2
15 октября 2016 г., 21:33
На следующий день, измученный, уставший, СынЮн плёлся по поместью, желая только умереть, но теперь уже от недосыпа и боли во всём теле (кто знает, может, на том свете у него получится выспаться?). Он спрашивал себя, каким нужно быть придурком, чтобы не спать всю ночь, прекрасно зная о том, что тебе завтра на работу, но ответа в его пустой голове не находилось. А тут ещё, как назло, повсюду маячили счастливые лица «коллег», которые, почему-то, совершенно не мучились похмельем, а наслаждались им, порхая по дому и отвешивая друг другу щелбаны и комплименты.
СынЮн зашёл на кухню, чтобы попросить у СынХуна что-нибудь от головы, и хоть минуту посидеть в тишине и покое, но его желаниям не суждено было сбыться. На кухне, уже привычно пропитанной дымом и сажей, сидел штаб слуг полным составом и над чем-то премерзко хихикал, вводя СынЮна в ступор. Нет, эти сумасшедшие были сегодня чересчур весёлыми, даже для себя. Интересно, в чём причина?
— Над чем смеётесь? — нехотя спросил он, так, для галочки, чтобы ему ответили что-то невразумительное и отстали.
ДжинУ же, завидев СынЮна, пригласил его сесть рядом с ними, и СынЮн не смог отказаться. Всё это время слуги всё так же смеялись, и учителю казалось, что он попал в какую-то комедию абсурда.
— Сегодня я стирал постельное бельё юного господина, и нашёл там...
СынЮну не надо было по сто раз объяснять, что он там нашёл, он был не глупым малым, а смех всех вокруг не оставлял никаких сомнений. И, наверное, тоже надо было посмеяться, ведь юность, первая эрекция, все знают, все проходили, да вот как-то не смешно было. Но очень... странно?
— Интересно, о ком он мечтал? — спросил МинО, и все вокруг задумались, как будто это, чёрт возьми, было чрезвычайно важно.
«Сплетницы, блин, — хмуро подумал СынЮн, которому было совсем не интересно (ну, разве что чуть-чуть), — в этом доме даже кончить спокойно нельзя: всё разузнают и обсудят. Совсем законсервировались здесь».
— Разве не очевидно? О своей невестке небось, мисс Кэтарин, — ответил СынХун.
— Как он может о ней мечтать, если он её никогда не видал? — вопросительно выгнул бровь ДжинУ, искренне недоумевая.
— Ты что, забыл, какая у нашего господина богатая фантазия? Вон, как бедного СынЮна изводил, — все трое громко рассмеялись, — он бы что-нибудь придумал.
— Делать вам больше нечего, — недовольно буркнул СынЮн, поднимаясь из-за стола, — дайте парню немного личного пространства.
Слуги на него не обратили ни малейшего внимания, продолжая обсуждать жизненные потребности господина, и СынЮн гордо удалился из кухни в полном одиночестве.
Ему казалось, он знает, о ком на самом деле мечтал ТэХён. А ещё он думал, что он полный извращенец, если ему кажется что-то подобное.
