязательно бы всплыл. — Прошу про… Черт! Мэйбл? — Здравствуй. — Она мило улыбнулась, слегка наклонив свою головку вправо. — А ты все злословишь, как погляжу? — Я не... прости. — Но мое извинение она словно пропустила мимо ушей и продолжила. — В пятницу будет представление. Ты сможешь прийти? «Не смогу, — слова словно застряли в горле, — если тебя нет на сцене, если я не слышу твоего голоса — все не имеет смысла. Но если ты там есть, даже маловажной ролью, я определённо точно не смогу». — «Принц и Нищий»? — Эта единственная пьеса, которую они ставили на протяжении целого полугода. Я видел её тысячу раз и даже заучил все диалоги наизусть. Впору самому выйти на сцену и блеснуть своей фобией*. — Не угадал. — Вот же. — Мы ставим совершенно новое представление. И я… — Полно разглагольствовать, мисс Пайнс. Или у вас закончилась работа, оттого вы тут и прохлаждаетесь? Я вам мигом найду чем заняться! Полы не мытые, окна… — Пришла беда, откуда не ждали. Старый свин Пирси со своими пропитанными жиром усами тут как тут. Словно чует его орлиный нос утечку информации и денег. — Извините, мистер Пирси, уже иду. — И она быстро скрылась из виду за первым же поворотом. — А ты, дорогуша, какого черта тут забыл? Не закончил ещё свои идиотские исследования? — К своему счастью и вашему сожалению нет. У меня ещё полно работы и я определённо точно останусь на грядущее представление. — Дьявол, надоел ты мне. В печёнках засел на всю оставшуюся жизнь. Как назойливая муха липнешь ко мне и жужжишь над самым ухом. Ой надоел, — все не унимался он. — Послушай-ка сюда, мудак второсортный. Я сюда прихожу не для того, чтобы нытье твое слушать. Не мог бы ты ретироваться? — Хотелось бы мне ему так ответить. — Надоел, а сделать ничего с этим не можете. Я лучше пойду. — И что в итоге срывалось с уст. Я развернулся и ушел. Не потому что испугался. Мне надоело. Я мог наговорить ужасных вещей этому козлу. Не то чтобы мне его жалко, я просто забочусь о своем благополучии и работе. Людям вроде меня нельзя говорить лишнего на публике. Лишиться должности для нас проще простого. Я шел по тому злачному, темному коридору, который, к тому же, был еще и узок, думая о своей нелегкой долюшке. Вечно приходилось работать с уродами вроде Пирси. Выслушивать от них каждый день, опускать глаза, делая виноватый вид, а про себя проклинать его и считать до ста. Лишь бы не убить отморозка автоматической ручкой, завалявшейся в кармане. Но в попытке уйти от одного ублюдка, я познакомился с другим. — Да чтоб тебя! Смотреть надо, куда идешь. — Чья бы корова мычала, малой. — Малой? Не могу утверждать, что это было самое ужасное знакомство в моей жизни. Ведь когда-нибудь мне еще придется повстречаться с Эби… Билл, пожалуй, занимает лишь вторую позицию в списке «Люди, сломавшие мне жизнь». — Малой. Так буду звать тебя, — заявил мне он. — Я — Билл. — Отлично, Билл. Очень рад знакомству. И вообще-то у меня есть им… — Я все равно буду звать тебя именно так. — Хорошо, зови как хочешь, только слезь с меня. Когда я прочел «Алису» Кэрролла в первый раз, то совершенно ничего не понял. Но сейчас на меня будто озарение пало. Этот кролик во фраке был чертовски прав! Иногда и пять минут могут показаться вечностью, особенно когда ты распластался под негодяем. — Ах да, прошу простить мне мою неучтивость. — Билл наконец-то поднялся и даже подал мне руку. — Не проводишь ли ты меня до мистера Пирси? — Нет уж, друг, не провожу. Я уже получил дневную порцию его жалких упреков. Могу только сказать, что последний раз видел его у балетной студии. Это прямо по коридору и до первого поворота налево. — Спасибо и на этом, малой. — Он приподнял цилиндр в знак прощания и удалился. Я смотрел ему в след, пока он окончательно не растворился во тьме. Смотрел и думал: «Всё чудесатее и чудесатее». Вернуться в мотель случилось мне только поздно ночью. Судьба определила нам случайную встречу с Мэйбл в парке. Она только-только возвращалась с репетиции, а я…я не знаю, что там вообще забыл. Черкал что-то в блокноте и думал о своем. Совсем забыл про время. Она тихо подошла сзади и закрыла мои глаза своими маленькими ладошками; наверное, узнала по одежде или прическе. Я чувствовал ее тепло и тогда мне стало так хорошо, что лучше бы оставалось плохо. Отказываться от чего-то больно. Понять это нужно было раньше. В тот вечер она рассказала мне все: о новом представлении, которое они поставили и репетируют день и ночь напролет, о том нахале, что сшиб меня с ног в коридоре. «Он всем дал по прозвищу, — прошептала Мэйбл. — Кому-то даже два. Потому что так и не определился. И даже мне. „Падающая Звезда“. Ну не дурак ли? Откуда он вообще взял это… »       Она злилась на него и боялась одновременно. Билл казался ей странным и не от мира сего. Ей — Мэйбл Пайнс. Она то уж точно знала толк в странностях. Носила летом свитер с…падающей звездой.

