Queer home tutor Kang SeungYoon

      Яркие лучи полуденного солнца проникали в просторную залу сквозь высокие, незашторенные тяжёлыми бархатными занавесками окна и любовно облизывали каждую деталь роскошного интерьера. Громадная люстра переливалась всеми цветами радуги, словно один большой бриллиант; декоративные взбитые подушечки лежали на диване в строгом порядке, край к краю, будто музейные экспонаты; витиеватые ножки стульев и огромного круглого стола представляли собой величайшие творения зодчества. По периметру комнаты были развешены картины самых именитых художников этого времени, и в целом, помещение больше напоминало музей, а не гостиную скромного семейства Нам.       Из новенького, начищенного до ряби в глазах таксофона играла чарующая музыка вальса. Из высоких окон открывался вид на поистине огромные угодья, уходящие за горизонт, которым не было не видно ни конца, ни края. В садах цвели розы, хризантемы, тюльпаны; декоративные деревья, постриженные в виде экзотических животных, встречались тут и там по бокам тенистых аллей; далеко, на просторных лугах, паслись коровы и лошади, а солнце стояло в зените. И посреди всего этого великолепия, этой палитры красок, наполненных богатством и благородием, стояли они: два корчащихся в центре комнаты придур... Простите, молодых человека, пытающихся научиться танцевать.       — Ай! — пискнул высокий и статный мужчина в чёрном фраке, после того как ему в который раз наступили на пальцы ног. — Молодой господин, вы совсем... гм-м... совсем не следите за координацией своих движений..       «Молодой господин» — мальчишка на две головы ниже мужчины, — на замечание в свою сторону только хмыкнул и демонстративно отвернулся, «нечаянно» проехавшись своей уже не маленькой ступнёй по ногам репетитора. Раз в двадцатый за сегодня, наверное.       СынЮн — а именно так звали горе-учителя, — возмущённо запыхтел, потому что терпеть и не пыхтеть уже не было мочи. Его ноги (и, в особенности, пальцы) горели адским пламенем от того, что по ним хорошенько потоптался трёхсантиметровый каблук, который носил маленький граф, смущаясь своего низкого роста. Где-то в этот момент СынЮн был готов наплевать на всё и надрать «молодому господину» его избалованную задницу, но большое жалование и авторитетные родители нахала удерживали его от сего деяния.       Музыка несла их кругом по комнате, и юный граф, которому была отведена роль ведущего в этом танце, казалось, совсем не старался: постоянно путал ноги, пропускал такт и норовил увести партнёра куда-нибудь не туда. Особенно излюбленным «не туда» был стол, который очень больно впивался в СынЮнову спину и так и провоцировал молодого репетитора показать, что литературные английский, корейский и французский — не единственные языки, которыми он в совершенстве умеет пользоваться.       — Молодой господин, если вы заведёте партнёршу на такой пируэт, вам не видать ни свадьбы, ни уважения, — попытался воззвать к здравому смыслу СынЮн после того, как в очередной раз чудом избежал встречи со столом. Но парнишке, кажется, было всё равно: он поставил себе задачу замучить учителя до смерти и успешно шёл к её выполнению.       СынЮн, если честно, совсем не понимал этого отпрыска. Эти танцы, эти уроки — всё это нужно было не СынЮну, а ему, поэтому репетитор искренне недоумевал, перед кем это юное недоразумение выпендривается. Ему же все эти выкрутасы на балу и аукнутся, когда он с размаху разнесёт невесту о ближайший столб.       — Почему я должен танцевать с мужиком? — капризно протянул юный граф, или, вернее, Нам ТэХён — отпрыск знатного рода Нам. Который обращался с СынЮном так мерзко, будто платил ему деньги из своего, а не из родительского кармана. Ему было пятнадцать лет, но выглядел он гораздо младше, из-за чего жутко комплексовал, и СынЮн непременно бы этим воспользовался, если бы не был связан долгом службы.       Мальчишка на самом деле был красивым: у него были утончённые черты лица, от которых веяло аристократизмом, и светлые, нетипичные для азиатов волосы, доставшиеся ему от матери-европейки. Но на этом все достоинства молодого господина заканчивались. И даже красота покидала его в моменты, когда в его голосе появлялись эти капризные нотки: его лицо недовольно кривилось, брови бесконтрольно взмывали куда-то вверх, а глаза прекращали быть глазами и становились узкими щёлочками. Такими узкими, что СынЮн удивлялся, как он может что-то ими видеть.       Вот и сейчас, когда юный граф больше напоминал поросёнка, а не мальчика, СынЮну очень сильно хотелось закатить глаза. Но у него не осталось даже сил на это: в этом поместье подобное выражение лица он делал слишком часто, и его лицо уже устало от «о, Господи, как я задолбался» гримас.       — Потому что ваши родители отказались нанимать вам отдельного репетитора по танцам, а у нас в поместье женщин нет, — терпеливо разъяснил СынЮн, когда брови юного графа уже были готовы покинуть пределы лба.       — А ДжинУ? — не унималось «буржуйское отродье», как называл про себя господина СынЮн.       — ДжинУ не умеет танцевать, — СынЮн уже язык себе истёр, пока в миллионный, кажется, раз повторял эту фразу, а юный господин как будто бы и не слышал.       — Так научил бы его.       — А вы мне за это доплатите? — с готовностью отозвался СынЮн. И, увидев решительное выражение на лице молодого господина, добавил: — Из своего кармана, не из родительского.       Нам ТэХён сдулся, как проколотый шарик, и вся его решительность вышла вместе с воздухом. Юный граф весь нахмурился, нахохлился, будто СынЮн нарушил неписанные правила игры, но ничего не сказал, лишь с какой-то остервенелостью толкнул репетитора, заставляя удариться о подоконник.       Это.       Было.       Больно.       — Прости.       Если бы у СынЮна были деньги, он бы, конечно, ни за что бы не подписался на подобную каторгу, да ещё и на добровольной основе. Но денег у него не было, мелкое репетиторство едва ли кормило его, поэтому он решил рискнуть и откликнулся на объявление в газете о приёме на работу в качестве домашнего учителя.       СынЮн был юн и наивен. Хозяева предлагали баснословные суммы денег, и в поместье Намов Кан мчался буквально на крыльях мечты в предвкушении лёгкой наживы. Его план был прост: он год работает с этими людьми, учит их чему-нибудь и как-нибудь, получает деньги и сваливает жить роскошной жизнью. Он думал, это будет самый лёгкий заработок в его жизни. Ага. Как бы не так.       Чем ближе становились сияющие в лучах солнца окна поместья Нам, тем блаженнее становилось лицо СынЮна. Вот он, Райский уголок: свежий воздух, бесконечные луга, поля, уходящие за горизонт, сады, благоухающие запахом роз и фиалок, и он, СынЮн, обучающий маленького, наверняка, аристократично воспитанного и порядочного ребятёнка. Красота!       Но, опять же, СынЮн ошибся. «Маленький ребятёнок» оказался весьма не маленьким (СынЮн в его возрасте уже в университет поступал), а аристократичными воспитанностью и порядочностью там даже и не пахло. Разве что надменностью — этого было хоть отбавляй. Нам ТэХён не сразу показал свои зубки, дождался, пока уедут родители, и уж тогда устроил СынЮну «приветственную вечеринку». Празднество застало его в тот момент, когда он вместе с остальными слугами ужинал объедками с барского стола: из окна напротив него он мог воочию наблюдать за тем, как красиво чьи-то вещи летят со второго этажа. Он даже посмеялся вместе с остальными слугами, а потом понял, что вещи его. МинО и СынХун смеялись до неприличия громко, последний даже опрокинул на себя тарелку, и даже прелестная горничная ДжинУ, эта предательница, хихикала в свой кулачок.       Собирая свои вещи по всему саду под подбадривающие вопли коллег: «С посвящением!», СынЮн злился не на шутку и собирался пойти и высказать буржуйскому отродью всё, что он о нём думает. Он уже поднимался тяжёлой поступью вверх по лестнице, словно разъярённый буйвол, когда его настигло осознание. Он один. Он совершенно один, наедине с этим невоспитанным ребёнком, и СынЮну нечем повлиять на защищённого со всех сторон родительской вседозволенностью юнца. У него не было никаких рычагов давления, единственные люди, способные хоть как-то повлиять на поганца — его родители, — уехали и вряд ли собираются возвращаться в скором времени. СынЮн совсем один. Его ярость как-то угасла, и на её место пришло осознание того, во что он вляпался.       Н-да.       Сначала СынЮну было даже жалко юного господина, когда он узнал, что собственные родители оставили его в столь юном возрасте. Однако вскоре он начал их понимать: ТэХён был настолько несносным, что СынЮн бы тоже не преминул любой возможностью избавиться от него.       К слову, то, что СынЮн остался с юным господином один на один, — это неправда. У ТэХёна был свой личный маленький штаб слуг, которые работали с ним уже пять лет, с того самого момента, как ТэХён переехал жить в свои личные загородные имения. У него был повар, МинО, который кормил юного господина сплошь и рядом деликатесами, а в своих коллег впихивал какую-то отраву, состоящую из ингредиентов, совершенно не сочетающихся между собой. Также, у ТэХёна был дворецкий — Ли СынХун, одевающийся, как лондонский дэнди и играющий ботинками господина в импровизированный гольф, когда тот не видит. И последний персонаж, живущий в этом поместье — горничная ДжинУ, у которой был неестественно высокий голос, плоская грудь и накаченные руки, что легко ей прощалось из-за её прекрасного лица.       Репетиторы, как не сложно догадаться, в поместье Нам постоянно менялись, и СынЮн прекрасно понимал, почему. Мелкий брал своего учителя буквально на измор, и каждый день СынЮн пребывал в Аду. ТэХён был словно необъезженный жеребец, отчаянно пытающийся спихнуть всадника со своей спины. Но и СынЮн не так-то прост. Продержаться на этой должности до конца стало делом принципа.

***

      У юного графа, как и у всех благородных детишек, была невеста на год, или даже на два старше него самого. Её звали Кэтарин, она была дочерью главы крупной судостроительной компании, и ТэХён никогда её не видел, но мечтал о ней ежеминутно. Они были помолвлены сразу после рождения графа, и, кажется, с самого первого вздоха он грезил встречей с ней, и представлял её самой красивой, самой умной, самой-самой.       Представить её ему должны были в день его шестнадцатилетия, и это стало причиной, по которой СынЮн был обречён на весь этот кошмар. Ведь Нам ТэХён был совершенно не готов к этой встрече. От молодого дворянина в нём было только название: всех своих учителей он методично выводил, поэтому не знал ни точных наук, ни классическую литературу, ни трактаты известных философов. Он не был способен даже банально очаровать даму сердца: на музыкальных инструментах он был не игрок, танцевал он как слон на паркете, а в его детских каракулях едва ли можно было распознать рисунок. В общем, хоть самолюбия у юного господина и было хоть ложкой черпай, развитие его было на уровне крестьянского мальчишки семи лет (нет, ну это СынЮн загнул, но всё примерно так и было). И задачей СынЮна стало сделать из «буржуйского отродья» человека до тех пор, пока ему не исполнится шестнадцать.       СынЮн стал репетитором по всему — благо, образование позволяло. Сам он был ребёнком из низших слоёв общества: его мать была кухаркой, а отец — башмачником, и судьбой СынЮна стало бы дело отца, если бы ни мозги, дарованные Господом. О, его родители были готовы молиться на его мозги. Ум СынЮна, его способности анализировать, запоминать и воспроизводить были просто даром божьим, и родители отдали последнее ради того, чтобы отправить СынЮна в приличную школу, куда обыкновенно ходили дети, может, и не очень, но голубых кровей. Именно там СынЮн научился читать, обучился танцам, фехтованию, этикету — словом, всему, что было необходимо образованному юноше своего времени.       Кан учился очень быстро: особенно хорош он был в искусстве (а в музыке — вообще гениален), но точные науки его ум тоже не обошёл стороной. Уже в пятнадцать лет СынЮн сумел поступить в Лондонский Университет на бюджетное место, где среди детишек высшего общества получил достойнейшее образование. Красный диплом увенчал его список достижений, как вишенка венчает торт, но сейчас, когда он смотрит на печать университета и подпись директора, его охватывает бесконечная грусть: где он сейчас с этим красным дипломом? Как же так получилось, что он стал обычным репетитором? Оказывается, в реальной жизни нет бюджетных мест — за всё приходится платить.       СынЮн безразлично смотрел на то, как ТэХён пытался нарисовать натюрморт: перед мольбертом графа стояла синяя ваза, отливающая каким-то бирюзовым оттенком, а в ней примостились две сочные груши, яблоко и лоза зелёного винограда.       — Молодой господин, выбирайте цвета вдумчивее, — сказал СынЮн, опускаясь на корточки рядом с ТэХёном и показывая ему «вдумчивый» выбор оттенка, — не бойтесь пользоваться палитрой. Если это смешать с этим... Смотрите, подходит куда больше, правда?       Когда СынЮн смотрел на ТэХёна, он не испытывал злости или зависти, он чувствовал только сожаление. Перед этим ребёнком было открыто столько дорог просто из-за того, что он был сыном своих родителей, а он не хотел этим воспользоваться. СынЮну было жаль не ТэХёна, а бесполезную растрату ресурсов: будь у него возможности молодого господина, он бы столько сделал!.. А этому ребёнку ничего не было нужно. Он бы так и просидел всю свою жизнь в загородном имении, если бы его родителям не пришло в голову женить его.       — Зачем мне уметь рисовать горшки? — наконец-то спросил ТэХён, когда груша стала выходить какой-то синей, а не жёлто-зелёной. — Разве это поможет мне очаровать Кэтарин?       — Конечно, — на самом деле — нет. Но не мог же СынЮн сказать ему об этом?       Погода на улице стояла просто чудесная: птички пели свои вдохновляющие песни то тут, то там, солнышко приветливо стучалось в незашторенные окна, и СынХун победоносно кричал каждый раз, когда дорогой ботинок угождал в вырытую в газоне лунку. СынЮн всегда удивлялся тому, как дворецкий умудрялся неукоснительно выполнять свою работу и при этом находить время на развлечения: все отчёты всегда были готовы в срок, в доме была чистота, но каждый погожий день СынХун выходил на лужайку с хозяйским ботинком наперевес, доставал свою импровизированную клюшку и начинал играть.       — Мне нравится играть чем-то настолько дорогим, как эти ботинки, — однажды признался СынХун, прицеливаясь для удара. — Каждый раз, когда я отправляю их в полёт, я думаю: «О, десять тысяч фунтов стерлингов летят!» СынЮн мог понять его, ведь Тэхёновы ботинки стоят дороже, чем гардероб всех его слуг вместе взятых, и Кан бы сам с удовольствием пошвырял бы их в разные стороны.       Конечно, СынХун играл только теми ботинками, которые уже малы графу. Их лакированные носки блестели на солнце, а край клюшки со смачным звуком ударялся о каблук, и в этот момент всех, находящихся в радиусе десяти метров, накрывало беспробудной эйфорией. Глупо было полагать, что ТэХён не знал об их маленьких развлечениях: периодически он подходил к ним в самый разгар игры и с грозным видом что-то вещал, но это было скорее в целях профилактики и поддержания авторитета. Скорее всего, ему тоже доставлял удовольствие вид летящих над газоном ботинок. Если бы нет — он бы их всех давно уволил.       — Мне кажется, юного господина не волнует стоимость этих вещей, — поделился СынХун, пока они вдвоём натирали лестничные перила, — его больше волнует то, что это его вещи. Он бы ругался из-за них, даже если бы они стоили два фунта. Не будь эти сандалии его, он бы тоже с наслаждением следил за игрой.       Победный клич ворвался в комнату через открытое окно: ботинок угодил прямо в лунку, и, судя по громкости крика, с первого раза. СынЮн перевёл взгляд на ТэХёна, сидящего за мольбертом. Юный господин был изрядно взбешён своей кривоватой грушей. Наконец, его терпение иссякло, он откинул кисточку в сторону и сел, возмущённый, скрестив руки на груди.       — Почему мы не можем просто позаниматься музыкой?       — Потому что мы должны уделять время каждой дисциплине, — терпеливо пояснил СынЮн, потянувшись за выброшенной кисточкой. Пол был теперь забрызган синим, но ТэХёну было всё равно — не ему же убирать.       На самом деле, СынЮн бы и сам с удовольствием позанимался музыкой, вместо того, чтобы мучить юного господина натюрмортами, которые у него не получаются. Помимо внешности, у ТэХёна было ещё одно достоинство (но только одно!) — он был очень одарён в музыкальном плане. Конечно, многое у него не получалось, недостаток обучения говорил сам за себя: он то не попадал в ноту, то не мог совладать со скрипкой. Но музыка была единственным предметом, который ТэХён действительно хотел изучать.       СынЮн был очень этому рад. Он сам был в восторге от музыки и выучился на техническую специальность только потому, что в своё время родители на этом настояли. Его настоящей мечтой было творить музыку. И на этих уроках мечта будто исполнялась.

