Весь мир — театр

Я натяну нервы как струны На корпус твоей души И сыграю на них искусно, смычком Имя которому предательство.

Это была поздняя осень и всюду лежала грязь, а она одета совсем не по погоде и монотонный лесной пейзаж за окном старенького черного внедорожника ей не в радость как прежде. Часики на запястье, дорогие, но уже лет пять как не новые, говорили только о том, что она опоздала на свой первый и последний поезд до Чикаго. В этом не было ни единого из всего множества возможных плюсов. Она просто потеряла большую часть заработанных непосильным трудом денег, которые были потрачены ею на билет, прогоревший с минувших шести часов этого дня. К тому же, сейчас у нее не было никакой другой возможности вернуться домой. Как и обычно, все самое дурацкое смело происходить именно с ней и именно в такие неподходящие моменты. Что-то нелестное о самой себе желало сорваться с уст. Что-то грубое, обидное. И так гадко становилось на душе от нахлынувших чувств. Слезы комом в горле стали, словно на шее затянулась самая крепкая петля. — Сколько до ближайшего городка, хотя бы самого незначительного? — поинтересовалась она у мужчины средних лет, что вызвался подвезти ее к перрону за бесценок на «опохмелиться». Он казался славным малым. — Да тут рукой подать до Гравити Фолз. — Гравити Фолз? Вы шутите? Я расспрашивала о нем в Бивертоне, и меня назвали сумасшедшей целых семь раз. Он без лишних доказательных речей опустил козырек и достал из тканевого кармашка документ, удостоверяющий его личность. Это была холодная, поблескивающая в свете фар встречных машин заламинированная карточка — водительские права: имя, возраст и место рождения, в графе которого красовались два корявых слова, написанных от руки: Гравити Фолз. — Так значит вы оттуда родом, — пассажирка почти сразу же вернула документ владельцу, чувствуя некое смущение. — Я и не думала, что он реально существует. — Никто не думает; никто не верит. Там не во что особо верить. Негласно было решено остановиться у первого съезда к городу-призраку. Весь оставшийся путь в пикапе шумел приемник, который никак не мог поймать «чистый» сигнал. Все потому, что с востока наступали плотные грозовые тучи. Капли дождя мелкой дробью колотили по металлу тарахтящего автомобиля. Асфальт заплывал чернотой от влаги. Тысячи километров остались позади. Девушка попрощалась с водителем и вышла из авто. Мужчина предложил ей зонт и помощь в поиске жилья на время, но она любезно отказалась. Поблагодарила и ушла: сразу же скрылась в сосновом бору, в месте, где у обочины красовался проржавевший дорожный знак города Гравити Фолз. Ее звали Эбигейл. Вряд ли кому-нибудь запомнится это имя. Оно сложное в произношении и сегодня его редко где услышишь. От такого имени ничего не ждут: разве оно может быть говорящим? Люди давно взялись судить о других по знаку зодиака, году рождения или значению имени, данных вторым, зачастую, роковой случайностью, хотя это даже звучит глупо. Эби старалась не думать о таком. С детства, когда она проигрывала в купленных конкурсах красоты или бального танца, Джек объяснял ей, почему их семья не может этому противостоять. Уже тогда все стало ясной закономерностью, бороться с которой следует ее же оружием. Тем, чего не имелось в достатке у Кэмпбеллов. Деньгами. Поэтому вопрос о честном первом месте был раз и навсегда закрыт, хотя слезы все равно проливались. Балет ей пришлось бросить. После всех этих грязных махинаций некоторых из семей, не было никакого желания возвращаться в студию. Эби углубленно начала изучать научную и художественную литературу, оставшуюся от родителей, проводила часы свободного времени за толстыми пыльными книгами, которые на самом деле казались ей крайне неинтересными, и даже выписывала какие-то сноски на отдельный листочек. Мозги