***

— Угадай, кто? — Она старалась не засмеяться, но это у нее погано получалось. — Мэйбл?       Я не видел ее лица, но с уверенностью мог заявить, что она надулась. Вообще всегда так делала. Мне это нравилось, поэтому и приметил. — Так нечестно. Ты меня видел? Признайся! — Не видел. — Правда?       Я кивнул. — Хочешь перекусить? Может, прогуляемся до моей любимой закусочной?       И мы просидели в той забегаловке до самой поздней ночи. До того времени, пока она не рассказала мне все и не набила свой живот до отказа. — Это уже третий кусок! — заметил я, смеясь. — Ты не боишься навредить своей фигуре? — Знаешь ли, куда важнее искреннее удовольствие, нежели пара никому не сдавшихся кубиков пресса.

***

Я дал обещание Мэйбл, что обязательно приду на последнюю репетицию. И пришел. На 31 августа был назначен день премьеры. Об этом я узнал от Пирси в тот самый день, когда случилось нечто ужасное. — Знаешь, — начала было Мэйбл, — я нисколечко не жалею, что роль Кристины досталась Мерил. Она смотрела на меня не отрываясь, и я видел, сколько грусти в её бездонный карих глазах. — Ты ведь плакала ночью? — Совсем немного. От обиды, наверное. — Она слабо улыбнулась. Мы остались в зале, в самом тёмном углу, совсем одни и не замечали того, что происходит на сцене. Нам это было неинтересно тогда. Мэйбл рассказывала мне обо всем, что на душе, а я в упоении слушал, не отводя взгляда от её розоватых губ. — Но сегодня утром Пирси сказал, что я буду голосом Кристины, а она только телом. Я так счастлива! — Мэйбл Пайнс! Где тебя черти носят? — Вспомнишь… Из-за кулис «выкатился» управляющий, на пару с сероглазой Мерил. Прочие актёры оставались в тени, подальше от происходящего. Они так привыкли к крикам этого дуэта, что уже даже не воспринимали их всерьёз. — Именно поэтому главные роли достаются мне. Ты ничуть не актуальна. Никакой ответственности и самоотдачи. Мерил определённо была актрисой. Плохенькой, конечно, но была. У неё отлично выходило изображать мученицу и томно вздыхать. — Простите меня за моё невежество, мистер Пирси, я совсем забылась… — О чем мы говорили утром? — О т… — Хочешь, чтобы твою роль исполнял кто-то другой? Я хочу… — Хотите…? — Уволить тебя, Пайнс. — Но… — Ещё один прокол и ты вылетишь, как пробка. — Да, я поняла. Они стояли неправильно. Были не на своих местах. Каждый в зале понимал это, но никто ничего не предпринимал. Никто, кроме него. — Простушка из деревни никогда не сможет стать кем-то вроде меня. — Все не унималась Мерил. — Эта роль даст мне славу, которая тебе и не снилась, ведь кое-кто из кожи вон лез, лишь бы все билеты были распроданы. Ты, дорогуша, опять не у дел. Режущий слух смех разливался по всему залу, достигая ушей каждого, истязая барабанные перепонки, исчезая во тьме последних рядов. Иногда в человеке не остается ничего от человека. Лишь оболочка, внутренность которой давно сгнила и иссохла. Я более чем уверен, что Вам приходилось сталкиваться с подобным. Возможно, Вы и сами ровно такие же. Кто знает? «Только Бог», — ответила бы Мэйбл. Да, Бог. Бог, которого нет. В тот вечер, глядя на Мерил, я видел оболочку. Это было безликое, отвратительное существо, не знающее стыда, совести, искренности, доброты… Вообще ничего, что присуще человеку. Считаясь Афродитой, она носила имя Ночи и была подобна ей во всем. Гнилой плод, еще прекрасный снаружи, имеет свою власть средь других, пока, в итоге, не упадет и не разобьется, расплескав свое содержимое повсюду. И даже исчезнув, он останется обузой и продолжит источать зловоние. Мерил никогда не прыгнет выше своей головы; пение ее, подобное крику болотной выпи, не поразит сердца миллионов и не закрадется в те самые сокровенные уголки души, которые мы так стараемся скрыть ото всех за тысячью замков. Она поет ради денег, а не ради удовольствия. Это ее главная ошибка. Мэйбл нравилась Мерил; она верила в ее исправление. В то, что она может стать лучше не только для других, но и для себя; что однажды запоет без фонограммы и фильтров. «Простушка из деревни» была единственным человеком в труппе, который поддерживал все начинания стервозной примадонны без какой-либо задней мысли. Зазнавшаяся идиотка этого не ценила, пока… — Прекрати, Мерил! Ты же знаешь, что без меня у тебя ничего не получится. Ты…ты же… — Что я? — Ты плохо… плохо… — Плохо? — Плохо поёшь! Мэйбл наконец сказала то, что давно рвало ее изнутри. Горькую правду, которую каждый в труппе заменял на сладкую ложь. Мерил ведь далеко не так ужасна. Она лишь жертва людского страха. Игрушка, которой все это время пользовались.