***

      Но редкие дни были такими спокойными и погожими, как вышеупомянутый урок рисования. Обычно СынЮн боролся с молодым господином, и они старались морально сломать друг друга. Стоит ли говорить, что ТэХён выигрывал в этом сражении?       Кану казалось, что всё на свете юный господин делает назло ему. Что назло ему не учит уроки, что назло ему неправильно пользуется столовыми приборами, что назло ему расшибает себе колени и локти, что даже хорошие, в общем-то, поступки совершает ему назло, чтобы жизнь мёдом не казалась. У СынЮна уже голова шла кругом от напряжения, искрившегося между ними двумя, и он вынес мозг уже всем слугам поместья, жалуясь на то, какой юный господин «невоспитанный, необразованный буржуйский отпрыск». Слуги на его жалобы только пожимали плечами и дальше расходились по делам, а он оставался наедине со своими недовольствами.       СынЮн всегда казался себе очень терпеливым. Но юный граф буквально выводил его из себя.       Однажды утром, когда солнечные лучи уже осветили коридоры поместья, СынЮн направлялся в спальню к господину для того, чтобы провести урок английского языка. Кан шёл на этот урок, словно на казнь, потому что если все остальные дисциплины со скрипом, но получались у молодого господина, то английский ему почему-то совершенно не давался. СынЮн мог биться головой о стены, танцевать с бубном вокруг ТэХёна, гипнотизировать его, но никакого эффекта не возникало, и ТэХён как не знал язык, так и продолжал его не знать. Что делать с этим — СынЮну было непонятно. А ещё ему было непонятно, как можно было, живя в Англии, не выучить язык этой страны.       СынЮн помнил, как был неприятно удивлён, когда осознал, что молодой господин может говорить только на какой-то дикой смеси французского и корейского, а на английском не знает даже самых простых выражений. И слуги, которые между собой говорили на языке Туманного Альбиона, потакали слабостям господина и обращались к нему только на корцузском (жуть!), похоже, не считая нужным обучать его языку страны, в которой он живёт.       Такая казусная ситуация случилась из-за того, что его мать, француженка, и отец, кореец, говорили дома только на своих языках, и когда они осознали, что их сыночек ни «бэ» ни «мэ» по-английски, они дико испугались за свою репутацию и не нашли ничего лучше, чем прятать ребёнка от англоговорящего общества (т. е, от общества в принципе), чем ещё сильнее усугубили проблему. И теперь СынЮну предстояло разгребать за ними всё — кхм, — всё.       Юный господин должен был как раз закончить с завтраком, принесённым ему в постель, когда репетитор пересечёт порог его комнаты, Так и случилось: когда СынЮн вошёл, СынХун уже завязывал красный атласный бант на шее у маленького графа.       «Жаль, не задушит», — с горечью подумал СынЮн и поклонился юному господину.       Сегодня маленький дьяволёнок выглядел так же великолепно, как и всегда, и это было целиком и полностью заслугой его дворецкого, СынХуна, который тщательно продумывал наряд графа. В СынХуне, казалось, умер кутюрье, ведь какой человек будет так любовно разглаживать складки на чужих, и без того отутюженных до хруста манжетах? Сам дворецкий в силу социального положения был одет хоть и стильно, но скромно, и, похоже, отыгрывался на своём хозяине, одевая его во всё, что хотел бы поносить сам. Укладка ТэХёна всегда была идеальна, в какую бы перепалку он ни попал, ботинки его, дорогие, на каблуке от трёх до пяти сантиметров обязательно (комплексы, помните?) всегда сверкали, словно только что были сняты с витрины магазина, а в правом ухе игривым бриллиантом сияла серёжка. У юного графа даже запонки и пуговицы можно было причислить к произведениям искусства: они переливались на солнце и внутри них, в самом основании, всегда проглядывались таинственные узоры ручной работы.       Этот день не стал исключением: на юном графе были тёмно-синий камзол, расшитый золотыми нитями, красная атласная лента, шорты до колена и белые гольфы. Образ завершали неизменные чёрные лакированные туфли. СынХун смотрел на них так, будто ему не терпелось запустить их в полёт. СынЮн его понимал.       — Good morning, sir, — сказал СынЮн, чуть поклонившись, как и подобает слуге. СынХун бесшумно покинул комнату.       — Гуд монин, СынЮн, — сильный корейский акцент резанул по чувствительному слуху репетитора, и, если бы он не знал наверняка, что «гуд монин» — это неудачная адаптация «доброго утра», он бы вряд ли разобрал, что там бормочет его ученик. Самым мучительным в этом было то, что Кан не знал наверняка: действительно ли ТэХёну тяжело даётся английское произношение или он просто издевается.       Они сели за круглый стол в углу комнаты графа, где обыкновенно проводили большинство своих занятий. Там уже стояли два пера и чернильница, заранее приготовленные для работы, и стопка белых листов и тетрадей, которыми ТэХён пользовался на уроках.       — Тема сегодняшнего урока — «Feelings and emotions», то есть чувства и эмоции, — спокойно начал СынЮн, стараясь не обращать внимания на то, что ТэХён, вместо того чтобы слушать его, размазывал кляксы по листкам. — Мы должны уметь говорить о том, что мы чувствуем, и не важно, на каком языке: корейском, французском или английском.       ТэХён неожиданно оторвался от своего увлекательного занятия и, поджав губы, в упор уставился на учителя. СынЮну стало не по себе от такого взгляда.       — А как я буду учиться говорить о своих чувствах на английском, если я даже на родном языке этого не умею?       И после этого СынЮн задумался: а действительно, как? Как человек, которому трудно рассказать о чём-то на родном языке, будет говорить об этом на иностранном (хотя английский, по идее, родной, но не суть)? Иногда СынЮну казалось, что он требует от этого ребёнка невыполнимых вещей.       — Значит, сначала нужно научиться говорить о своих чувствах на корейском, — только и нашлось, что ответить ему, и юный граф лишь фыркнул, услышав эту банальную фразу.       — Ты бесполезный учитель, — со всей желчью, на какую способен, прошипел ТэХён, но СынЮн сделал вид, будто не заметил. Так было легче.       — Okey... Let’s check your homework.       Сначала урок проходил спокойно. Была хорошая погода, на улице распевались птицы, и было слышно, как в саду о чём-то громко перекрикиваются СынХун и ДжинУ. Невесомые занавески колыхал лёгкий ветерок, и этот же ветерок легонько трепал сынюновы волосы, пока он говорил на английском о важности умения выражать свои эмоции. Волосы юного графа, напротив, оставались неподвижны, зализанные макассаровым маслом настолько, что их бы не сдвинула с места даже буря. Распалённые речи учителя ТэХёна не трогали. Он сидел, подперев ладонью щёку, и невидящим взглядом смотрел на список лексики, которой ему предстояло овладеть.       «По крайней мере, не бесится, — подумал СынЮн, заметив полнейшую незаинтересованность в глазах ученика, — уже хорошо». Через полчаса ТэХён был втянут в бурный диалог на английском, в ходе которого он должен был использовать все новые выученные слова. Они обсуждали множество разных вещей и отношение ТэХёна к ним. Оказалось, что уроки СынЮна вызывают у графа огромный спектр эмоций: «angry», «boring» и «hurt». Такой список повеселил СынЮна, тем более что ТэХён употребил все эти слова неправильно, и учителю пришлось поправить ученика, снова и снова заставляя его повторять приевшуюся фразу, и снова и снова веселясь с неё.       — А как будет «я тебя люблю» по-английски? — неожиданно спросил ТэХён, порядком удивив СынЮна своим вопросом. Раньше графа ничего не интересовало.       — I love you, — без задней мысли ответил СынЮн, не понимая, в чём подвох.       — And I hate you, — выпалил ТэХён, только этого и ожидая, и принялся истерично смеяться над своей же шуткой. СынЮн на это проявление ребячества только закатил глаза: этот прикол был настолько стар, что даже не задел его. — Hate you! Hate you! HATE YOU!       ТэХёну было настолько весело и смешно, что, казалось, его разорвёт от ярких эмоций, рвущихся наружу. Он хватался за живот, бил руками по столу и просто бессмысленно размахивал конечностями: его состояние уже близилось к истерике. Репетитор отнёсся снисходительно к его странному припадку, пока...       Пока ТэХён не опрокинул на него флакон с чернилами.       Синяя жидкость расплескалась повсюду: в большинстве своём обрызгала белую рубашку и жилетку, кое-где брызги попали на штаны. И не то чтобы СынЮн очень сильно любил эту одежду, пусть это и был его единственный официальный комплект... просто это стало последней каплей.       Ярость клокотала в СынЮне, поднималась из глубин нутра к горлу, когда он смотрел на огромное синее пятно, расплывающееся у него на одежде. ТэХён, заметив перемену на лице учителя, тут же перестал смеяться и во все глаза уставился на кляксу на чужой одежде.       — Я... я не хотел, — начал оправдываться ТэХён, перепуганный чем-то, но его оборвали.       — С меня хватит, — СынЮн говорил спокойно, но каждое его слово источало злость и тихое бешенство, — юный господин, вы зашли слишком далеко. Вы просто маленький ребёнок, которому наплевать на всех, кроме себя. Вы не видите ничего дальше своего носа...       — Я же говорю, я не специально...       — Ах, не специально?! А вещи мои из окна вышвырнули и подложили мне голову куклы в суп вы тоже не специально? Дурите голову кому-нибудь другому! — СынЮн аж побледнел, вспоминая тот ужасный случай, когда, наконец-то сев пообедать, он обнаружил у себя в тарелке с похлёбкой голову лялечки. Он тогда визжал совсем не так, как подобает двадцатилетнему мужику.       — Это была шутка, — настойчиво возразил ТэХён, и эта настойчивость распалила СынЮна ещё больше.       — Шутки кончились, милорд. Вам уже 15 лет, пора начать думать головой, а не задницей, — он и сам не ожидал он себя таких грубых слов, а когда их произнёс, было уже слишком поздно. Лицо ТэХёна даже не стало поросячьим, как это происходило обычно, оно просто приобрело подчёркнуто оскорблённое выражение, будто брошенная в пылу эмоций фраза ранила его в самое основание.       — Ну и прекрасно! Да, я сделал это нарочно! Хотел испортить последнее, знаешь ли, — зло выпалил граф, схватил чернильницу с пола и выплеснул остатки на одежду репетитора. — Что ты мне сделаешь, что?       — Юный господин, вы ведёте себя как ребёнок...       — Выметайся!       — Никуда я не пойду! Кто-то должен научить вас манерам, и кто, если не...       — ВЫМЕТАЙСЯ, Я СКАЗАЛ! — комната затряслась от грохота: стол повалился на пол, а вместе с ним и всё, что на нём стояло. Листки и тетрадки разметались по полу, словно опавшие по осени листья, и СынЮн, будучи слишком шокированным и разозлённым, не заметил, что ТэХён почти плачет.       — Выметайся!..       Дверь со смачным звуком захлопнулась прямо за спиной СынЮна, чья грудь беспорядочно вздымалась вверх и вниз, будто он пытался сдержать что-то, рвущееся наружу. Как же его достал этот дьявольский ребёнок. Маленький эгоистичный поганец, считающий, что он пуп мира, и что так будет продолжаться всегда, несмотря ни на что. Его «шутки» уже в печёнках сидели у СынЮна, а нежелание ничего делать, пренебрежительное отношение к нему, СынЮну, его труду и родительским деньгам, которые, выходят, платятся ему ни за что, встали ему поперёк горла. Кан ненавидел таких неблагодарных, на всё плюющих людей.       И себя за минутную слабость тоже ненавидел. Он думал, он взрослый, спокойный и рассудительный, а оказалось, недалеко от ТэХёна ушёл...       — Что случилось? — спросил ДжинУ, настолько ошарашенный увиденным, что даже забыл сделать голос на несколько тональностей выше. СынЮн устало вздохнул и закрыл лицо ладонями. Он весь горел.       — Ничего. Устал просто. Зайди к господину через полчаса, там для тебя есть работа.       Больше в этот день СынЮн уроков не проводил.