за деньги не купишь, а думать идиота — не заставишь. Быть размалеванной куклой… да чего это стоит вообще? Нужно учиться, чтобы достичь даже самого малого без помощи денег, которых нет. Но сейчас Эбигейл двадцать. Она, в отличии от сверстниц с богатыми отцами, не имеет постоянного места работы и даже жительства, а ее основным доходом выступают написанные впопыхах прозы «ни о чём». «Труд на благо общества» не приносит лавров или душевного удовлетворения, только немного денег; желание писать высоким слогом о прекрасном отпадает при первой же попытке изречь что-то на бумаге, ведь такого не приветствуют журналы и газеты. Издательства не печатают молодых авторов под предлогом неопытности. В мире, где все является заведомо корыстным, ни о каком «прекрасном» и речи идти не может. Эби хотела бы предотвратить подобное отношения общества для себя, но у нее не было ничего для свершения ее желаний. От того и старалась выживать по уже написанному для каждого неудачника, вроде нее, сценарию, видя в себе не больше смысла, чем в рекламе на последних страницах книг. Да кто их сейчас читает вообще, чтобы размещать там рецензии на другие произведения? Ее промахи, неудачи, невезения — от куда они пошли? Девушка задается этим вопросом уже много лет, хоть и знает ответ на него. Родители, которые бросили ее, — разве не корень всех зол? Оставили малую дочь на старшего из Кэмпбеллов за ненадобностью. Вот же. В детстве Эбигейл еще была заинтересована в родителях и их пропаже, но с годами эта хвора отстала и каждый раз, когда Джек хотел поговорить с ней на эту тему, она уходила прочь, хоть и любила деда до безумия и не хотела обижать его подобными действиями. Больше прочих она ненавидела своего отца — он стал виной многим смертям. Уходя, не оглядывался назад, на ту тропку, где через два года уже лежали трупы. Он бросил семью, и мать приложилась к бутылке. Хрупкая женщина не могла терпеть такую потерю. Он был любовью всей ее жизни. И, наверное, ей хотелось бы переключиться на родную дочурку, но… она слишком схожа с ним. Предательства не прощают никому. Скоро она спилась и забрала с собой в могилу больную на сердце бабушку. Джек похоронил свою дочь и жену, зарекаясь более никогда не притрагиваться к спиртному и должным образом воспитывать внучку. От отца, имя которого стало табу в доме Кэмпбеллов, не было вестей даже спустя двадцать лет. Ни на открытки, ни на письмо с трагической новостью не пришло ответа. Абонент по данному адресу не проживает. Слинял. Никому из нас не хватит фантазии представить насколько это болезненное предательство, если, конечно, кто-то не сталкивался с подобным. Такое не прощается. И Эбигейл не простила, продолжая надеяться на то, что блудный папочка одумается. Она изучила все его труды, всю литературу, что хранилась на пыльных дубовых полках, к тому же заметно криво привинченных, надеясь узнать его, как человека. Девушка готовилась к разговору с ним. К мимолётной приватной встрече. Но «абонент по данному адресу не проживает» — повторят ей в трубку стационарного, а она тихонечко, про себя: «Я еще жду тебя, папочка. Все еще». Он где-то в памяти куском, отрывком из статьи газетной. Он где-то в сердце — темный безобразный образ, но такой родной. «И почему он не со мной?» — Подумает она, пересекая в мыслях мостовую Петербурга, в коем бывала ранее с дедушкой. — «О ком я: город или он?» Темно и сыро. Дождь стеной обрушился на провинциальный городок, смывая пыль и грязь с дорог и бульваров, с домов, с растений, с людей. Последние не особо этому рады. Проклинают метеорологов, «которые в очередной раз что-то там напортачили со своими расчетами», канючат о несправедливости жизни, бранятся про себя и вслух. Только Эбигейл такая «встряска» доставляет удовольствие. Вся эта суматоха, потерянность и