***

— Мистер Пирси! — В дверном проеме показалась копна светлых волос. — Я могу зайти? — Да, пожалуйста. Это произошло около шести лет назад, когда театр Х еще только начинал свое существование. По всему городу было расклеено множество объявлений о наборе, и толпы молодых людей стекались в здание на пробы. Жесткий отбор проходили далеко не все, но несмотря на это, уже спустя три дня его закрыли. Оставалось лишь найти примадонну. В один из вечеров, к еще не оплывшему жиром Пирси, пришла совсем молодая девушка. Тогда, говорят, она была иной — такой же, как и Мэйбл. Наивной, доброй. У нее не было ни слуха, ни голоса, но была великолепная внешность, и, конечно, Пирси воспользовался этим. — Я стала примадонной, мамочка! — радостно воскликнула блондинка, вбегая в палату. — Я смогу обеспечить всю семью! — Моя радость… Я так горжусь тобой. Мой божий дар. Они вместе плакали и смеялись. Мечтали о светлом будущем: о том, как поставят старую мать на ноги, как отстроят дом, выучат младшего братика и купят, наконец-то, хорошее надгробие отцу. Строили грандиозные планы. Только мать и не догадывалась, как достаются дочери эти деньги. Девушка так хотела рассказать обо всем, что у нее на душе. И что синяки и ссадины во все не от падения с велосипеда. Но она не могла подвести мать. Им очень нужны были деньги. Человек ради мечты готов идти на все, а остальные этим пользуются. И тогда вся жизнь превращается в сущий ад.

