Challenge accepted, sweethearts

      Когда на Новый Орлеан опускается ночь, в их поместье зажигаются свечи, но даже пламени сотен их не под силу осветить тьму, поселившуюся в этих древних стенах, слишком уж она порочная, плотная, непобедимая, пробравшаяся под кожу каждому из Майклсонов, обитающих здесь, и очернившая не только их сердца, но и желания, заразив противоестественностью, граничащей с болезненным сладострастием, и воспринимающейся повсюду с отвращением и аморальностью, а тут приобретающей оттенок обыденности и обязательной жертвенности ради братьев. Именно так ей говорила Ребекка, посвящая вновь найденную сестру в таинство крепких семейных уз, связывающих всех первородных. — Выпей, это поможет, — Элайджа подходит к ней сзади и Фрея вздрагивает, испуганно оборачиваясь к нему, заставляя древнего вампира в который раз задуматься, стоит ли делать это сейчас, но гибрид слишком нетерпелив в своем желании завладеть ею, ввести сестренку в лоно семьи, их слиянием подтвердить ее принадлежность к Майклсонам, поэтому тянуть больше нельзя, иначе Никлаус возьмет ее силой в пылу своего похотливого голода.       Она послушно принимает из его рук бокал с бурбоном и родной кровью, сцеженной им в янтарную жидкость. Унимает ли этот изысканный коктейль страх? Вряд ли. Скорее притупляет ощущения, да пьянит еще больше, подобно наркотику естественному, затуманивающему разум своим происхождением, чтобы не задумываться над тем, через что ей предстоит пройти. Ребекка, готовя ее к этому, заверяла, что если не вспоминать о человеческой морали, чуждой им, то отвлечься очень легко, а привыкнуть — еще легче. Однажды она даже призналась Фрее, что ей будет значительно проще принять это, ведь выросла она не с братьями, и ведьме хотелось верить своей сестре, это единственное, за что она могла цепляться сейчас, сминая пальцами подол платья, перебирая его складки.       Элайджа не торопится. Он аккуратно расстегивает молнию на ее наряде и избавляет Фрею от одежды, заставляя ее потупить взгляд смущенно, ведь нагой ее видели не так уж много мужчин, а уж тем более родственников. Первородный вампир осматривает каждый миллиметр ее тела, будто лаская кожу восхищенным взглядом, и на щеках его сестры вспыхивает румянец смущения, ведь ей нравится такая реакция на ее обнажение. Она льстит ей. Позволяет постепенно забывать, кто перед ней и начинать чувствовать жар, распространяющийся по ее венам то ли с выпитым бурбоном, то ли с пониманием неизбежности происходящего и противоестественным желанием не останавливаться, хотя Фрея-то еще ничего не сделала. Разум по-прежнему кричит ей о непринятии подобных отношений, но с каждым прикосновением Элайджи голос его слабнет-слабнет-слабнет, ведь под поглаживаниями брата ведьма все больше раскрывается, уже полностью утопая в усиливающемся желании, словно ступая в пески зыбучие, откуда ей не выбраться вовек.       Он отвлекается ненадолго, чтобы скинуть пиджак и расстегнуть рубашку, а на Фрею словно налетает вихрь. Дикий, животный, страстный, по-звериному хищно царапающий бока ее ногтями, прижимая ничего не понимающую сестру к стене и приказывая поднять ей руки вверх, тут же удерживая их за запястья, чтобы не дергалась, и впиваясь в ее приоткрытый рот требовательным поцелуем.       Между касаниями их губ, ворвавшийся в комнату Никлаус успевает прорычать, как недоволен сильно тем, что они начали без него, но он быстро наверстывает упущенное, даже не думая, что Фрею может напугать это, не заботясь об ее эмоциях, лишь кусая-кусая-кусая сильно, до крови царапая нежную кожу клыками, пока ладонью пробирается ей в трусики, с тихим треском разрывая ненужное кружево, обещая, что он завтра же подарит ей новое белье, если она будет послушной сестренкой, будто у нее есть выбор.       Фрея слабо выдыхает ему в шею свое согласие, хоть и не интересовало оно его вовсе, а после забывает, каков воздух на вкус под неистовыми ласками первородного гибрида, не позволяющего ей даже понять, хочет она этого или нет, просто тело ее вынуждает он откликаться, надавливая поочередно на чувствительные точки, о наличии которых у себя ведьма и не знала толком. Элайджа же более терпеливый, это видно по тому, как он сидит на полу у кровати, преспокойно наблюдая за развернувшейся перед ним горячей сценой, даже не пытаясь остановить разгулявшегося гибрида, уже заполнившего естество Фреи с первым резким глубоким толчком, даже не успев ее как следует подготовить к этому, и девушка вскрикивает, дергается, мечется, желая отпрянуть, оттолкнуть берущего ее зверя, вот только не может. Не остается ей ничего другого, как слушать свои противоречивые эмоции, вторя себе мысленно, что так нужно, что в их семье так принято, что это показатель любви братской, и с удивлением понимать, что о морали уже и не думается вовсе, ведь несмотря на боль от напора Никлауса, ей нравится чувствовать его в себе, и с этими ощущениями очень даже легко забыться.       