недовольство народа, а также все прочие составляющие букета эмоций на лицах людей, которых ливень застал в самый неподходящий по их мнению момент, забавляли девушку. И почему все такие серьезные? Это всего лишь дождь. Одежда неприятно прилипла к телу, а длинные темные волосы к лицу, к шее, норовили даже в рот залезть. Но все это совсем не мешало. Эби медленно плыла по узкой улочке, изредка останавливаясь под каким-нибудь раскидистым деревом, желая переждать особо сильную волну. Она не разглядывала витрин магазинов, не интересовалась скидками или доставкой еды, не изучала афиш местного кинотеатра. Она шла и любовалась людьми. Говорят, что каждый человек уникален, что нет людей похожих. И совсем это не так. Они через одного жадные и злые, вечно куда-то торопящиеся и с одной злющей мордой лица на каждого. Ни черта они не разные, у них только отпечатки пальцев индивидуальные, и в головах одинаковое «ничего». Книги Эбигейл любила больше, чем людей. — Не хотите билетик? Неблаговидный одноглазый хрыч за шестьдесят годков протягивал девушке руку, в которой был ровно один билет. — Я вытащил его из лотерейки, а пойти, как понимаете, не могу. Вид неподобающий, да и самому мне более интересна выпивка. — Все не унимался он, мотыляя бумажкой прямо перед лицом Эби. — Всего десяточку накинете и билетик ваш. — К чему мне он? Я даже не знаю, что вы хотите мне продать. — Эбигейл нахмурилась и попыталась обойти явного афериста, но он не давал ей проходу. — Ну что же вы, девушка, не заинтересованы в искусстве? Такое представление пропадает! Скину вам целый доллар! — Что за представление? — Старикан начал прихрюкивать от удовольствия, заметив некий интерес в глазах девушки. — Дак «Призрак Оперы». Все в городе о нем наслышаны. Берешь билетик? — Хм… Это что же, детский спектакль какой-то? — Дак отчего же он детский? Мистер Пирси не позволяет такому в своем театре являться. Там будет нечто поразительной красы! Я уверен! Берешь? Эбигейл вытащила из кармана последние сбережения, надеясь, что Джек сможет перекинуть ей немного на кредитку позже, если, конечно, разберется с этой «дьявольской» машиной. Ноутбуком. Ровно девять долларов. Обед в дешевой кофейной уплывал от нее со скоростью прихрамывания того противного мужика. — Стойте! А где находиться театр? — Крикнула она вслед уходящему. — Обернись, душенька. Позади нее стояло живописнейшее здание — лучшее из всего, что было в городе. Невозможно красивое. Свежевыкрашенное желтой эмалью, без трещин и мха, с большими светлыми окнами, колоннами и новой кровлей. Местный идеал. И почему Эбигейл не заметила его раньше? «Натрескается как свинья.» — Подумала она, в последний раз глядя на ковыляющего куда-то бродягу. Уже когда она зашла в здание, тот человек остановился и как-то подло улыбнулся: казалось, единственный его глаз начал поблескивать холодным желтым. Тем же, в который выкрашено здание театра. Цветом лжи и обмана. — Юная леди. — В зале ее остановила гардеробщица: миловидная женщина тридцати лет с очками на носу. — У нас в официальном. — Как же так? У меня нет с собой вещей, а последние деньги я потратила на вечернюю оперу. — Видно было, что девушка сильно сконфужена. Все дамы в платьях, кавалеры в смокингах, а она… а она так, как есть. Вещи в Чикаго, но даже если так, там все равно не было подходящего наряда. — Так что же Вы это, не местная? — Поинтересовалась женщина, поправляя очки указательным пальцем. — Тогда возьмите туалет напрокат. Здесь всей одеждой заведую также я. Это бесплатно. — А сегодня мне везет. — Радостно огласила девушка, кивнув в знак согласия с предложением работницы. — Вы словно фея крестная. — Полно тебе, душенька. Заходи за стойку, я тебе покажу ассортимент. Женщина откинула массивную деревянную доску, приглашая Эби войти, а сама махнула рукой