***

      С рокового инцидента прошла неделя: отношения между графом и репетитором натянулись, словно струна, и СынЮн чувствовал себя канатоходцем, идущим по ней. Уроки проходили всё так же, но гораздо более отчуждённо и отстранённо. ТэХён даже перестал хамить, и СынЮн, привыкший к всевозможным пакостям, признал это что ни на есть дурным предзнаменованием. В такой напряжённой обстановке, он был уверен, ни преподавать, ни учить что-либо было невозможно. Это заставляло его нервничать, ведь из-за подобной неработоспособности они уже прилично отстали от намеченного графика.       Всю неделю СынЮн думал, как же так получилось, что он сорвался тогда, ведь за всё время, проведённое в особняке, он пережил вещи и похлеще, чем простая клякса на одежде. Бессонными ночами он лежал на своей кровати и, мучаясь от стыда и смущения, задавался вопросом: «Как же так?». Даже если бы он на мгновение стал берсерком и принялся крушить всё вокруг в глубокой обиде, он не должен был говорить тех слов ТэХёну. Несмотря ни на что, СынЮн всё ещё оставался взрослым, а ТэХён — ребёнком, и для Кана было крайне неправильным опускаться до уровня младшего.       Но с другой стороны, молодой господин действительно был чересчур избалован и невоспитан, и кому, как не ему, домашнему репетитору по всему, было это исправлять? Даже несмотря на то, что это было грубо, СынЮн, как учитель, в воспитательных целях вполне мог указать ТэХёну на его место, ведь обучение манерам и поведению тоже входило в его обязанности. Но где же эта грань, за которой воспитание переходит в насилие, а разрешённое становится недопустимым? Где она?       СынЮн пытался нащупать её, но не смог, и решил остаться при своём: юный граф просто избалованный, наглый юнец, ничего не понимающий в этой жизни. И его поведение, его взгляды и его речь — лучшее тому доказательство.       Слуги сидели на кухне, жаркой, как печка и пропахшей рыбой, и из приоткрытой двери в зал наблюдали за тем, как юный граф в одиночестве уплетал за обе щеки ризотто с морскими гребешками, щедро политое томатным соусом. Овальный стол был огромен — казалось, он рассчитан минимум на двадцать персон, и пятнадцатилетний мальчишка, сидящий за ним в одиночестве, смотрелся очень гротескно. СынЮн бы тоже хотел поесть ризотто, но вместо этого вяло ковырял копчёную рыбу, сбрызнутую виноградным соком. И если рыба была ещё ничего, то сок был явно лишним. Учитель буквально завидовал тому, что ТэХёну никогда не придётся попробовать подобную мерзость.       Их повар, МинО, был мастером своего дела и кормил графа одними вкусностями: у него на ужин то фуа-гра, то рататуй, а десерты, которые создавал МинО, были вообще произведением искусства. Но юный господин был единственным, кто мог оценить их по достоинству. Слугам ничего из этой красоты не доставалось.       Дело в том, что у Сон МинО был странный пунктик: он, словно неутомимый учёный-натуралист, жил в погоне за новыми вкусовыми ощущениями, которые толкали его из крайности в крайность и заставляли сочетать несочетаемое. Больше всего шеф-повара волновало то, возможно ли создать такое блюдо, которое было бы и основным и десертом одновременно. Эта нелепая, абсолютно глупая, по мнению всех обитателей поместья, идея настолько завладела его сознанием, что он ни дня не мог провести без экспериментов (читайте: насилия) над едой. И угадайте, кто были его подопытными кроликами?       Стоит признать, что рыба в виноградном соке была не худшей его идеей: мороженное, окаймлённое куриными сердцами в клубничном сиропе до сих пор преследовало СынЮна в кошмарах. Но также нельзя не отметить, что у МинО не всегда выходила отрава: порой его блюда получались сносными, а иногда и вообще, вкусными и оригинальными. Особенно удачные идеи Сон запоминал и просил юного господина записать в свой блокнот, ведь сам МинО писать не умел. Повар грезил однажды издать книгу с собственными рецептами, поэтому неустанно трудился изо дня в день.       — Молодой господин сказал мне, что когда я наберу достаточно материала, он попробует каждое блюдо, и если ему понравится, он поможет мне издать книгу, — сказал однажды МинО, и в его голосе слышалось благоговение и трепет перед графом, этим наглым мальчишкой. Как, в прочем, и у каждого из слуг. Похоже, все в этом поместье любили молодого господина, кроме СынЮна. Но за что?       СынЮн окинул взглядом сидящих рядом с ним за одним столом: слуги воодушевлённо обсуждали рыбу и спорили о том, что туда нужно добавить, чтобы она стала ещё вкуснее (на этой фразе СынЮна перекосило). Кан задумался, почему же все эти люди в восторге от графа. Вот, например, их служанка. Из-за того, что было слишком жарко, ДжинУ снял свой женский парик и положил его на соседний стул. Его лицо было мокрым от пота и чёрные, как смоль, волосы, прилипали к его взмыленному лбу. Да, ДжинУ был мужчиной, и, вообще-то, его специализацией было садоводство. Но из-за того, что ТэХёну приспичило иметь в доме служанку, ведь «у всех есть, а у меня нет, что за беспредел?!», он был вынужден напяливать на себя парик и женское платье и расхаживать в таком виде по поместью.       Кан помнил, как впервые узнал о том, что их очаровательная служанка — мужчина. О, это изрядно подпортило его психику. Наличие в поместье девушки, да ещё и такой красивой, несказанно обрадовало его. Но когда эта девушка вошла к нему в комнату и начала раздеваться, как ни в чём не бывало, он был шокирован.       — Н-не надо так сразу! — воскликнул СынЮн, когда ДжинУ оголила оба плеча (надо сказать, каких-то широких плеча), и в этот момент он почувствовал себя школьником, впервые встретившим девушку в такой интимной обстановке.       — М? А что не так? — послышался грубый мужской голос, вызвавший у Кана когнитивный диссонанс, и в это время платье слетело вниз. И СынЮну открылась ужасная тайна.       Стоит ли говорить, что его жизнь больше никогда не была прежней? И пусть за месяц в поместье СынЮн успел привыкнуть к такому странному... кхм, решению проблемы, его до сих пор передёргивало, когда первым, что он видел, просыпаясь утром, была бреющаяся огромным ножом девушка (страшное зрелище). И как после такого ДжинУ мог любить графа?       — СынЮн-а, а почему ты не ешь с юным господином? — спросил ДжинУ, будто каким-то образом уловил, что СынЮн думал о нём. — Все предыдущие учителя ели с ним за одним столом.       — Потому что не хочу, — честно ответил СынЮн и отправил кусочек рыбы к себе в рот. Это правда, что он мог бы есть с графом за одним столом, ведь фактически он не являлся слугой, его социальный статус был гораздо выше, и он мог себе позволить сидеть рядом с господской особой, но... не хотел.       Слуги многозначительно переглянулись между собой, и СынЮн почувствовал себя еретиком в обществе религиозных фанатиков, который сказал, что он не верит в бога.       — Почему? Мино бы готовил тебе то же блюдо, что и господину, — округлил глаза ДжинУ, искренне недоумевая, — я бы всё за это отдал...       — Да-а, пришлось бы, — задумчиво согласился повар, — иначе господин бы увидел еду, которую мы едим, и обзавидовался.       С другого конца узкого стола послышалось истеричное хихиканье, и даже СынЮн не смог сдержать смеха, когда представил ТэХёна, требующего подать ему вместо ризотто рыбу в виноградном соку. Только СынХун не смеялся и смотрел на коллег как на идиотов.       — Лучше есть невкусную еду в обществе хороших людей, чем деликатесы за одним столом с неприятелем.       — «Неприятелем», — передразнил СынЮна МинО, и теперь смеялись все трое слуг, а СынЮн не понимал, чего же в этом смешного.       — Что произошло между тобой и юным господином неделю назад, что вы с того дня словно неродные ходите? — наконец спросил ДжинУ, и Кан почувствовал, как всеобщее внимание переключилось на него. В их поместье так редко была новая кровь, так редко появлялись сплетни, что за каждой из них приходилось буквально охотиться. И это то, кем СынЮн чувствовал себя сейчас: словно он был добычей, которую загнали в угол хищники.       — Я сорвался на него, — честно признался СынЮн, тяжело вздыхая.       Закипевший чайник громко засвистел, и МинО выбежал из-за стола, чтобы как можно быстрее снять его с огня. — Из-за ерунды. Наверное.       — Какой?       — Он опрокинул на меня пузырёк с чернилами и уделал мой единственный приличный комплект одежды.       — И это всё? — поразился СынХун, готовый услышать что-то наподобие головы куклы в супе и очень разочаровавшийся такой банальщиной.       — Нет, не всё. Мне просто надоело. Молодой господин просто маленький эгоистичный ребёнок, ищущий внимания. У него нет ни стыда, ни совести, ни моральных границ. Он не уважает чужое: ладно моя одежда, но он даже к родительским деньгам относится как к мусору, — начал СынЮн, чувствуя, как с каждым новым словом его возмущение набирает обороты. — Люди для него словно вещи. Он грезит о Кэтарин целыми днями, но не хочет и пальцем пошевелить ради того, чтобы предстать перед ней в хорошем свете. Ему уже пятнадцать, считайте, взрослый человек, а ведёт себя как...       — Подожди, СынЮн, притормози на поворотах, — оборвал репетитора СынХун, — ты прямо как ребёнок.       — Что?.. — опешил СынЮн, ожидавший услышать что угодно, но только не это.       — Ты только сидишь и жалуешься, а разобраться в ситуации даже не пытаешься, — безапелляционно заявил СынХун. А когда репетитор открыл рот, чтобы излить на него поток нескончаемый возражений и возмущений, продолжил:       — Ты же закончил медицинский?       — Нет, я...       — Неважно. Тебе должно быть известно, что если лечение не помогает, его нужно менять, — торжественно объявил дворецкий, и в сознании Кана что-то начало проясняться, — ты думаешь, почему мы работаем здесь уже пять лет?       — ДжинУ, где мой десерт? — слуги синхронно вздрогнули, когда голос графа прорезался сквозь дым душной кухни, и каждый из них в красках представил, какой может быть расплата, если молодой господин узнает о том, что они обсуждают его в подобном ключе. Картины, нарисованные воображением, не понравились никому, поэтому разговор продолжился чуть ли не шепотом.       — Не знаю, — честно ответил СынЮн, наблюдая за тем, как ДжинУ возится с париком и заверяет графа, что сейчас прибежит к нему, — может, потому, что много платят?       ДжинУ взял поднос с десертом и заваренным чаем и выбежал в большой зал, в то время как СынХун и вернувшийся за стол МинО переглянулись и горестно вздохнули. Копоть и пар уже переносить было невозможно, поэтому СынЮн вскочил со своего места для того, чтобы распахнуть окно. Впервые он чувствовал себя так, словно ничего не понимает в этой жизни.       — Дело не в деньгах, СынЮн-а, — философски изрёк СынХун, рассматривая кусочек рыбы, наколотый на вилку, — мы же слуги. Неважно, куда мы пойдём, и неважно, сколько нам будут платить, — мы всё равно останемся слугами. Здесь мы хотя бы прислуживаем хорошему человеку.       — Это правда, молодой господин, конечно, та ещё штучка, но, мне кажется, это от того, что он одинок. Он не так плох, как ты думаешь, — СынЮн высунулся из окна почти полностью, жадно вдыхая свежий воздух лёгкими, и голос МинО доносился до него, словно из параллельной вселенной, — к нему просто нужно найти подход.       «Резонно», — отстранённо подумал СынЮн, когда туман из его головы ушёл через окно вместе с дымом и копотью кухни. Но слепое нежелание признавать свою неправоту цеплялось за любую возможность обратить резонность слов против тех, кто эти слова сказал. И зацепилось.       — В таком случае, раз вы все здесь такие великие педагоги, — СынЮн медленно повернулся лицом к слугам, — то что ж вы не воспитываете юного графа? — действительно, юный господин из слуг слушался только ДжинУ, на остальных предпочитая не обращать внимания, и как раз-таки ДжинУ среди этой компании всезнаек не было.       СынХун и МинО громко рассмеялись.       — Э-э, не надо перекладывать проблемы с больной головы на здоровую! — весело откликнулся МинО. И СынХун поддержал его:       — Да, наша задача не воспитывать молодого господина, а любить его, баловать и следить за тем, чтобы он был одет, обут, сыт и не жил в свинарнике. Если ты не заметил, у нас здесь разделение труда! В рамках этой системы воспитание — твоя забота.       ДжинУ вернулся из зала с двумя подносами в руках, наполненными по самое «не могу» грязной посудой: парик у него на голове чуть-чуть съехал, а сам он едва не споткнулся о подол платья, но всё равно умудрился донести посуду до стола в сохранности.       — Мино-я, я иду в сад, так что это твоя работа, — устало сказал ДжинУ, приподнимая парик и стирая капли пота со лба ладонью. — СынЮн, — обратился он уже к репетитору, — молодой господин пошёл к себе в комнату. У вас сейчас музыка по расписанию, да? Он сказал, что ты можешь не приходить: он лучше один позанимается, чем с таким... э... как бы помягче... бесполезным учителем, как ты.       Гул голосов сотряс маленькую кухню. Слуги аплодировали, улюлюкали и кричали «Браво!» дерзости господина, а СынЮн стоял посреди всего этого бедлама и чувствовал себя настоящим идиотом.