***
Осень в Англии проходила печально и слякотно: не было радостной пестроты красок, господства золотого и красного, индейского лета с невыносимой жарой и лёгкого ветерка, кружащего в безумном танце опадающие листья вдоль аллей поместья. Нет, осень в Англии совсем не была похожа на сказку. Жители имения Нам оказались буквально замурованы в доме, потому что бесконечные дожди и беспрестанные штормовые предупреждения, висящие над ними, как гильотина над эшафотом, не давали им и шагу ступить на улицу. Жизнь будто остановилась, словно была каким-то мистическим образом связана с тучей, нависшей над домом, и, похоже, не собиравшейся никуда уходить. Во всех комнатах было темно, будто вместо утра, дня и вечера были нескончаемые сумерки, и в таком полумраке было невозможно заниматься своими делами: ни учить, ни готовить, ни стирать, ни убираться, ни-че-го. Все коровы, лошади и прочая живность были загнаны в сараи, и два раза в день бедный ДжинУ уходил в дождь, чтобы покормить несчастных. Огромные пространства перестали быть преимуществом, и стали больше похожи на насмешку судьбы: до сараев было очень далеко, около километра, все дороги разнесло, а поле стало больше напоминать одно огромное грязное море, и ДжинУ неизменно возвращался домой чумазый, продрогший и мокрый до самой сердцевины. Несколько дней подряд лило так, что ДжинУ не разрешили даже открыть дверь, опасаясь, что, как только он это сделает, всё поместье зальёт водой. В этот шторм даже дядечка, всегда исправно ходивший к ним с различными съестными товарами первой необходимости, не пришёл. А он приходил всегда, потому что деньги нужны были всем, а Нам ТэХён был очень щедрым покупателем. Но даже ради денег было невозможно выйти куда-нибудь в такой ливень, и, не прошло и трёх дней, как жители поместья Нам осознали, что у них кончилась провизия. И если СынЮн ещё мог смириться с пермаментным чувством голода, то молодой господин, не переставая, ворчал, что он не наелся, и что те порции, которые он получал, были слишком малы. Он не знал, что ему было отдано последнее, что есть, и что единственными, кто действительно голодал, в этом поместье были слуги. В один из дней, когда не осталось совсем ничего, ДжинУ совершил героическую вылазку в сарай для того, чтобы собрать несколько кур и яиц, и обеспечить им тем самым ещё немного еды. Когда он вернулся, он был бледный и мокрый, как лягушка, и даже отказался от ужина, сославшись на то, что он не голоден. На следующий день он слёг с горячкой. Его бил озноб, грудь ходила ходуном, он лежал голый на кровати, обливаясь потом, и беспрестанно просил открыть окно, говоря, что ему очень жарко. Вместе с ДжинУ лихорадка накрыла и всё поместье. Все столпились вокруг постели больного, забыв о себе и своих нуждах: МинО изворачивался, как мог, готовил ДжинУ целительные супы, выскребал последние специи, которые мог найти во всех щелях и мешках; СынХун менял ему компрессы каждые полчаса, забыв про счета и работу; и молодой господин смотрел на него с ужасом и пониманием, и не желал отходить от него ни на шаг. Кан СынЮн тоже помогал, чем мог, и на него то и дело падали всеобщие неодобрительные взгляды и «ты же учился в медицинском». В ответ на эти слова СынЮн закатывал глаза так, что мог увидеть свой мозг, потому что он уже задолбался говорить всем, что его профессия не имеет ничего общего с врачеванием. Но кого это волновало? Дождь лил, не переставая, и по такой погоде ни один врач бы к ним не поехал. Поэтому они сидели, заточённые в доме, в полном неведении того, какой именно недуг сразил ДжинУ. ТэХён, пусть и пытался не выказывать волнения, ходил по дому бледный, ни на чём не мог сосредоточиться и грозной тучей возвышался над бедным ДжинУ, молившем убрать господина подальше, а то «вдруг я заразен». СынЮн находил свою полезность в том, что не позволял графу вогнать бедного Кима и дальше в депрессию и старательно оттаскивал ТэХёна от его кровати и «у нас по плану урок фехтования, пойдёмте, пойдёмте». Молодой господин не хотел идти на уроки, но старался, как мог, сохранить свой важный господский вид, и однажды его нервы сдали. — Ты же врач, сделай что-нибудь! — закричал он, как только за ними закрылась дверь комнаты ДжинУ, и СынЮн неожиданно увидел, насколько сильнее, шире в плечах и выше стал молодой