какому-то человеку, чтобы он присмотрел за постом в ее отсутствие. Обе скрылись за одной из дверей в стене, которые невидно из-за вешалок, полных чужих шуб и пальто. Это было небольшое, светлое помещение — гардеробная. Много красивой одежды висело на стойках: вечерние платья, смокинги, а также кое-что из костюмерной актеров. Все это не привлекало Эбигейл в реальной жизни. Да и было не по ее карману. Она вообще мало что могла себе позволить, поэтому когда тот пьяница предложил билет за бесценок, почти сразу согласилась. Что может человек, не имеющий должного вкуса, ответить на вопрос о предпочтениях? Правильно, ничего. Лишь пожать плечами или почесать затылок в неловкости. Выбор наряда на грядущее представление пал на долю милой гардеробщицы, что не без удовольствия согласилась помочь в переодевании. Все в помещении превратилось в хаос. Кипа одежды была перемерена, прежде, чем Эби все же что-то подошло. Она была несколько худощава, а ростом похвастать не могла. Все туалеты норовили волочиться по полу или висеть, как подобает мешкам. Это было чрезмерно долго: девушка задержалась в раздевалке на почти двадцать минут. — Я опоздала. Капельдинер не пустит меня в зал, ведь представление уже началось. — Проговорила Эби на выдохе сразу после того, как работница застегнула противную молнию на спине. — Дитя, не волнуйся об этом. Я знаю, как обойти ворчуна Вильямса. Лучше полюбуйся собой! Платье было темное, невзрачное и единственное, что пришлось ей по вкусу и талии. Длинное убранство, на подолы которого Эби не наступала, а лямки не спадали с плеч. Оно не выглядело тяжелым, как все те прочие, с шелковым или крепдешиновым кроем. Юбка из сетки, в сочетание с кружевом на спине, создавали владелице воздушный образ. Да и самой ей казалось, что она научилась летать. Даже неудобство хождения на высоких каблуках куда-то испарилось. — Я вам должна пожизненно, моя милая крестная. — В порыве светлых чувств, Эбигейл поцеловала незнакомку в щеку и понеслась к той двери, что ей указали ранее. Опера гремела во все голоса и музыкальные инструменты. Представление плавно вело свое повествование, ожидая лишь одного… И когда уже скрипнула закрывающаяся за девушкой дверь, женщина зловеще ухмыльнулась: ее глаза, как и того бродяги, отлили болезненным, лживым золотом. Кровь, смешанная с прозрачной вязкой жидкостью, медленно стекала по щеке, падая на пол капля за каплей с подбородка. Правый глаз словно выжгло. Заговор. Дверь захлопнулась, а Эбигейл потеряла дар речи от живописности места, в которое совершенно случайно попала. Первая мысль, закравшаяся в голову, была связанна с побегом от всего этого превосходства и лоска. Потолочные своды горели полупрозрачной золотой дымкой, отражая свет боковых настенных ламп и громоздкой центральной люстры чистого хрусталя, что возвышалась своей невообразимой красотой над всем существующим в зале. Черное дерево и рубиновый бархат занавеса и кресел смягчали свечение дорогих камней и металлов, к тому же идеально дополняя их. Все это не выглядело показательным; это была необходимая для подобных мест роскошь. Резные колонны и яркие фасады потолка, исписанные на мотивы из библии, с белокрылыми ангелами музыкантами, водящими свой бесконечный хоровод, и ликом Иисуса, нарисованного так, точно он видит каждого в зале насквозь. От такого становилось не по себе, но на фреску редко кто обращал внимание. Все люди в зале с упоение следили за движением на сцене и в оркестровой яме. Начиналась одна из наиболее интересных партий: дуэт Кристины и Эрика, более известного как Призрак Оперы. Дирижер постучал по пюпитру, привлекая к себе всеобщее внимание, и точно, от частых повторений, взмахнул рукой. Гнетущая пауза. Все затаили дыхание. Волшебная деревянная палочка рассекла воздух; вступили музыканты.