***

      На выходных обитатели имения Нам выбрались в город, и СынЮн ума не мог приложить, как он умудрился среди них затесаться. Это была не первая вылазка, предпринятая юным господином и его верными слугами: каждую неделю они ездили то на охоту, то на пикник, то ещё куда-нибудь, в общем, отрывались, как могли. Только СынЮна обыкновенно с ними не было. Он предпочитал оставаться в поместье, наслаждаться звенящей тишиной большого дома и заниматься, что называется, пассивным отдыхом.       Но в этот раз всё пошло наперекосяк: ДжинУ два дня бегал за ним с бешеными глазами и щебетал что-то про то, что «мы едим в город, и ты просто ОБЯЗАН быть с нами, потому что, ну, это же столица как-никак!».       Столицей СынЮна было не удивить: он проучился там четыре года и не понаслышке знал о красотах главного города страны. Но когда к щебетанию ДжинУ прибавился настойчивый бас МинО и язвительные комментарии СынХуна, и всё это вместе било учителю по мозгам своим: «столицастолицаСТОЛИЦА», СынЮн не выдержал и сдался под натиском чужих уговоров, а теперь не понимал, что он забыл здесь.       СынЮн шёл чуть позади от своих «коллег», и ему было смешно от того, что три двадцатилетних мужика (ДжинУ позволили одеться, как мужчине) бегали на задних лапках вокруг мелкого недоразумения, сюсюкались с ним и чуть ли не пылинки с него сдували. Граф как всегда был одет элегантно и со вкусом: на нём был бардовый кардиган из бархата, на его туфлях блестели золотые бляшки, а на голове аристократично примостилась маленькая шляпка в европейском стиле. Он шёл, опираясь на резную трость, его силуэт был прям и несгибаем, и если бы СынЮн не знал, какой юный господин на самом деле, он бы подумал, что это очень серьёзный и важный молодой человек.       Они уже миновали бедную часть города и теперь вышагивали по мощёным дорогам центра. Столица шумела: настойчивые продавцы спорили с покупателями о справедливости цен, важные пассажиры что-то кричали кучерам, и цокот копыт, то и дело звучавший то тут, то там, уносился в небо и нёсся, окутывая столицу. За время, проведённое за городом, СынЮн отвык от ярких запахов Лондона, и теперь его нюх щекотали ароматы специй, свежей выпечки и дорогих духов, смешанные с едва ощутимым, но всё же стойким и несмываемым запахом бедности. Да, Кана всегда поражала эта контрастность — то, как столица может сочетать в себе дорогие часы мужчин и вычурные наряды дам с грязью подворотен и протянутыми руками попрошаек.       Слуги были просто в восторге от большого города. Казалось, они дружно забыли о том, что им, вообще-то, за двадцать, что они взрослые мужики и что такое поведение им не подобает. Они бегали от витрины к витрине, подбегали к палаткам базара, пестревшим различными яствами, во все глаза смотрели на роскошные наряды людей и витиеватую европейскую архитектуру. Они шумели и смеялись, втроём производя шума больше, чем десятки мешающихся под ногами детей, и, когда люди стали оборачиваться как-то часто и коситься как-то подозрительно, ТэХён не выдержал и прикрикнул:       — Если вы не будете вести себя прилично и слушаться меня, я вас больше с собой не возьму!       В этот момент мир был будто вывернут наизнанку: со стороны казалось, будто юный граф самый взрослый и ответственный из них, будто он действительно был господином, а не просто «буржуйским отпрыском». Слуги сходили с ума, а ТэХёну только и оставалось, что тяжело вздыхать, обречённо смотреть на небо, будто вопрошая: «За что?», и пытаться догнать гиперактивных «детей», стуча тростью по вымощенным камнем дорожкам. СынЮн не мог не признать, что это, хоть и было абсурдным, но выглядело очень забавным, и это наполняло смыслом эту глупую поездку, о которой он уже сто раз пожалел.       Время близилось к полудню, а ТэХён и компания — к западному району, шумному Вэст-Энду, завоевавшему себе репутацию дорогого торгового центра, куда стекались путники со всей Британии купить всякой всячины и вкусно поесть. СынЮн это место не любил: там было сто крат грязнее и многолюднее, чем в остальном Лондоне, поэтому, дойдя до перекрёстка, одна дорога которого вела к Вэст-Энду, а другая — в центральную часть города, он предложил разделиться. Слуги смотрели на него шокировано, и в один голос твердили: «Ты что?! Ты же пропустишь всё самое интересное!» Но СынЮн был непреклонен в своём желании избежать круговерти Вэст-Энда, и ТэХён, посмотрев на него крайне неодобрительно, дал добро.       — Встречаемся в 7 у Вэстминстерского Аббатства, — сказал граф напоследок, — не опаздывай, или мы оставим тебя здесь.       «Какие мы важные», — подумал СынЮн, смотря вслед гордо удаляющейся спине юного господина, а потом, вздохнув, пошёл в противоположную сторону.       Безликие окна столицы навевали воспоминания о юности, которую он провёл в стенах университета. О том, как он и ещё парочка его приятелей из таких же «не котирующихся» семей, как его, бегали на рынок в перерывах между занятиями, покупали там пирожки и ром, а потом распивали его прямо на улице, под осуждающие взгляды прохожих. Он вспоминал, как не выходил на улицу днём, корпя над учебниками, и как гулял ночью, когда фонари зажигались, бросая пятна света на вымощенные камнями дороги, и улицы Лондона освещались таинственным и нарядным огнём, неизменно ведущим к центральной части города. Вспоминал, как жил на десять фунтов в месяц, как влюблялся, дружил, и верил в светлое будущее. И так он шёл по улицам столицы, заглядывая в окна и лица прохожих, сшибаемый с ног волнами ностальгии.       Да, пятнадцать СынЮна радикально отличались от пятнадцати ТэХёна. У СынЮна был целый мир, а у ТэХёна — загородное имение, на сколько хватает глаз. У СынЮна — учёба и ответственность, а у ТэХёна — безалаберность и вседозволенность. Даже одиночество они чувствовали по-разному: СынЮн был один в большом городе, в оборванных одеждах и с десятью фунтами в кармане, а ТэХён — в большом поместье, в окружении слуг и роскошных побрякушек.       Они были абсолютно разными.       Может, поэтому СынЮн так бесился?       День летел быстро, солнце клонилось к западу, будто в ускоренной съёмке, а ведь СынЮну так хотелось остаться в доме своей юности подольше. Ходить возле университета, будто снова там учишься, покупать пирожки и ром на улице, осматривать достопримечательности Лондона, как в первый раз и наслаждаться жизнью так, словно ему снова было пятнадцать.       Но время было неумолимо: оно всё текло сквозь пальцы, горизонт проглатывал воспалённое красное солнце, и вот ноги СынЮна уже сами вели его к сердцевине многоликого Лондона — Вестминстерскому Аббатству.       Когда СынЮн увидел ДжинУ, радостно бегущего к нему, а точнее, даже не его, а десяток пакетов у него в руках, СынЮн понял, что такого «интересного» он пропустил. Но его это не расстроило, он был достаточно горд и состоятелен, чтобы не принимать подачки с господского стола.       — СынЮн-а, зря ты с нами не пошёл, мы там тако-ое видели!.. — у ДжинУ были не глаза — бриллианты, так они сверкали и искрились радостью.       Ким всё продолжал что-то щебетать, раскрыв свои и без того большие глаза так, как, казалось, раскрыть было невозможно, но СынЮн его не слушал. Его больше интересовало то, что СынХун был обут в новые лакированные ботинки, которыми он наверняка не будет играть в гольф, и то, что МинО вернулся с «шоппинга» в очках, хотя уходил на него с нормальным зрением.       — У МинО плохо с глазами? — спросил СынЮн, прерывая словесный понос «служанки». — Я и не знал..       — Я знал, но не думал, что так сильно, — тут же отозвался ДжинУ, — молодой господин настоял на встрече с глазным, и вот результат...       После этого дня СынЮн почти не видел МинО в этих очках: как только они приехали домой, МинО положил их в футлярчик и больше не надевал, говоря, что это подарок господина, и он должен его беречь. ТэХён был не в восторге от такой бессмысленной траты денег, и всякий раз, увидев МинО в поместье, ворчливо говорил ему, что вещи покупаются для того, чтобы ими пользоваться, а не для того, чтобы положить их на полку и любоваться ими.       Сам молодой господин гордо вышагивал по улице, опираясь на новую трость. Эта была ещё красивее, чем предыдущая, но, в отличие от неё, более лаконичная и... взрослая? ТэХён, заметив, что учитель буквально пялится на его новоприобретение, горделиво вскинул подбородок и важно сказал:       — Предыдущая мне мала.       Этот самодовольный жест, означающий высшую степень гордости за то, что ТэХён всё-таки растёт, а не стоит на месте, заставил СынЮна умилённо улыбнуться. И в этот момент, казалось, все распри и недовольства были оставлены в прошлом, но уже через десять минут магия пропала, и они вновь угрюмо молчали и держали дистанцию.       Делегация поместья Нам поужинала в городе и вернулась домой около одиннадцати часов.       Слуги кинулись по своим комнатам бережно запаковывать подарки и молиться на светлый лик своего благодетеля, господина и просто хорошего человека — Нам ТэХёна. А СынЮн стоял на балконе и смотрел на россыпь звёзд в ночном небе. Что-то тянуло его назад, в столицу, на родину его юности, в место, где мечты ещё могли исполниться. Светлая печаль накинула свою вуаль на его душу и сокрыла от неё всё радостное, оставив лишь чувство глубокого неудовлетворения.       Если бы мечты исполнялись, кем бы он был сейчас?       По пути в комнату СынЮн наткнулся на графа, идущего из ванной, мокрого, расслабленного, с растрёпанными пшеничными волосами. Они дёрнулись друг от друга, словно магниты одного полюса, и внезапно СынЮну захотелось...       Нет.       Глупости какие.       Фу.       Когда СынЮн вернулся в свою комнату, где уже сидел ДжинУ, переодетый в ночное, он заметил у себя на кровати свёрток.       — ДжинУ-я, не разбрасывай свои вещи, — наставительно сказал он, и попытался вручить свёрток обратно Киму, но тот только хитро улыбнулся и ответил:       — Это не моё.       — Тогда...       Осознание пришло сиюминутно. Под ехидным взглядом улыбающегося ДжинУ, СынЮн открыл свёрток и увидел в нём белоснежную рубашку и парадный костюм, состоящий из жилетки и классических брюк. На секунду он потерял дар речи. СынЮн не знал, что и думать.       ДжинУ засмеялся.       — Только попробуй сказать, что тебе не нравится! Мы полчаса потратили в магазине, пока решали, какую модель тебе купить и какой размер тебе больше всего подойдёт. Скажи спасибо господину, если бы не он, мы бы о тебе и не вспомнили. Примерь, я хочу посмотреть на это.       Костюм сидел на СынЮне так, будто был его второй кожей. Материал был дорогой, удобный и эластичный, и СынЮн чувствовал себя в этом наряде настоящим аристократом. СынХун и МинО, прибежавшие на «показ мод» восхищались его общей худощавостью, но плевались от костлявой задницы, а Кану было всё равно. В кармане брюк он нашёл смятую бумажку с лаконичным «Sorry», и неожиданно всё встало на свои места.       На следующее утро СынЮн не пересёк зал для того, чтобы пройти на кухню к слугам. Он остановился возле большого стола на двадцать персон и сел по правую руку от молодого господина. ТэХён ничего не сказал, только кинул мимолётный взгляд и состроил важную морду, но это молчание и это выражение лица были высшей степенью согласия и дозволения.       Из кухни доносились и крики, и шепотки, и «Да ты чё?! Дай я посмотрю», а СынЮн и ТэХён всё так же сидели в блаженной тишине. И лишь когда удивлённый такими резкими переменами МинО вынес две порции завтрака, они прервали молчание.       — Приятного аппетита.       — Приятного.       Погода была чудесная, лучи утреннего солнца играли бликом на ресницах ТэХёна, и круассаны с шоколадом показались СынЮну самым вкусным, что он когда-либо ел в своей жизни. *** Вот уже как две недели СынЮн не пробовал «экспериментальную кухню» МинО, и поместье Нам стало казаться ему раем. Как же он раньше не замечал, какой здесь чистый воздух, какое богатое убранство и как ярко сияют звёзды в ночном небе? Воистину, это место было больше похоже на курорт, и иной раз СынЮну казалось, что он приехал отдыхать, а не работать.       — Еда решает, — однажды поделился он с ДжинУ и остался доволен завистливым взглядом, брошенным на аппетитный эклер у него в руке.       Но на самом деле, решала вовсе не еда.       