***

Сложно представить, через что приходится проходить человеку, выбирая между гордостью и желанием получить то, что он возжелал всем сердцем. Они стояли, не отрывая немигающего взгляда друг от друга, и все думали: «И что дальше?» Больше не было злобы и недопонимания. Вообще ничего. Все сгорело, и пепел унесся с первым порывом ветра, оставляя души чистыми. Огонь очищает, а правда — это огонь. Никому больше не нужно страдать. Шум воды. Дребезжания металлического ведра, упавшего к ногам Мэйбл. И злобный хохот, принадлежавший… Мерил. — Решила, что ты здесь чего-то стоишь, чудачка? — Она улыбалась во все свои тридцать два белоснежных зуба, любуясь, как с почерневших от воды волос девушки падают мутные капельки. Приевшийся ей за год свитер, который она считала исключительно уродливым, сейчас выглядел еще ужаснее. — Ты просто очередная зазнайка, которая совсем скоро вылетит от сюда. — Какого черта ты творишь, Мерил? — воскликнул я. — Зачем ты это сделала? Она лишь сказала правду, которую тебе стоит принять! — А? Что ты там промямлил, писака? Тоже хочешь освежиться? — Безумная шлю… Холод, пронзивший все мое тело в одну секунду, не дал договорить то, что я уже давно хотел сказать. Очередное ведро с водой было вылито уже на мою разгоряченную голову. Все стихло. Недовольное цоканье донеслось до моих ушей; я прекрасно знал, что за мудак сделал эту пакость. — Не ожидал от тебя такого, малой. Мама в детстве не учила, что девочек обижать нельзя? — Смазливый блондин был доволен проделанной работой и, кажется, считал себя самим Улу Тойоном. — Да пошел ты, урод. Эта «девочка»… — Прекрати! Нам нужно идти! — Мэйбл потянула меня за рукав, желая увести из этого цирка. — Давай, пошли! И мы ушли. А за нами вся труппа. И даже мистер Пирси. На сцене оставались двое: он и она. А потом… «…Экстренный выпуск новостей. Сегодня вечером в театре оперы и балета Х случился… В момент обвала металлической балки, на сцене находилось два человека. В результате несчастного случая погибла молодая примадонна — Мерил Росс. Второй человек не пострадал. Полиция утверждает, что обрушение было подстроено. Найдут ли злоумышленников? Сорвется ли показ „Призрака оперы“?» …остался только Билл. А Мерил так и не научилась ценить все то, что имела при жизни.

***

«Люди в большинстве своем обладают уродливым внутренним миром, согласитесь. Я всегда считал, что о человеке нельзя судить по его первому промаху, как и о книге по обложке. Ведь такое суждение может оказаться ошибочным. Каждый достоин получить еще один шанс на исправление. Я давал его всем. Даже старому, извращённому хорошей жизнью хряку Пирси. И Мерил. Я верил в их исправление всем сердцем, а в итоге… Ничего. Ничего хорошего. Люди редко оправдывают чужие ожидания, и ещё реже свои. Некоторым даже не удаётся вовремя использовать свой второй шанс. Они просто умирают, оставив после себя лишь дурную славу. Что потом? Чистилище? Ад? Душам, полным скверны, вряд ли удастся попасть куда-либо ещё. Смогут ли они откупиться от вечных мук или обжигающего пламени? Черт знает, я не бывал за той чертой. Пока… Одно я знаю наверняка: на Земле смерть мало что значит. Здесь её превращают в прибыльное шоу.»

В пустой, слабо освещенной студии я был совершенно один; сложившуюся тишину изредка нарушал скрип металлического пера, фиолетовыми чернилами которого я выводил не самые аккуратные закорючки на пожелтевшей бумаге. Это не был фарс: мне поистине нравятся вещи из прошлого. Используя их, я чувствую неописуемое удовлетворение. Нормально ли это? «За прошедшую неделю мало что изменилось: люди как были полнейшими идиотами, так и остались. На днях мы хоронили Мерил. Точнее то, что от неё осталось. Тело подлежало кремации, хотя обезумевшая от горя старуха-мать слезно просила нас этого не делать. К сожалению, мы не могли внять ее просьбам: на девушку свалилось свыше двухсот килограмм проржавевшего металла. Мало что из сожженного в крематории вообще походило хотя бы на останки человека. Это было лучшем решением, я думаю. И несмотря на все случившееся, представление не было отменено. Напротив, желание посетить бесноватое место среди населения только росло. С огромной скоростью по городу разносился слух о якобы существующем на самом деле призраке, терроризирующим театр. Люди всегда стремятся к чему-то странному и необъяснимому. Идиоты.»

***

Запись прервалась. Ничего, совсем ничего. Никакой нужной информации: все лишь пустая болтовня ни о чем. То, что я смог вспомнить о ней, оказалось пустой тратой времени. Ни единой зацепки. Как бы хотелось мне кинуть этот чертов диктофон об стенку, растоптать его, как жизнь топчет все мои желания и надежды, и выкинуть в мусор, как ненужный хлам. Но я не мог: я слишком зависим от того, что он хранит в себе. Её голос, и мысли, что зачастую казались мне дикими. Приглашение, записанное для меня. Такое личное, интимное. Только мое. О, Мэйбл… Как ты могла променять меня на этого… демона?