Во сне явился он Как ангел мне. И в лунных сумерках, Призвал к себе.

Эбигейл видела людей красивых, но эта девушка… Она была настолько восхитительной, что даже слово «неописуемая» не могло стать ее нарицательным. Длинные каштановые волосы ниспадали буйными непослушными, как принято говорить, водопадами с ее плеч. Темный пронзительный взгляд ее касался каждого сидящего, точно как тот Иисус с фрески, но не столь же неприятный и холодный. Казалось, она умеет улыбаться глазами так же лучезарно, как и ртом. Все ее существо завораживало, не давая свободно выдохнуть или лишний раз моргнуть. Так не хотелось упускать и секунды ее песнопения и плавных движений по сцене в игре с людской фантазией и нареченным Эриком человеком.

В своих фантазиях, Я с ним всегда. Мой призрак — Призрак Оперы, он ждет, За гранью сна.

А вот актер не казался таким же милым и непорочным. Да и точно таким не был. Высокий и тонкий, в дорогих одеждах, не уступающий по красоте той девушке, он пугал Эбигейл. Его взгляд жёг ее хуже пламени, заставляя все внутри неприятно сжиматься. Такой красивый мужчина мог творить много зол, имея все то, что у него есть. Разве Дориан Грей тому не доказательство?

Ты пела только мне, Мир глух и слеп! Прими же власть мою. Отвергни свет!

— Извините? Наткнувшись на чьи-то ноги, которые без всякой жалости были оттопаны острой шпилькой, Эбигейл все же оторвалась от зрелища. Молодой человек, темноволосый и злой, с болезненной усмешкой на губах, сидел на ее месте. На одном из двух предусмотренных кресел. — Прошу прощения. — Начала было Эбигейл. — Но вы заняли мое место. — Свое. — Он вытащил из грудного кармана пиджака точно такую же бумажку, как и у Эби, и гордо, но достаточно тихо, констатировал: — Первое ложе слева, первое место. — Первое ложе слева, первое место. — Вторила девушка незнакомцу, достав свой билет.

Забудем прошлое, Забудем страх. Здесь призрак, Призрак Оперы с тобой, В твоих мечтах.

— Верно организаторы ошиблись. Вы присаживайтесь, кресла ведь все равно два. Потеснимся. Как зовут? — Эбигейл. Вас? — Нэйзер. Он был милым, этот Нэйзер. И достаточно неразговорчивым, что в театре сойдет за самое лучшее достоинство. Эби чувствовала себя неловко рядом с ним: словно было что-то, что она должна ему рассказать. О чем-то предупредить, может. Только вот она его никогда не знала.

Твой облик всех других Бросает в дрожь.

— Так странно. У меня такое ощущение, будто я тебя знаю. — Эбигейл не без удивления посмотрела на мужчину, ведь она чувствовала тоже самое. — Мы встречались ранее? — Вряд ли.

Пусть смотрят мне в лицо, Все маски ложь.

Неприятная дрожь прошла по телу. Внутри что-то упало. Как будто тело перестало слушаться и по мановению чьих-то желаний позволило себе сесть так прямо, насколько это вообще возможно. Жутко становилось от внимательного и презрительного взгляда «Призрака» — смотрел ли он на них в ту секунду или что-то в разумах исказилось, и громкая музыка и богатая фантазия начали творить свои образы?

…и тайна эта пусть, со мной умрет. Огромный полный зал затих, он ждет: Сегодня Призрак Оперы для них поет.