После того как они с ТэХёном сделали два решительных шага навстречу друг другу, они стали сближаться с какой-то астрономической скоростью. Не то чтобы это пугало. Но и не то чтобы сильно радовало. На самом деле, СынЮн не знал, как трактовать этот ураган чувств у себя внутри.       Они больше не ссорились, не пытались сломить друг друга и подавить. Это короткое «Sorry» стало своеобразным мирным договором, после которого они честно старались избежать повторения военных действий. У ТэХёна в грудной клетке был очень сложный по своему механизму и строению дверной замок, но после того, как СынЮн нашёл к нему ключ, молодой господин с лёгкостью раскрылся ему. Никакой грубой физической силы, никакого принуждения, один поворот — и ТэХён без проблем впустил его в свою душу.       СынХун был прав — СынЮн был единственным идиотом среди них. Он не хотел замечать очевидного, и только после того, как граф первым переступил через себя (неожиданно взрослый поступок!), учитель стал более терпимым и внимательным по отношению к нему, хотя с этого и надо было начинать.       Однажды, когда они занимались английским (гниющая рана на преподавательской практике СынЮна), и у ТэХёна в очередной раз не получалось правильно согласовать времена, СынЮн вместо того, чтобы упрекнуть его в безалаберности и неусидчивости или закатить глаза (раздражающий жест, как оказалось), сказал ему:       — Уже лучше, продолжай в том же духе, и всё получится.       И на следующий день случилось чудо — ТэХён пришёл на урок подготовленным до зубов, сделавшим не только домашнее задание, но и экстренную работу, на которую он раньше даже не смотрел. Он задавал вопросы, ловил каждое слово, сказанное СынЮном, чуть ли не в рот ему заглядывал от интереса и каждый раз во время объяснения очередной грамматической структуры на его лице отражались вдумчивость и активная мозговая работа. Его нахмуренные брови сходились на переносице, губа была закушена, и он вглядывался в аккуратный почерк учителя, стараясь докопаться до самой сути. А в конце занятия его глаза горели ярко, и он пытливо смотрел на СынЮна, томимый жаждой услышать заветные слова. И репетитор, поражённый такой переменой в нерадивом ученике, неуверенно выдал:       — Тэ... Молодой господин, вы сегодня прямо... молодец. Огромный прогресс. И увидев искреннюю радость и удовлетворение на всегда недовольном жизнью лице графа, СынЮну открылась неожиданная тайна. Это было смешно. Кан всегда гордился своими мозгами и наблюдательностью, а теперь они так его подвели. Нужно было быть совсем тупым, чтобы не заметить саму сущность ТэХёна, его детскую отзывчивость и взрослую принципиальность.       Учителя заставляли его, ломали его — и он возвращал им причинённое ими насилие в стократном размере. Слуги любили его, уважали его, почитали, как господина, и он отвечал им любовью и старался не уронить себя в их глазах, держать планку в любой ситуации и покровительствовать им так, как они того заслуживали. СынЮн невзлюбил его с первого взгляда, и ТэХён, очень чутко различающий человеческие эмоции и чувства, откликнулся на его нелюбовь жгучей ненавистью, как бы заранее возмещая себе всю причинённую в будущем боль.       ТэХён был словно пустой, звенящий сосуд — чем ты его наполнишь, то и будешь из него пить.       После осознания этой простой истины жить стало легче. Учитель сменил стратегию кнута на стратегию пряника, и она безотказно работала с ТэХёном, ненавидящим не оправдывать ожидания (даже самые худшие). СынЮн умеренно и сдержанно хвалил графа, и юный господин был так падок на эту похвалу, что буквально из кожи вон лез, лишь бы услышать приятные слова в свой адрес. Это облегчало жизнь всем: и ТэХёну, и СынЮну, и слугам, которым больше не надоедали жалобами на этого «буржуйского отпрыска». Кстати, это словосочетание СынЮн и вовсе позабыл, иной раз удивляясь тому, как он мог быть несправедлив к такому старательному и отзывчивому человеку.       Не сказать, что ТэХён больше не приносил неприятностей. Он так и не изменил своей «буржуйской» сущности, иногда упрямился, как чёрт, вредничал, держал несгибаемую осанку и иной раз смотрел на всех присутствующих, как на де... кхм, отбросов общества. Но в общем и целом это не сильно мешало урокам и стало лишь очередной странностью, с которой СынЮну пришлось смириться для того, чтобы беспроблемно существовать в этом доме.       Жизнь медленно текла своим чередом, но душевное спокойствие репетитора было недолгим.

***

      СынХун сидел в своём кабинете, его письменный стол представлял собой вместилище хаоса, а взгляд выражал высшую степень обеспокоенности и задумчивости.       Таким его и застал СынЮн. Он как раз возвращался после того, как с занятиями ТэХёна на этот день было покончено, и решил заскочить «на огонёк» к дворецкому. И дело было совсем не в том, что у СынХуна всегда была припрятана бутылочка чего-нибудь крепкого и очень, просто неприлично дорогого, а в том, что компания дворецкого была самой адекватной из тех, на которые мог рассчитывать СынЮн в этом доме (хотя, кого он обманывал — алкоголь решал). В общем, неважно.       Увидев, в каком беспорядке находился обычно прибранный со всей щепетильностью стол, репетитор понял, что дело нечисто и что грядёт что-то страшное. Он аккуратно сел напротив СынХуна, и, когда дворецкий даже не поднял на него затуманенный взгляд, вкрадчиво спросил:       — Всё плохо?       СынХун лишь невразумительно кивнул головой в ответ. СынЮн так же кивнул, показывая, что полностью проникся печалью и скорбью коллеги, и абсолютно разделяет его чувства.       — Может, выпьем? — с надеждой в голосе спросил СынЮн, вошедший в положение СынХуна до конца и осознавший, что без вина здесь ну никак не справиться.       СынХун на это предложение только тяжело вздохнул.       — Тебе лишь бы выпить, — осуждающе сказал он, но всё же поднялся из-за стола и направился к секретеру, из недр которого неизменно доставал что-нибудь волшебное и целительное. В этот раз «волшебным и целительным» оказалось не вино, а виски, но СынЮн был совсем не против: стало быть, дела были действительно плохи.       Когда СынХун разлил янтарного цвета жидкость по гранёным стаканам, СынЮн решился задать вопрос:       — А что, собственно, случилось?       Дворецкий тяжело вздохнул и опустошил сразу половину содержимого стакана. Время уже было вечернее, солнце лениво катилось на восток, окрашивая небо всеми оттенками красного, и слабые, увядающие лучи играли бликом в янтарной жидкости, и казалось, что у каждого из них в стакане полыхал свой маленький закат.       — Молодой господин подрос, — траурным тоном произнёс СынХун и опрокинул в себя вторую половину.        - Так это же хорошо, разве нет?.. — неуверенно ответил СынЮн, не очень понимая, что плохого было в том, что из угловатого мальчишки граф превращался в статного юношу: они все проходили через это, и уж кому, как не им, мужчинам, понимать, насколько это волнительный процесс.       — Нет, — решительно отрезал СынХун, — он вырос почти из всех своих нарядов.       «О, Господи, — подумал СынЮн, мысленно закатывая глаза от абсурдности ситуации, — так вот из-за чего весь сыр-бор».       — После того, как я узнал, что в конце недели к нам должна приехать важная гостья, я поспешил примерить на графа тот золотой костюм, который подчёркивал его светлые волосы и создавал вокруг него поистине королевскую ауру, — пустился в объяснения СынХун, вновь наполняя закатным маревом стакан, — и, только представь! Оказалось, он ему мал. Я имею в виду... это ужасно! Мы сшили его на заказ как раз для таких торжественных случаев, и когда один из них наступил, граф уже вырос из него. И это не считая того, что все остальные костюмы ему тоже впритык. Придётся полностью обновить гардероб!       — Это ужасно, — сочувствующе протянул СынЮн, но вновь промахнулся.       — Ты что? Это же потрясающие! — от былой скорби не осталось и следа, глаза СынХуна вновь загорелись энтузиазмом. — Костюмы господина очень красивы и элегантны, но гуляя по Лондону, я понял, что они немножко устарели. Теперь в моде лаконичные формы и оттенки, аристократская сдержанность. Было бы неплохо сшить несколько костюмов в таком стиле. Тем более, молодому господину скоро 16 — его нынешние яркие наряды будут смотреться на нём слегка инфантильно...       Видя энтузиазм, и ни больше ни меньше как страсть в глазах дворецкого, СынЮн задумался над одной вещью, над которой... ну, мягко говоря, не должен был задумываться. Немного помявшись в нерешительности, он всё же спросил:       — СынХун, а ты бы не хотел... ну, сам придумывать и шить одежду... для господина? — тема того, чем бы они занимались, если бы не были слугами, была запретной среди них, но иногда так и хотелось поговорить об этом, тем более, в такие моменты.       СынХун глубоко задумался. Он вертел в руках стакан с виски, раскачивая янтарную жидкость на донышке, и в его глазах плескалась даже не печаль, так, светлая грусть, полупрозрачная пелена ещё не забытых до конца мечтаний.       — Всегда хотел, вообще-то. Но мой отец был дворецким, его отец был дворецким, и мне тоже было суждено стать дворецким. Я с детства прислуживал и... я рад, что в итоге моим хозяином стал молодой господин. Рядом с ним мои нереализованные мечты сбываются. Он позволяет мне выбирать фасон, цвет, полностью полагается на мой выбор и вкус, это, знаешь ли, очень льстит. Не каждый аристократ может полностью и всецело доверить свой внешний вид дворецкому. А молодой господин, к тому же, поощряет мою страсть к экспериментам. Это с моей подачи он прокол ухо, — СынХун довольно усмехнулся, — хорошо смотрится, да?       — Это правда, — согласился СынЮн: бриллиантовая серёжка в ухе ТэХёна всегда смотрелась по-своему изящно и придавала его образу роскоши и утончённости. — Но раз молодой господин так тебе доверяет, почему он не может разрешить тебе шить себе одежду?       Дворецкий сразу помрачнел.       — Он разрешил. При условии, что это не ударит по моей прямой работе. А это невозможно. Я слишком занят своими обязанностями дворецкого, одно не может быть не в ущерб другому.       — Игра в гольф отнимает так много времени? — съехидничал СынЮн, и СынХун лишь усмехнулся в ответ, дескать, да, смешно.       Они чокнулись и задумались каждый о своём. Летняя ночь уже вступила в свои права, и скромный кабинет объял сумрак уходящего дня. Но даже в полной темноте в гранёных стаканах догорал в агонии янтарный закат.       Снизу послышался клич МинО, призывающий обитателей дома прервать все свои дела и спуститься к ужину. СынЮн и СунХун отставили стаканы и покинули кабинет.       — А что это за важная гостья, приезжающая в конце недели? — неожиданно вспомнил СынЮн, когда они уже спускались вниз по лестнице.       — Чёрт! — такая резкая реакция удивила СынЮна, ведь дворецкий обыкновенно был спокоен и невозмутим, а тут такие выражения, да ещё и в господском доме. — Совсем забыл про это старую грымзу!       — Старую грымзу?.. — это было вдвойне странно. Слуги никогда не позволяли себе отзываться плохо о людях, занимающих более высокое положение в обществе, и СынЮн просто представить не мог, что могло заставить их изменить своим принципам.       — Мадам Боде, тётка молодого господина, — мрачно пояснил СынХун, — вообще-то, она не старая, и не такая уж и грымза, но привередливая — кошмар. Её визиты страшнее, чем визиты ревизора, и каждый её приезд заканчивается скандалом. Она критикует всё, что видит, заводит нас, заводит молодого господина, они грызутся, как собаки, а потом она едет к его родителям и ябедничает, что в доме полная разруха! Грязно, пыльно, счета заброшены, кормят плохо и граф ходит в таком шмотье, что лучше бы ходил голышом. Из-за таких «ревью» мы чуть не потеряли работу.       Когда за ужином СынХун громогласно объявил всем, что на выходные намечается приезд мадам Боде, реакция не заставила себя ждать: граф стал мрачнее тучи, ДжинУ содрогнулся, видимо, вспомнив что-то очень неприятное, а МинО сразу посыпал проклятиями, ничуть не стесняясь молодого господина. Из кухни ещё долго доносились возмущенные вопли «Да как она посмела!..» и «Да я её!..».       А СынЮн сидел, наматывал пасту «карбонара» на вилку и ни о чём не беспокоился. А потом до него дошло.