господин. «Скоро меня догонит», — ошарашенно подумал СынЮн, а потом ответил: — Сколько вам повторять, я не... — Он же не умрёт?.. — наваждение прошло; ТэХён снова стал ребёнком, его нижняя губа задрожала, и, пусть он не сказал этого, но по всей его опущенной фигуре и печальным глазам было видно, что он чувствует себя виноватым. Так напрасно и бесполезно. — Нет... нет, — на выдохе ответил СынЮн, глядя на ТэХёна так, будто впервые его видел, — что вы... И он сделал такую глупую вещь: его руки дрогнули, раскрывшись для объятий, но стоило ему лишь подумать, что неприлично так лезть обниматься с собственным господином, как юный граф буквально упал в них. Он уткнулся носом в плечо учителя и обнял его так сильно, что, СынЮну показалось, кольцо рук молодого господина вполне могло стать очередной инквизиторской пыткой. Нереальность происходящего зашкаливала, и СынЮн стоял, как вкопанный, не зная, что делать. Они оба были мужчинами, и такая вольность была неприемлема для всего их существа: они же не девушки, чтобы зализывать раны друг друга, обливаясь в своих и чужых слезах и обнимая дрожащие плечи. Тем более, они были не в том положении, чтобы быть друг с другом в такой близости, всё-таки ТэХён оставался господином, и искать утешения у своего слуги было... слегка странно для него. И последний аргумент: это же ТэХён. С чего его вообще пробило на нежности? Но в ту же секунду СынЮн вспомнил, что молодой господин — сущий ребёнок, оставленный своими родителями в одиночестве, и он, наверное, таким несуразным способом просто пытался получить любовь, которую ему не додали в детстве. И после этого руки СынЮна, не уверенные в том, что и как они должны делать, опустились на спину молодого господина, обтянутую чёрным, и крепко обняли в ответ. СынЮн старался думать о том, что делает это чисто из гуманных соображений, и что огонь, распалявшийся внутри него, здесь ни при чём.***
Поскольку ДжинУ нужен был покой и не было до конца понятно, заразен он или нет, СынЮна было решено на время выселить из их комнаты. К сожалению, все апартаменты для слуг были уже заняты (что не удивительно, ведь апартаментов было всего двое), и нужно было придумывать, куда ещё можно было переложить репетитора. Однажды за чаем ТэХён невзначай поделился своими соображениями по этому поводу. — Если тебе больше негде спать, оставайся у меня, — с каменным лицом сказал он, и СынЮн подавился цейлонским чаем. — Очень... очень горячий, — увидев вопросительный взгляд господина, пояснил СынЮн, и принялся лихорадочно вытирать образовавшуюся лужу. ТэХён на это только выразительно выгнул дугой бровь, мол, да ладно, прямо такой уж горячий? — У меня в комнате кровать большая, — продолжил граф, нисколько не смущаясь тем, какое впечатление могло произвести его предложение на репетитора, — поместимся. СынЮн был в замешательстве. «Ему настолько не хватает родительской любви?» — про себя подумал он и поспешил ответить: — Спасибо за предложение, но, думаю, будет лучше, если СынХун постелет мне в гостевой. ТэХён на это только пожал плечами, дескать, как хочешь, и вообще складывалось такое впечатление, будто он спросил об этом так, из вежливости, и ничуть не расстроен отказом. Зато СынЮн был расстроен. Потому что он неожиданно понял, что был бы не против принять это предложение. И жутко этого испугался.***
Вскоре болезнь ДжинУ достигла своего пика и пошла на спад, и поместье наконец-то начало работать в привычном для себя режиме. Бесконечные грозы кончились, и сердце поместья снова начало размеренно биться, когда по размытым грязью дорогам в дом снова была доставлена провизия, как кровь по капиллярам. Кухня снова покрылась жаром и копотью, дразня всех и каждого доносящимися оттуда запахами, а дом, напротив, засиял чистотой и блеском, будто ложка, любовно вылизанная кем-то со всех сторон. ДжинУ всё ещё хандрил, но уже не так сильно, и в глазах юного графа он перестал биться в предсмертной агонии, так что уроки тоже были возобновлены в нормальном ритме. ТэХён нехило прогрессировал во всех изучаемых ими дисциплинах, и СынЮну даже начало казаться, что к своему шестнадцатилетию господину даже удастся полностью трансформироваться из обезьяны в человека. Больше всего успехов ТэХён делал в английском, что было очень и очень хорошо, так как это был