Он имеет ее жадно, словно клеймит собою, вколачиваясь в глубины ее лона, вынуждая Фрею поскуливать от его грубости, впрочем, распаляется она достаточно быстро, чтобы пытаться начать двигаться навстречу его сумасшедшему волчьему ритму. Об ее удовольствии не может же быть и речи. Жизнь в их семье, увы, не сахар, и это попросту еще один урок выживания рядом с родными — наслаждения здесь ждать не стоит, поэтому, тяжело дыша, первородный гибрид наваливается на нее всем телом, и она чувствует, как пульсирует в ней его плоть. Никлаус, отходя в сторону, дабы усесться в кресле с бокалом бурбона, прежде оставляет на ее щеке смазанный поцелуй, словно приветствует так в семейном кругу, будто она и вправду прошла какой-то обряд посвящения только что, правда, он ведь еще не закончен.       Элайджа, сменяя брата, утягивая сестру на ложе, стоящее посреди комнаты, и накрывает ее собою, не дав ей опомниться вовсе. Он плавно скользит в ней неглубокими толчками, давая возможность передохнуть после неистовства волка, вырвавшегося на свободу, и Фрея подстраивается и под его ритм, да настолько, что первородный вампир переворачивается на спину, позволяя ведьме оседлать себя.       Наблюдая, как она в ритмичной пляске двигается на нем, Клаус испытывает не ревность, нет, скорее гордость, удовлетворенно отмечая, как быстро она впитывает в себя семейные традиции, с такой же скоростью отдаваясь и накатывающему экстазу, окончательно открываясь отнюдь не родственным чувствам, и не думая о порочности сего действа. Ей хорошо, а разве так бывает при противоестественности происходящего? Наверное, нет, значит, это правильно.       После небольшой передышки, волк хочет продолжения, вновь жаждет ощутить ее разгоряченное тело под своими ладонями, но раз первый голод утолен, сейчас можно попытаться растянуть их маленькую семейную оргию до самого утра в надежде, что сестренка-ведьма окажется такой же выносливой, как и сестренка-вампирша.       Никлаус вновь заведен и гадает, стоит ли попытаться взять ее одновременно с братом, или пока не нужно торопиться настолько, ведь он и так погорячился в самом начале, напугав Фрею своим неистовством, но с каждым мгновением кровь, приливающая к твердеющей от возбуждения плоти, не дает мыслить разумно, и он вновь пускается в бездумное подчинение своим желаниям.       Отставив бокал в сторону, гибрид направляется к ним. Склоняется к уху сестры и приказывает расслабиться, клятвенно заверяя ее, что не будет торопиться и причинять ей боль, делая все постепенно. Ведьма может и не верит, вот только все равно уже ничего не поделать, да и она разгоряченная, раскрасневшаяся, стонущая, позабывшая о страхе, нанизанная на родственную плоть, что ей еще остается сейчас?       Фрея согласно кивает, в следующее мгновение ощущая касание его пальцев, проскальзывающих меж ее ягодиц. Никлаус и правда сдерживает себя, как следует подготавливая ее, в то время как Элайджа не дает ей отвлечься, руководя движениями сестры, дабы она не осознала ничего и не стала вновь трястись подобно юной лани, загнанной в угол двумя хищными монстрами, жаждущими ее тело.       Когда же ведьма чувствует, как первородный гибрид аккуратно входит в нее, то дергается вперед, инстинктивно пытаясь отстраниться, но старший из ее братьев властно насаживает ее на себя, возвращая Фрею на место, заставляя ее охнуть и зажмуриться от незнакомого доселе ощущения.       Никлаус действительно бережен в своих толчках, слаженно совершая их с Элайджей, взявшим власть над сестрой, удерживая ту за бедра, чтобы она не навредила себе же, ведь эта поразительная братская синхронность выработана веками, а неискушенная сестренка так непривычна к этому, но они обязательно научат ее всему, постепенно, естественно.       Но она быстро упивается так сладостно растягивающими ее проникновениями, всецело отдается им настолько, что начинает покачиваться и всхлипывать при этом, кажется, вообще растворившись в ритме череды непрекращающихся движений внутри нее. А братья лишь рады такому исходу. Никлаус надавливает ей на плечо, заставляя Фрею опуститься на грудь Элайджи, дабы он мог толкнуться в ней глубже, и рукой касается губ ее пересохших, искусанных им же. Она всего мгновение посасывает его пальцы, а после заходится криком и содрогается в сладостной дрожи, сменившей тот страх, властвовавший над ее телом в самом начале этого вечера.       После испытанной всеми разрядки, Фрея ложится на постель между братьями так, чтобы в равной мере прижиматься к каждому из них, желая никого не обделить. Ей больше не хочется вспоминать про мораль, человеческие запреты и тьму, отныне вселившуюся и в нее. Теперь ее приняли в родственный круг, а там несвойственно думать об этом. Да и, в конце концов, все они — Майклсоны, в их поместье никогда и не жили ангелы, здесь всегда властвовал порок, и объятия его настолько пленительны, что никому из древних не под силу устоять перед ним.