***

      Неделя была просто сумасшедшей. Слуги суетились так, словно ТэХён был наркобароном, к которому ярд должен был нагрянуть с проверкой. Они работали, словно рабы на плантациях: с восхода солнца и до самого заката, почти не прерываясь на отдых и еду. Проводилась глобальная чистка поместья: все пауки сгонялись с насиженных мест, вся посуда и столовые приборы, и так блестящие, натирались до состояния бриллиантовой чистоты, мылись полы и протирались стены, и мокрая тряпка ДжинУ, от нервов забывавшего надеть парик, доставала до самых недоступных мест в поместье. Даже МинО, не отличавшийся особой чистоплотностью, озаботился уборкой кухни в перерывах между составлением идеального меню для «дня икс».       СынХун тоже работал, как заведённый: обзвонил штук двенадцать кутюрье, заказал нарядов десять для повседневного ношения и пять для торжественных случаев, и из них штук семь на вырост, чтоб наверняка. В день, когда приезжали снимать мерки, СынЮн даже не смог позаниматься с графом, потому что тот только и делал, что позировал, наклонялся и так и сяк и «не сутультесь, мне нужно измерить обхват плеч». Помимо озабоченности графским гардеробом, СынХун испытывал озабоченность счетами и расходами в целом. Он провёл ревизию рабочего стола, расфасовал всё по папочкам, а некоторые документы просто сжёг за ненадобностью (точнее, настолько большой надобностью, что лучше было от них избавиться).       Самой большой проблемой представлялся сад. Он не был в запустении, наоборот, смотрелся весьма и весьма прилично, но не достаточно. ДжинУ, которому приходилось следить за поместьем, не успевал осилить целиком ещё и фронт работ садовника. Так что с садом разбирались все вместе, наплевав на «разделение труда»: даже СынЮн помогал. Только такая «помощь» едва не сделала хуже: МинО какой-то химической дрянью спалил гиацинты, и остаток недели слуги бегали сумасшедшие и обезумевшие, прикидывая, чем бы скрыть щепетильную оплошность.       Нельзя сказать, что всеобщая суматоха обошла СынЮна стороной. Скорее наоборот, она нанесла ему чёткий удар под дых и хорошенько приложила головой об стену, чтоб не расслаблялся. СынЮн готовился к этому визиту так, как будто от этого зависела вся его жизнь и карьера, и вообще всё, что, по сути, было совершенно верным. Приезд «любимой» тётушки был своеобразным тестом на то, готов ли нерадивый ТэХён ко взрослой жизни в буржуазных кругах английской аристократии или нет. СынЮну казалось, что не готов, поэтому он трясся, как осенний лист на ветру, и даже поверил в Бога, до этого будучи человеком абсолютно нерелигиозным.       За остаток недели СынЮн попытался впихнуть в молодого господина «невпихиваемое», и даже сам себе начал казаться тираном и деспотом. Они откинули все науки и шлифовали до блеска правила придворного этикета и умение вести себя за столом. ТэХён постоянно путал вилку для ножа и вилку для мяса, и это сводило репетитора с ума: подобная оплошность была недопустима в высшем обществе, и привела бы к полному крушению репутации графа (а заодно — и СынЮна, как учителя). Эта мысль не давала Кану покоя настолько, что подняла его с кровати в ночь на день икс, с безумной идеей сию же минуту разбудить молодого господина и спросить его, в чём отличие между вилками. Остановил его лишь ДжинУ, заявив, что они сделали всё, что могли, и дальнейшие хлопоты бесполезны. СынЮн с ним согласился, и вместо глупого беганья туда-сюда поставил свечку на подоконнике и помолился за господина (потому что Божья помощь ещё никому не мешала, даже такому ярому атеисту, как СынЮн).       «День икс» настал неожиданно; всё поместье с утра было на ногах. По десятому разу проверялось, всё ли на месте, всё ли убрано, всё ли почищено, не осталось ли где компромата и прочее, и прочее, и прочее. Слуги тщательно наряжались, будто собирались на бал в качестве принцев, а не проводили ещё один день в качестве слуг. С особой щепетильностью в порядок приводился юный господин: его одевали все вместе. Складки на костюме разглажены, туфли блестят (каблук — два сантиметра!), на голове всё прилизано, ничего не торчит, «так, а куда делся наперсник на большой палец?.. Найдите наперсник!» А пока слуги, обезумевшие, бегали по поместью в поисках кольца, без которого, как сказал СынХун: «Можно было бы и голым выйти — всё одно», СынЮн самолично сдувал пылинки с наплечников господина, позабыв и про возраст, и про гордость, про всё.       Сам ТэХён был оплотом невозмутимости в этом океане хаоса. Он стоял ровно, со всё той же горделивой осанкой, взирал на своих слуг, как на идиотов, и, казалось, ни о чём не волновался.       Увидев спокойную уверенность на лице графа, СынЮн забыл и про вилки, и про то, что хотел повторить разученную для приезда тёти песню, и даже устыдился того, что поддался всеобщему волнению.       «Ты сделал всё, что мог», — сказал сам себе СынЮн и тоже поспешил принять пафосную позу, в которой и должны стоять все высокорейтинговые домашние репетиторы.       За десять минут до времени прибытия слуги выстроились у двери, чтобы подобающе встретить гостью. Кан порывался встать с ними, но ему не позволили, сказав, что учитель должен сопровождать своего ученика. В этих словах была доля здравого смысла, поэтому Кан повиновался и остался вместе с молодым господином наверху — дожидаться звёздного часа.       Они сидели в полной тишине в комнате ТэХёна, и только большие, старинные часы отбивали секунды, двигая своим золотым маяком туда-сюда, туда-сюда. СынЮн провожал «язычок» взглядом, не в силах посмотреть на графа, который даже в такой нервной ситуации сидел прямой, натянутый, как струна. С недавних пор в их отношения закралась невиданная ранее робость, то ли от того, что день ото дня ТэХён всё больше становился похож на господина, аристократа, главу рода, то ли от того, что фантазия СынЮна всё чаще рисовала...       О, нет.       Нет.       Нет.       Нет.       Вы этого не слышали.       СынЮн еле справился с желанием похлопать себя по стремительно алеющим щекам, чтобы как-то привести себя в чувство. С каждой секундой, отбиваемой ритмом часов, он чувствовал, что должен что-то казать, что-то...       — Не волнуйтесь, — его голос звучал как будто со стороны, — вы справитесь. Я верю в вас.       ТэХён на это заявление только усмехнулся и кивнул, мол, «спасибо, и так знаю».       СынЮн мысленно выдохнул: со своей подбадривающей ролью он справился, теперь можно и...       — СынЮн-а, а ты когда-нибудь мечтал о большем, чем работа репетитором?       Кан опешил от такого вопроса. Эта тема была табу, особенно для господина, и никогда раньше он не нарушал этот неписанный запрет, предпочитая оставаться в блаженном неведении. А теперь вдруг, ни с того ни с сего, спрашивает у СынЮна о его мечтах, будто они были какими-нибудь давними друзьями, коротающими ночи на крыше, разговаривая о любви, о будущем, о проблемах.       «Конечно же, мечтал», — хотел сказать СынЮн, но ответ был так очевиден, а вопрос так глуп, что всё это казалось ему одной большой нелепостью. Ведь кому, как не ТэХёну, знать, что все они здесь прикованы к нему своим социальным статусом?       Но не успел СынЮн и рта раскрыть, чтобы ответить что-то мало-мальски вразумительное, как внизу послышалась суматоха, скрип открывающейся двери и «Добро пожаловать», «Вы сегодня так хорошо выглядите» и «Молодой господин сейчас спустится, подождите».       «Пора», — кивнули друг другу СынЮн и ТэХён и, гордо выпрямившись, вышли из комнаты.       — Здравствуйте, тётушка, — послышалась французская речь.       ТэХён спускался по лестнице, как Бог. Он был грациозен, статен, красив. На нём больше не было пёстрых юношеских нарядов, на нём красовался лаконичный чёрный фрак, выглядящий на нём просто по-тря-сно. СынЮн тоже постарался не ударить в грязь лицом, вновь примерив на себя ту позу и взгляд, которыми он пользовался во время учёбы в университете, где на каждом шагу были такие выскочки, как мадам Боде, с которыми постоянно приходилось держать оборону и всячески демонстрировать им своё презрение.       — Здравствуй, ТэХён-а, а ты подрос. А кто этот юноша рядом с тобой? — так же на французском ответила племяннику гостья, без видимого интереса оглядывая СынЮна.       — Это мой новый учитель, — покорно пояснил ТэХён.       — Кан СынЮн к вашим услугам, — СынЮн поклонился и галантно поцеловал руку графини. Она удивлённо вскинула тонко выщипанную бровь, а её хищно накрашенные губы дёрнулись в неком подобии улыбки, так что молодой репетитор остался доволен произведённым эффектом. И СынХун, показывающий ему палец вверх за спиной графини, судя по всему, тоже.       — Очень приятно познакомиться, Кан СынЮн. Не премину воспользоваться вашими услугами.       Графиня была строгой женщиной, затянутой в цветастый корсет так, что от одного взгляда на неё рёбра начинали болеть. На её лице застыло выражение презрения и всезнания, возрастные морщины изрезали кожу вокруг глаз и белый лоб. Вся её фигура держалась гордо и твёрдо: это, несомненно, была леди старой закалки, для которой любое отклонение от нормы было неприемлемо. Её сжатые в тонкую линию губы говорили бы о строгости нравов, если бы не яркий макияж и рука, покоящаяся на... о, господи, заднице ДжинУ?!       ДжинУ, позабывший на сегодня о своём амплуа «горничной», был одет в старенький потрёпанный костюмчик в зелёную клетку, в котором выглядел так, будто ему было пятнадцать, а не двадцать три. Он стоял рядом с графиней, покорно сцепив пальцы в замок перед собой, и его красивое лицо не выражало ни-че-го. Оно не краснело, не бледнело, не молило о помощи, лишь с какой-то грустью и смирением смотрело в потолок, считая минуты до скончания пытки.       СынЮн был в огромном культурном шоке. Все в зале наблюдали за происходящим, даже ТэХён, казалось, отследил траекторию руки своей «тётушки», но никто и слова не сказал (хотя МинО выглядел так, будто был готов накинуться на графиню и запечь её вместе с яблоками на ужин). Даже ДжинУ не делал никаких попыток освободить свою многострадальную ягодицу из плена, чем сильно удивил Кана. Ким, может, большую часть года и ходил в женском тряпье, но постоять за себя мог и в иные моменты вёл себя мужественнее, чем они все вместе взятые. Сейчас же он словно позабыл о том, что он мужчина и что он вполне может защитить себя от домогательств.       Поймав ошарашенный взгляд СынЮна, ДжинУ тяжело вздохнул и пожал плечами, мол, се ля ви, дружок. За его спиной МинО пытался прожечь спину графини взглядом, но ту это, похоже, не задевало.       — Наконец-то на тебе надето что-то стоящее, а не то разноцветное тряпье, в которое тебя рядили раньше, — сказала мадам Боде, осматривая племянника с головы до пят. СынХуна передёрнуло.       — А мне нравилось то разноцветное тряпьё, — парировал ТэХён, ничуть не меняясь в лице. В его словах можно было бы услышать вызов, если бы вся его фигура не была расслабленной и спокойной.       — Никакого вкуса, — горько вздохнула графиня, на что молодой господин только пожал плечами.       Очухавшись, СынХун резко двинулся вперёд, приглашая графиню осмотреть поместье. Та наконец-то выпустила из своей цепкой клешни ДжинУ и проследовала вглубь дома следом за дворецким. ТэХён с «о-господи-боже-мой» выражением лица поплёлся за ними, а остальные слуги остались в зале, не в силах ждать, чтобы обсудить произошедшее.       — Веришь или нет, — начал ДжинУ, когда гул голосов троицы потух, — но я бы лучше платье надел, чем терпел её домогательства. Но, увы, она запомнила меня ещё мужчиной, — и он смахнул невидимую слезу.       — Она просто старая извращенка, — тут же вспыхнул МинО, не в силах больше сдерживать негодование, — при живом муже ходит по борделям и говорит, что ненавидит азиатов, хотя сама не может держать свои руки отдельно от задницы ДжинУ! Ох, я бы её нашинковал, будь моя воля...       — МинО-я, остынь, — ДжинУ примирительно похлопал повара по плечу, хотя у самого в глазах горел праведный гнев. — Ты, СынЮн, за меня не переживай, лучше о себе позаботься. Она на тебя так посмотрела, что жди беды.       После этой фразы СынЮну окончательно поплохело.       «В этом доме даже гости странные», — мрачно подумалось СынЮну, когда он вздрогнул от того, что женский голос звал его по имени и приглашал присоединиться к осмотру дома. Учитель перевёл страдающий взгляд на слуг, на что они лишь закивали: мол, иди, дама ждёт. Не найдя в своих «коллегах» никакого сострадания, СынЮн, поправив на себе манжеты, печально поплёлся вслед за графом и дворецким в глубину поместья.       Эта «экскурсия» была словно прогулка по кратеру спящего вулкана — никогда не знаешь, когда рванёт, и это было ужасно. СынЮну казалось, он поседел не на один волос, пока шёл рядом с графиней и буквально ощущал на себе её разде... кхм, изучающий взгляд. Он и сам не мог понять, с чего так волновался: всё, кроме взгляда, было вполне привычным и последовательным, всё-таки он был не первый день в этом обществе, и до этого не раз и не два встречал гостей в господском доме. Но этот раз был каким-то... особенным. Может, так на него подействовала всеобщая нервозность? Или странный взгляд молодого господина, которым тот, то и дело, одарял своего учителя и тётушку?       О, Господи, что здесь происходит?       