Люди в зале были спокойны, сосредоточенны. Сокрушительный финал и женские слезы по несуществующей любви. Горькая история. В особенности ее последние абзацы.       И пока в болезненной для горла агонии Мэйбл растягивала финал, он наблюдал прекрасную для себя картину: воссоединение семьи Кэмпбеллов. Воссоединение, о котором они даже не догадываются. Воссоединение, которое уже подходит к своему завершению, как и все в этом зале.       По резным колоннам и стенам пошли глубокие трещины; люстра завертелась в танце под потолком, похрустывая креплениями. Она рухнула в ту же секунду, продолжая вальсировать. Мегатонна хрусталя вдребезги разбилась о черное дерево, о красный бархат, о паникующих людей, которые не успели ничего понять. Ясные кристаллы помутнели от багровой вязкой жидкости. От крови безвинных, которые просто хотели провести свой вечер с пользой.       Краска, которой были написаны ангелы под сводами, медленно стекала, смешиваясь, превращаясь во что-то крайне отвратительное, лишенное всякого смысла. Фреска с ликом Иисуса треснула, падая мозаикой на пол.       Люди переходили на отчаянный крик, осознавая, что все входы и выходы не поддаются даже сильнейшим мужчинам.       Это драма. У нее свой финал. Описание ему одно: смерть.       «Погребенные заживо» еще не раз всплывет в газете и по телевизору. О жертвах терроризма, так это назовут, будет скорбеть весь мир. Как и всегда.       Только истории этой больше лет, чем одной из ее участниц.       Она тогда стояла в зале и плакала. Навзрыд, задыхаясь от слез, от отчаяния. Огромные камни пролетали сквозь нее, но пробивали грудь рядом стоящих. Наверное, она надеялась, что все это просто кошмар. — Эби, Эби, Эби… — Это был «Призрак». Он видел ее, в отличие от остальных. Он и та девушка. — «Дочь отца» — как иронично. Неужели тебе не понравилось, душенька? — Почему бы тебе не ответить мне, Эби? — Я многое могу для тебя сделать. Например, рассказать об отце, который променял тебя и женщину, которую ты звала бы матерью, на девушку из безыменного театра. Хочешь? — Ах, этот взгляд. Обида, ненависть, непонимание. «Почему он так поступил?». Ну разве я могу отказать этим глазкам? Знаешь ли, а ведь пару минут назад ты так мило беседовала со своим предателем отцом. И имя у него такое же говорящее. Вы определенно семья. А девушка… эта девушка. Ее имя Мэйбл. Во имя любви и ее внимания журналист и продал свою жалкую душонку. — Тебе нравится такая истина? — Я дарую тебе отмщение. За твою душу. — Мою душу… — В забытье повторила Эбигейл. — Исправишь ли ты за нее мою жизнь? Вернешь мне отца? — Конечно.       Его рука — такая холодная. Как и взгляд. Как и сердце.       Ладонь жгло голубым пламенем. Но разве это боль по сравнению с ножевыми от правды? Это просто плата за желания. — Убей ее. Отомсти. — Шептал Демон на ухо, а Эбигейл слушалась. У нее были причины идти у него на поводу. Аргументы и острый кинжал.       Подлец достоин той боли, что причинил. Это лишь искупление. Сталь несет очищение. Как и огонь.       Занеся оружие над Мэйбл, девушка не медлила. Она знала, что собирается сделать, и не боялась этого. Эби обещала ей быструю и безболезненную смерть даже после всего того, что она сделала для разрушения ее семьи.       Мэйбл была слишком прекрасна для ненависти.       И лезвие блеснуло в последний раз, предвещая смерть; раздался приглушенный крик. — Меч нашел свои ножны, не правда ли?       Любовь — прекрасная страна? Нет. Любовь — это привязанность, а всякая привязанность ведет к уничтожению. Само или убийству — решает мораль страдающего неизлечимой болезнью.       Эбигейл никогда не знала любви и все же умерла от ее рук.       Конечно, ведь Билл не позволил бы Мэйбл так просто уйти от него. Это лишь месть самоубийце за легкий исход.       Младшая Кэмпбелл пала замертво, с пробитой насквозь грудью. Он сразил ее одним легким движением, помутив рассудок. Это должно было быть сердце Мэйбл. — Вот и все. — Констатировал Билл. — Мюзикл окончен, все актеры мертвы. Теперь я желаю написать новый сценарий и воплотить его в жизнь, но уже с тобой, дорогая Мэйбл. Их похоронили рядом. На холодных плитах лежали свежесрезанные ветви вишнёвого дерева и один билет. Первое ложе слева, первое место. На двоих...