не просто его родной язык, который ему, по-хорошему, нужно знать, но язык высшего света, с которым ему придётся контактировать. Юный граф, похоже, это тоже понимал, а потому на английский обращал свои силы больше, чем на что-либо другое. — У каждого слова есть синонимы, — монотонно говорил СынЮн, больше обращая внимание на сосредоточенное лицо ТэХёна, чем на то, что он говорит, — ну... у большинства. С тех пор как ТэХён стал носить эти чёрные, официальные фраки, лаконичные, и вместе с тем, торжественные и нарядные, СынЮну стало трудно выполнять свою работу. Его взгляд то цеплялся за белые перчатки, обтягивающие квадратные ладони и тонкие музыкальные пальцы, то за яркую брошь на груди, то за серьгу в ухе, то просто весь вид молодого господина вгонял его в астрал, из которого едва можно было выбраться. Особенно когда юный граф, будто нарочно, придвигался так близко, как сейчас, когда СынЮн мог чувствовать его горячее дыхание. И вообще, наверное, надо это прекратить, потому что из-за этой близости СынЮн нёс какую-то чушь, но как это сделаешь, когда ТэХёну так интересно, а он и не против... — Например, — он сглотнул и попытался продолжить, как ни в чём не бывало, — у слова «strange» — странный, — есть много синонимов: odd, weird, queer... — Teacher Kang, you are queer! — опробовал ТэХён новое слово, и засмеялся от своей остроумной выходки. А у СынЮна в этот момент всё упало внутри. — Слушайте, нет, — выговорил он бледными губами, — это слово лучше не употреблять. — А почему? — У него есть негативное значение. СынЮн не мог сказать ТэХёну, что именно означало это слово, но он знал, что если ТэХён отвесит кому-нибудь подобный «комплимент», ему так просто это с рук не сойдёт. Слово «queer» использовалось по отношению к изнеженным мужчинам, предпочитающим быть... кхм... с другими мужчинами. И, что до СынЮна, то, если бы он не знал, что ТэХён только учит язык и ему ещё не известны подобные нюансы, слова графа бы непременно оскорбили бы его. Потому что к СынЮну термин «queer» не имел никакого отношения. Ведь права же?..***
После этого СынЮн не мог заснуть в своей просторной гостевой комнате, о которой так мечтал. Он слонялся по поместью, как Кентервильское привидение, пил чай на кухне, громко топал, сидел на диване, выходил на балкон, рылся в шкафчиках с едой и думал, думал, думал. Он не мог отделаться от этих мыслей, они страшили его и неизменно загоняли его в угол, будто охотничьи собаки испуганного зайца. Неужели его влечет к мужчинам? Не может быть. Его никогда не привлекали парни, единственными, кто мог всколыхнуть в нём что-то были ДжинУ и юный господин, и то, первый лишь потому, что изначально СынЮн думал, что он — девушка. Кану всегда нравились женщины, их грудь, их стройные ноги, скрытые длинными юбками, их волосы, собранные в высокие причёски. У него были девушки, не одна и не две — достаточно, чтобы с уверенностью говорить о его гетеросексуальности. Но реакция его организма на ТэХёна ломала все доводы и приводила в непригодность все логические цепочки. Его чувства к молодому господину были выше его понимания. Где-то за гранью. Хорошенько подумав, СынЮн решил разобраться в том, почему же его так пугает осознание своей, возможно, неправильной ориентации. И, посидев несколько ночей без сна, он понял, что даже от самого слова «queer» его бросало в дрожь. А почему — он объяснить не мог, будто этот жгучий страх уже был запрограммирован в нём без особой на то причины. Но что, в сущности, плохого в этом? Это противоестественно! Это осуждается обществом! А что, в сущности, хорошего?.. И что делать, если так тянет? И ладно, если СынЮн. Ладно, предположим, ему нравятся мужчины (хотя, по факту, только ТэХён), он сможет с этим прекрасно жить и смириться. Но как же молодой господин? Он, наверное, даже не знает, что такое бывает! После недели без сна СынЮн неожиданно нашёл ответы на все свои вопросы там, где не ожидал. ДжинУ уже почти выздоровел и мог прекрасно выполнять свою работу, изредка кашляя и запивая лекарства литрами горячего чая, но СынЮн не спешил возвращаться в их общую комнату. Каждый день он обещал себе, что завтра переедет, а потом находил всё новые и новые причины для того, чтобы остаться в гостевой. Но проблема была в том, что большая часть вещей всё ещё была в