Они не зря по десять раз перепроверяли всё комнаты: мадам Боде не нашла к чему придраться, кроме кухни МинО, на которой она вдоволь оторвалась: ножи не заточены, погреб захламлен, посуда не вымыта, и наплевать, что МинО использует её в готовке, он должен ополаскивать её каждые пять минут по стандартам санитарии. Повар, выслушивая её ворчание, был абсолютно спокоен, только взгляд у него был тяжёлый, и СынЮн, пожалуй, был благодарен ДжинУ за то, что тот отобрал у Сона тесак. Мало ли, чем всё могло кончиться.       Эта женщина была словно детектив: она заглядывала во все щели, рылась во всех ящиках и даже покопалась в вещах юного господина.       — Я здесь вместо твоих родителей, — говорила она, по-хозяйски осматривая ТэХёнов шкаф, — я должна быть уверена, что всё в порядке и ты не занимаешься здесь чем-нибудь незаконным.       Похоже, мадам Боде действительно думала, что за, без малого, шесть лет мальчишка без образования и связей мог развести здесь сомнительную подпольную деятельность. Это единственное, чем СынЮн мог объяснить странное поведение этой женщины.       ТэХён же, на удивление, выглядел спокойным и каким-то безмятежным, и даже то, с какой тщательностью тётушка изучала его туалетный столик, не могло выбить его из колеи. И только редкие тяжёлые вздохи и возведённые к небу глаза (привычка, распространившаяся среди жильцов поместья, как вирус) говорили о том, что ситуация ему неприятна.       К счастью, ничего даже отдалённо похожего на опиум или морфий тётушка не нашла, и поместье синхронно выдохнуло с облегчением.       «Пронесло», — читалось в глазах всех и каждого, как будто у них действительно здесь была разведена подпольная деятельность, и им было, на чём попасться.       Время в этот день будто специально тянулось невыносимо медленно, играючи получая удовольствие от одного вида мучений жителей поместья Нам. Но оно не могло остановиться совсем: на дом медленно опустился вечер, и гостья была приглашена к столу, чтобы отведать особое блюдо местного шеф-повара.       После просмотра «картинной галереи» Нам ТэХёна (что на деле было просто детскими каракулями, но не суть), делегация направилась в зал, к тому самому огромному столу на двадцать персон. ТэХён, как хозяин дома, сел во главе; рядом с ним стоял СынХун, готовый прислуживать в любое время. По правую и левую руку от молодого господина разместились СынЮн и мадам Боде, хотя Кан с гораздо большим удовольствием бы поужинал среди слуг, даже пусть у них там были бы условия полной антисанитарии. Под конец дня он уже не мог терпеть хищных взглядов, которые бросала на него эта женщина, и просто не знал, куда себя деть.       — ТэХён-а, твоя техника рисования просто отвратительна, — отчитывала мадам Боде племянника, и СынЮн не представлял, скольких усилий ТэХёну стоило, чтобы сохранить выражение лица невозмутимым и внемлющим, чтобы оно не скатилось до уже такой непривычной «поросячьей мордочки». — Мсье Кан, это вы учили его?       — Да, я, — с готовностью отозвался СынЮн, внезапно почувствовавший желание кинуться грудью на амбразуру и защитить господина от беспочвенных оскорблений, — и вот что я вам скажу: да, у него нет склонности к рисованию, но он старается. И если вы посмотрите на его рисунки, прогресс виден на лицо. Дайте ему время, и он перегонит Рафаэля.       СынЮн ободряюще улыбнулся ученику уголками губ, показывая ему, что всё хорошо. Он и сам не до кона понимал, зачем делает это, но когда ТэХён благодарно улыбнулся в ответ, ему стало легче.       — Ну, про Рафаэля вы загнули, — засмеялась мадам Боде, и этот смех так контрастировал с её строгой внешностью, что казался до жути фальшивым и неестественным, — ему бы хотя бы меня догнать.       Двери из кухни открылись, и оттуда через весь зал засеменил ДжинУ, неся главное блюдо: ароматную рыбу.       — А вы хорошо рисуете? — поинтересовался СынЮн, чтобы чем-то занять нервирующую тишину, пока слуга молчаливо разливал вино по бокалам и расставлял столовые приборы. Когда репетитор увидел несчастные вилки, в его душе зашевелился червячок сомнения, но он сию же секунду постарался его раздавить.       «У молодого господина всё под контролем, он справится», — уверял он себя, а мадам Боде, между тем, продолжала говорить.       — Когда я училась в женском пансионе, у нас были лучшие преподаватели, не то, что сейчас. Нас учили настоящие художники, и за шесть лет, проведённых в стенах школы, я впитала в себя искусство настолько, что теперь мы нераздельны. Я была лучшей в академическом рисунке...       ДжинУ закончил раскладывать рыбу по тарелкам и покорно остался стоять рядом с мадам Боде, держа в руках открытую бутылку с вином, ожидая, когда его помощь понадобится. СынЮн весь напрягся: настал момент истины. Графиня, не прекращая трепаться ни на секунду, с чопорнейшим видом из всех, что можно было представить, взяла вилку, нож, и принялась разрезать рыбу. ТэХён в этот момент так же потянулся за своими столовыми приборами и...       Вот чёрт.       Не. Та. Вилка.       Ох.       Это конец.       У СынЮна от ужаса глаза чуть не вылезли из глазниц, и капля пота скатилась по виску. И хотя не сказать, что в поместье было очень жарко, это место показалось Кану чёртовой адской геенной, когда он понял, что не был единственным, кто заметил господскую оплошность.       — ТэХён-а, ты...       — ААААА!       Стекло смачно разбилось об пол, секунда, и все взгляды, обращённые на молодого господина, были переведены на графиню, на коленях которой разрасталось кроваво-красное пятно. ДжинУ некоторое время смотрел на мадам Боде в полном ужасе, шоке и смущении, а потом с дикими криками, вперемешку с извинениями и хватанием за голову принялся судорожно вытирать белым полотенчиком последствия пролитого на госпожу вина. Последствия не оттирались, ДжинУ паниковал, стеклянные осколки задорно блестели на полу, графиня свирепела с каждым мгновением, а СынХун стоял довольный, как сытый кот, и даже не пытался помочь «коллеге».       СынЮн же благодарил всех богов за криворукость ДжинУ. Воспользовавшись поднявшейся шумихой, репетитор, не без короткой борьбы, отобрал у ТэХёна вилку для мяса и заменил её на вилку для рыбы. Но насладиться этой маленькой победой он не смог.       — СынХун, зачем ты меня толкнул? — в сердцах крикнул ДжинУ, когда самообладание в конец покинуло его, и он понял, что один просто физически не потянет открывшийся перед ним фронт работ.       — Совсем тронулся? Не толкал я тебя, — тут же огрызнулся СынХун, но из-за довольного выражения лица у него даже возмутиться не получилось нормально.       — Мне всё равно, кто виноват! — вмешалась в перепалку мадам Боде. — Меня больше волнует то, что вы, паршивцы косоглазые, испортили мне платье. Вы хоть знаете, сколько оно стоит? Да вы столько за всю жизнь каторги не заработаете!       — Тётушка, успокойтесь, всё не так страшно...       — Не так страшно, ТэХён-а? — спокойный тон племянника разжигал пламя возмущения графини ещё сильнее, чем перекрикивания слуг и выяснение, кто виноват. — Да, это не так страшно по сравнению с тем, что ты так и не сумел найти себе нормальных слуг! Твой отец просто дикарь: тащить в дом всякое отребье только потому, что вы все «братья-азиаты»! Да и ты хорош: мог бы научить их уму-разуму.       Называть расу «отребьем», когда вокруг неё сплошь и рядом одни лишь азиаты, да ещё и взвинченные не на шутку, было не лучшим решением со стороны мадам Боде. Ей повезло, что они все сохранили в себе ту капельку благоразумия, отличающую людей от животных, иначе они бы давно на ней не то что пятна — живого места бы не оставили.       — Мне кажется, возмущения сейчас ничем не помогут, — решил вступить в разговор СынЮн, когда, казалось, все аргументы и предложения были исчерпаны, графиня была готова убивать, а как-то исправлять ситуацию всё-таки было нужно.       — Главная проблема сейчас заключается в том, что у мадам Боде испорчено платье. Молодой господин, — он обратился к ТэХёну, — у вас есть что-нибудь, во что мадам Боде могла бы переодеться? Не можем же мы позволить даме уехать от нас в таком виде.       ТэХён задумался. На его лице залегла тень беспокойства, ведь у них в поместье не водились женщины, одевать знатную особу в одежду служанки было как-то неуважительно, и...       — Да, кажется, в комнате моей матушки осталось несколько её платьев, которые она отвезла сюда на всякий случай, — все буквально выдохнули, когда услышали эти слова. Мать ТэХёна, определённо, была мудрой женщиной, она даже не представляла, как она выручила их с этим «запасным» гардеробом.       — Это хорошо, но, боюсь, они будут мне велики, — сварливо вставила свои пять копеек графиня, и поморщилась так, будто сама мысль о сестринских платьях была ей неприятна.       — Да нет же, по-моему, вы одинаковой комплекции, — ТэХён запнулся, когда пара густо накрашенных, оскорблённых глаз воззрилась в его сторону, — тем более, у вас всё равно нет выбора...       — Верно подмечено, — согласилась мадам Боде, — но у меня есть условие. Пусть ДжинУ поможет мне переодеться, сама справиться с этим корсетом я просто не смогу.       «Вот же старая извращенка!» — пронеслось в головах у всех присутствующих, но никто и слова не сказал. Лишь только ДжинУ, белый, как плолотно, трагично воззрился на молодого господина, в немой мольбе не отпускать его на растерзание этой дряхлой тигрицы (не такой уж и дряхлой, но двадцатилетнему ДжинУ она казалась старухой). Все вокруг понимали его нежелание оставаться с этой женщиной наедине и, тем более, помогать ей переодеваться, но жертвовать чем-то надо было, и ментальное здоровье ДжинУ было меньшим, чем они могли откупиться.       — Хорошо, — согласился ТэХён, а большие, печальные глаза ДжинУ стали ещё больше и ещё печальнее, — ДжинУ, проводи гостью в покои и... помоги ей. СынХун, убери здесь всё.       Лицо мадам Боде осталось таким же каменным, но морщины на её белом лбу и вокруг глаз разгладились, выражая высшую степень удовлетворения. Элегантно встав из-за стола, она взяла бледного, робкого и смущённого ДжинУ под локоть, и буквально потащила его куда-то в сторону лестницы. Оставшиеся трое ещё некоторое время смотрели на их удаляющиеся спины, а потом работа закипела.       СынЮн вызвался помочь СынХуну, и вместе они быстро вытерли разлившееся вино и собрали осколки. Спускаясь в погреб за новой бутылкой, СынЮн, воспользовавшись отсутствием господина, дал волю эмоциям.       — Зачем ты толкнул ДжинУ? — спросил он. Не то чтобы он был против (он был очень даже за), но последствия были уж слишком неприятны для них всех, и, в первую очередь, для репутации господина (психическое здоровье их «служанки» было здесь ни разу не причём).       — Да не толкал я его.       — СынХун-а, я, по-твоему, тупой? Даже идиот поймёт, что это сделал ты. СынХун закатил глаза (опять! что ж все в этом доме постоянно так делают?), мол «достал, да, толкнул, и что?».       — Зачем?       — Что значит «зачем»? — они остановились, вызывающе смотря друг на друга. — По мне, так лучше пусть опозорится ДжинУ, чем молодой господин. Разве ты не того же мнения? — и не дождавшись ответа, стал подниматься вверх.       СынЮн пошёл за ним следом, про себя соглашаясь с тем, что в этом есть смысл. Лучше пусть все они будут выглядеть идиотами, зато ТэХён на их фоне будет прямо-таки образцом учёности и элегантности.       Согласившись друг с другом, слуги возвратились в большой зал и больше вопросов ни у кого из них не возникало. Зато ТэХён, «образец учёности и элегантности», сидел так, будто внутри него закипал гейзер, и стоило СынЮну присесть за стол, как молодой господин излился фонтаном вопросов и переживаний.       — СынЮн-а, что мне делать? — ТэХён схватил учителя за запястье; от его былого спокойствия и безмятежности не осталось и следа, а в голосе слышались явственные нотки паники. — Ещё будет как минимум две смены блюд и десерт, а я, чёрт возьми, понятия не имею, как пользоваться всеми этими штуками! — и указал на восемь столовых приборов, лежавших около его тарелки.       СынЮн застыл в ступоре. Он ожидал чего угодно, но только не этого. «Чему я тебя учил столько времени?» — вертелся вопрос на языке, но учитель понимал, что, к сожалению, его негодование сейчас ничем не поможет. Якобы взрослый ТэХён во всём этом чёрном фраке, с этими лаконичными ботинками, бросил пыль в глаза СынЮна, и тот позабыл, что перед ним сидит не глава рода, а обычный мальчишка, которому было свойственно сначала валять дурака, а потом расплачиваться. И СынЮну, по-хорошему, надо бы рассердиться, но вместо этого ему стало даже спокойнее. Это ребёнок-ТэХён. С этим он сможет справиться.       — Слушайте меня внимательно: это ложка для десерта, это...       — Да не запомню я! — буквально взвыл ТэХён, и СынЮну пришлось сильнее сжать его запястье, чтобы хоть как-то привести в чувство.       — Тогда давайте так: перед тем, как взять какой-то предмет, Вы смотрите на меня, и берёте тот, который взял я. Они же все здесь в одинаковом порядке лежат? Нет? Вот криворукий ДжинУ, всё за него делать приходится...       СынХун застал господина и репетитора судорожно перекладывающими столовые приборы с места на места так, чтобы они у них были расположены абсолютно идентично. Не придав этому особого значения, он откупорил новую бутылку и разлил бордово-красную жидкость по бокалам.       Минут через десять вернулись графиня со слугой. ДжинУ был весь бледный, как утопленник, и шёл точно восставший из мёртвых. В его взгляде уже даже тоски не было, только пустота. А вот мадам Боде, пусть и держалась так же надменно и скупо на эмоции, как и всегда, казалась очень и очень довольной жизнью.       — Я хочу помыть свои глаза, — донёсся до СынЮна доверительный шепот «служанки» на корейском, и он еле подавил в себе рвущийся наружу смешок.       Остальной вечер, слава Богу (кажется, он всё-таки существует!), прошёл спокойно. План СынЮна и ТэХёна работал просто безупречно, поэтому они ни о чём не волновались и могли полностью насладиться талантами их шеф-повара. МинО в этот раз изощрился, как мог: после рыбы их ожидал ароматный лобстер в оливковом масле, потом горячий жульен в тонких хрустальных бокалах, а на десерт повар приготовил яблочный штрудель с шариком ванильного мороженого. Сочетание горячего пирога и холодной сладости буквально таяло во рту, устраивая праздник вкуса, и все сидящие за столом на несколько минут замолкли, чтобы в полной мере ощутить всю шикарность данного десерта. Когда СынЮн открывал рот, чтобы с готовностью встретить очередную ложку с кусочком пирога, он отчётливо ощущал на себе завистливые взгляды ДжинУ и СынХуна, не съевших ни крошки с самого утра. Эти взгляды позволили ему ощутить наивысшую удовлетворённость жизнью и своим положением в этом доме. Спасибо, что не слуга.       Когда тарелки были вылизаны дочиста и унесены, ТэХён позволил СынХуну и ДжинУ сделать короткий перерыв. ТэХён, СынЮн и мадам Боде остались в зале одни: в их волосах путался багряный закат, а глотки обжигал чай с жасмином, привезённый с лучших индийских плантаций. Некоторое время они ещё наслаждались калейдоскопом вкуса в полной тишине, но всё хорошее, как известно, имеет свойство заканчиваться. Очень жаль.       Мадам Боде бесшумно, как и подобает строгим аристократам, отставила чашку с чаем на стол, и ТэХён с СынЮном невольно напряглись. По её сцепленным в замок пальцам и задумчивому взгляду было видно, что грядёт не самый приятный разговор.       — ТэХён-а, как продвигается твоё обучение? — тётушка решила начать издалека, и этим самым задела за живое всех присутствующих. Она испытующе смотрела на юного графа, и СынЮн тоже хотел уставиться на него, чтобы хотя бы на миллисекунду быстрее узнать его ответ, прочитав по губам. Но это было бы слишком большим давлением на ТэХёна, поэтому он предпочёл отстранённо смотреть в окно, как бы думая о своём.       — Замечательно продвигается, спасибо, что спросили, — манеры ТэХёна были безупречны, и СынЮн мысленно похвалил себя за хорошую работу, — конечно, многое ещё подлежит корректировке, но в целом...       — Однако ж, твои рисунки до сих пор оставляют желать лучшего. Милый, как же ты собираешься впечатлить Кэтарин?       — Как я уже вам сказал... — было начал Кан СынЮн, но его прервали.       — Мсье Кан, простите, что перебиваю вас, но дело чрезвычайно серьёзное. ТэХён-а, этот брак очень важен для нас, — обратилась она уже к племяннику, — ты же знаешь, у твоих родителей сейчас дела идут не очень.       Судя по выражению лица ТэХёна, он абсолютно не знал об этом. Да и откуда? Он жил в четырёх стенах поместья в десятках километров от крупных городов и не получал от родителей никаких вестей месяцами. Они сами закрыли ему глаза повязкой, а теперь хотят, чтобы он через неё что-то видел?       — Наш бизнес приходит в упадок, твой увалень отец не знает, как управлять огромной корпорацией от слова «совсем». Капитал судостроительной фирмы Шервудов бы очень нам помог. Поэтому ты всеми правдами и неправдами должен очаровать мадмуазель Кэтарин. А пока, судя по тому, что ты не можешь отличить вилку для мяса от вилки для рыбы, тебя даже в общество выпускать нельзя!       СынЮн вздрогнул: эта была шпилька в его работу тоже, и она уколола чертовски больно. Они сидели в гробовой тишине, ТэХён молчал, кусая губы и гневно сопя, будто сдерживая что-то бушующее внутри себя.       Мадам Боде, не дождавшись никакой реакции, продолжила.       — ТэХён-а, пойми, я не желаю тебе зла. Ты же знаешь, я не могу иметь детей, — она тяжело вздохнула, — ты мне как сын. Конечно, я хочу, чтобы ты был счастлив. Но сейчас такое время, когда мы должны ставить благополучие рода выше собственных амбиций. Тебе ещё очень повезло, что твоя невеста примерно твоего возраста. Мой муж старше меня на двадцать пять лет. Я тоже не хотела выходить за него, но это было моим долгом перед семьёй. Твоей матери повезло — она вышла за человека, которого любила. Но этот человек, даже будучи из старинного аристократского рода, не смог справиться с корпорацией, доставшейся ему. Это научило нас, что свадьбу по любви могут позволить себе лишь бедняки, которым нечего терять. Для таких, как мы, существует только холодный расчёт, и ничего более.       После речи тётушки они все чувствовали себя подавленно. Чудесный жасминовый чай остыл и больше не радовал их своим насыщенным ароматом и богатым вкусом. Осталась только непонятная пустота, которую надо было срочно чем-то заполнить, чтобы вечер не превратился в катастрофу окончательно.       — Мадам Боде, вы не дали мне договорить, — неожиданно начал СынЮн, осознавший, что положение надо спасать, — я хотел сказать, что, пусть молодой господин и не впечатлит мисс Кэтарин своими картинами, но он вполне может очаровать её своими выдающимися музыкальными способностями.       Мадам Боде выгнула дугой аккуратную бровь, и внимательно посмотрела на молодого графа, будто пыталась разглядеть в этом мальчишке в чёрном фраке талантливого музыканта.       — Да что вы? Неужели эти способности настолько выдающиеся? — язвительно спросила она, всё так же смотря на племянника.       ТэХён неожиданно выпрямил спину ещё сильнее, вскинул вверх подбородок и посмотрел на тётю с вызовом и дерзостью в глазах:       — А вот послушайте и узнаете.       СынЮн довольно улыбнулся: ему нравился такой господин, храбрый, дерзкий, бескомпромиссный. Было в этом что-то возб...       О, нет.       Опять.       Да что ж такое-то?       После того как СынХун и ДжинУ, волшебные и мечтательные (похоже, им перепало немного штруделя, но кого это волнует), убрали всё со стола, хозяин и его гостья переместились в гостиную, где всё уже было готово к выступлению. Графиня и СынЮн устроились на мягком диване среди взбитых декоративных подушек, а СынХун и ДжинУ встали по обе стороны от них.       ТэХён важно обходил инструменты, открывал нотные тетради на нужных страницах, и выглядел так знающе и профессионально, что это восхищало и умиляло одновременно. За окном было уже темно, солнце окончательно село за горизонт, и огромную гостиную освещало лишь несколько свечей. ТэХён в этом полумраке выглядел словно волшебник. Наконец, он взял скрипку и начал играть пятнадцатую симфонию Бетховена, и, господь, это было прекрасно. Музыкальность и профессиональность, с которой ТэХён орудовал смычком, просто не поддавались описанию. Он точно попадал во все ноты, плавно делал все переходы, и каждый звук под его чуткими пальцами расцветал так ярко, словно бутон благородной розы.       Мадам Боде рядом кивала «хорошо, хорошо», но СынЮн даже не смотрел на неё, не желал насладиться триумфом. Он полностью утонул в музыке, не заботясь о том, что чувствуют остальные. Даже МинО пришёл из кухни, ведомый сладостным пением скрипки.       После симфонии Бетховина ТэХён сыграл Вивальди, а потом сел за фортепиано. Под его пальцами клавиши ожили, и до завороженных слушателей донеслись нежные ноты «Ave Maria» Франца Шуберта, и публика застыла в блаженном предвкушении. А потом, ТэХён запел, и у СынЮна будто выбили почву из-под ног, и он упал в бездонный колодец его голоса. «Ave Maria», рассчитанная на женский сопрано, идеально подходила ТэХёну, чей высокий голос не только соответствовал первоначальной задумке композитора, но и привносил в мелодию новые цвета и краски, открывал её с другой стороны. СынЮн, конечно, и раньше слышал эту песню в исполнении ТэХёна, но сейчас, в полумраке, когда идеально ровная спина графа, затянутая в чёрный фрак, качалась в такт музыке, а бриллиантовая серьга у него в ухе игриво отражала свет свечей, и сияла, будто маяк в темноте, всё было... совсем иначе. Абсолютно по-другому. Так... чарующе и волшебно.       СынЮн закрыл глаза. Ах, если бы только они были свободны, и могли всю жизнь заниматься музыкой, внемля голосам друг друга. Музыка закончилась, но никто и не думал вставать, уходить, аплодировать. Все ждали. Ждали, когда же пальцы ТэХёна снова опустятся на клавиши, и подарят им новое наслаждение.       — Следующую мелодию я не смогу сыграть один, — из темноты раздался голос ТэХёна, и СынЮн открыл глаза, — мистер Кан, поможете мне?       «Вот засранец, при посторонних обращается ко мне в уважительной форме», — усмехнулся СынЮн, но всё же встал с дивана и направился к фортепиано. Вообще, этого не планировалось, и СынЮн даже не был уверен, что вот так, экспромтом сможет сыграть «Серенаду» Гайдна. Всё-таки, много времени прошло с тех пор, когда он грезил карьерой музыканта.       Репетитор присел на стул рядом с юным графом, и тут их разительная разница в росте стала проблемой: высота пуфа совершенно не подходила долговязому Кану, а подкорректировать её без причинения неудобств ТэХёну и его раздутой до космических размеров гордости было невозможно. Поэтому он просто смирился с положением.       Но все неудобства испарились, как только по комнате разлилась музыка. Может быть, сознание СынЮна и забыло, как играть «Серенаду», но его пальцы помнили. Стоило им коснуться клавиш, ощутить их гладкость и прохладу, и мелодия сама полилась из самой глубины огромного инструмента.       Они кружились, словно в танце. Музыка вела их, переливаясь, играя, и они отдавались ей полностью, без остатка. В этот самый момент СынЮну казалось, что они с ТэХёном достигли резонанса, и момент, когда внутренности разорвёт в клочья от переполняющих эмоций — лишь вопрос времени.       СынЮн не понял, когда их плечи стали соприкасаться, но он это почувствовал, потому что его всего вмиг обожгло жаром от этого перманентного касания. Мир стал ощущаться острее, музыка стала оглушающей, но даже она не смогла заглушить неровное дыхание ТэХёна, раздающееся над самым ухом. Мир сузился до размеров чёрного фоно, их чёрных фраков и чёрных глаз ТэХёна, завораживающих, затягивающих в себя, словно чёрные дыры.       В этот момент мириады мыслей пронеслись в голове у учителя, который не должен был выходить за границы дозволенного, но постоянно мечтал об этом. Он думал о том, что было бы, если бы они с ТэХёном не были связаны статусом, общественной моралью и собственными обязательствами. Как бы повернулись их судьбы, если бы ТэХён не был красивой картиной, повешенной в золотую рамку, а СынЮн не был простым реставратором, исправляющим все неточности творца и изъяны времени? Смогли бы они сбежать и... А какая, к чёрту, разница?       СынЮн думал совсем не об этом, нет-нет, не об этом. У него нет никакой личной заинтересованности в ТэХёне, а то, что у него плечо горит и дыхание спёрло, так это любой с ума сойдёт, когда столько проживёт без женской ласки. Ведь в ТэХёне хороши лишь две вещи: его лицо и музыкальность, а всё остальное... никак. И единственное, о чём мечтал СынЮн, это о жизни, в которой они вдвоём могли быть музыкантами, делать то, что им нравится, и наслаждаться этим.       Под конец мелодии ТэХён буквально вжимался в репетитора, хотя СынЮн, он готов поклясться своей честью, ни на миллиметр не сдвинулся. Их рваное дыхание было рядом, а пальцы, то и дело, касались друг друга, и у СынЮна то и дело возникали мысли о том, что это неправильно, это не технично, это аморально, но он не мог остановить мелодию, рвущуюся изнутри и ТэХёна, льнущего к нему, как кот.       Когда они закончили, СынЮн горел, словно внутри него распалялся маленький Ад, и овации, посыпавшиеся отовсюду, били молотком по барабанным перепонкам, грозясь проломить тонкую стенку. Мино стоял в дверном проёме и рыдал, как маленькая девочка; ДжинУ и СынХун наперебой кричали о том, как это прекрасно, и хлопали ладонями до покраснения; на лице Мадам Боде застыло выражение удовлетворения и восхищения, и СынЮн, будто в пьяном бреду, успел заметить, как она утёрла непрошенные слёзы рукавом.       ТэХён самодовольно улыбался и смотрел на него.       СынЮн поспешил отвести взгляд.       Жарковато тут.       Карета приехала за мадам Боде около полуночи. После того, как слуги поместья Нам проводили её по высшему разряду (будучи вежливыми, улыбчивыми и быстрыми), СынХун пошёл укладывать юного господина спать, а все остальные переместились на кухню, где откупорили стащенную из погреба бутылку вина. Вскоре к ним присоединился СынХун, и начался пир горой и алкоголь рекой. СынЮн, к сожалению, этого праздника жизни не видел: он вообще ничего видеть не хотел, и только краем уха улавливал доносящиеся из кухни ликующие крики, проклятия, смех и «МЫ ВЫЖИЛИ, АИВПВГЬД!». Репетитор не испытывал ни единого желания присоединиться к ликующим, он настолько устал, что единственное, чего он действительно хотел, это лечь на постель и умереть.       И...       Нет.       После этого ему точно придётся умереть от ненависти и отвращения к себе.       Фу, СынЮн.       Фу.       Для того, чтобы как-то отвлечься, учитель читал книжку, когда около трёх часов утра в его комнату ввалился волшебный в стельку ДжинУ и, пробормотав что-то типа «я попробовал лобстера», грохнулся на постель и так и уснул, громко храпя.       СынЮн же, кажется, всю ночь провалялся на кровати, пялясь в потолок и не смыкая стеклянных глаз. И виной тому был не храп ДжинУ (хотя он тоже здорово способствовал бессоннице).