комнате ДжинУ, и ему периодически приходилось возвращаться туда. Ясным ноябрьским днём посреди урока английской литературы СынЮн вспомнил, что оставил томик Шекспира, которого они должны были начать проходить, в своей комнате. Идти туда через весь дом он не хотел, но обстоятельства вынуждали, и ТэХён вызвался пойти с ним, чтобы как-то скрасить ему путь. Всё поместье пребывало в полудрёме. Пылинки летали в воздухе, потревоженные лишь шагами двух людей и приглушёнными звуками их голосов, и все коридоры и комнаты поместья были залиты светом ласкового осеннего солнца, которое светило, но не грело. Казалось, в этот день слуги решили взять тайм-аут, потому что в поместье не было ни звука, и создавалось ощущение, будто в этом доме работали только СынЮн и ТэХён, а все остальные ушли на послеобеденную сиесту. ТэХён как раз обещал устроить слугам-лентяям хорошую взбучку, когда они дошли до пункта назначения. СынЮн открыл дверь... И тут же захлопнул её. О, Господи. Кто-нибудь, купите ему новые глаза. О, Господи. — Что там? — недоверчиво спросил граф, увидев искажённое ужасом лицо репетитора. — Ни... Ничего. Ну, как ничего. Если один мужик, сидящий на другом мужике и беззастенчиво задирающий его подол, это ничего, то да, там ничего не было. Видимо, прочитав всё это в глазах СынЮна, ТэХён без лишних слов отодвинул его от двери: Кан пребывал в настолько ошалевшем состоянии, что даже не сопротивлялся. Когда учитель был отставлен в сторону, ТэХён с невозможно важным видом три раза постучал костяшками пальцев о дверь, и, ни секунды не медля, открыл её. Перепуганные, словно стая воробьёв, Мино и ДжинУ (теперь СынЮн разглядел, это были они), очевидно, застуканные на горячем, вскочили и стали виновато кланяться и что-то лепетать, очевидно, забыв, что они в Англии, а не в пресловутой Корее. ТэХён стоял в дверном проёме с гордым видом барина и беззастенчиво осматривал распахнутые одежды, растрёпанные волосы и испуганные взгляды. И хотя СынЮн не мог видеть его лица, учитель был уверен, что на нём застыло то самое каменное выражение, и что брови его были надменно вздёрнуты вверх, как и каждый раз, когда он смотрел на них как на... ну, вы поняли, да? — Я же говорил вам, занимайтесь своими извращениями так, чтобы я не видел, — назидательно проговорил ТэХён, — вы хотя бы раз задумывались о моей нежной детской психике? СынЮн, — он обратился к учителю, крупно вздрогнувшему, — бери книгу и пойдём, а вы, — он снова кивнул слугам, — идите работать, извращенцы. Когда вечером все слуги встретились на кухне, СынЮн думал, что там повиснет атмосфера неловкости и скованности, так как вещи, за которыми были обнаружены МинО и ДжинУ были немного... компрометирующими. Но неловко, похоже, было только СынЮну. Он сидел, угрюмо уткнувшись в свою чашку с чаем и боялся смотреть в глаза окружающим, в то время как ДжинУ и МинО, весело гогоча, рассказывали эту историю СынХуну. — Мы уже были на финишной прямой, когда послышался стук и на пороге показался молодой господин, — воодушевлённо басил МинО своим низким голосом, и все трое засмеялись, представляя эту картину. — Я чуть коньки не отбросил, — сквозь смех проговорил ДжинУ, едва ли не падая, — когда увидел его сердитое лицо, думал, меня удар хватит. — А знаешь, что самое смешное в этом всём? — продолжил МинО, тряся еле живого от смеха СынХуна за плечо. — Что я больше испугался не потому, что мы занимались этим, а потому, что мы занимались этим в рабочее время. Новая волна смеха, как гром, раскатилась по кухне, буквально оглушая СынЮна, красного, как рак, от бесстыдства, рассказываемого ими, и от того, что он сам видел это бесстыдство. Когда смех перешёл рамки дозволенного, СынЮн решил высказаться. — Ладно я, — сказал он не громко, но так, чтобы все слышали, — но разве вам не стыдно перед молодым господином? Ладно, все мы люди и у всех нас есть свои потребности, но не могли бы вы ублажать своё либидо так, чтобы никто не видел? И, тем более, не делать это посреди рабочего дня, когда вы все должны работать. — Но у нас был перерыв, — робко возразил ДжинУ, которого, похоже, слова СынЮна всё же пристыдили, — хотя, ты прав, это было очень непро... — Ой, СынЮн, ты такой зануда, — перебил «служанку» СынХун, которому было совершенно нечего стыдиться, — мы здесь живём безвылазно, нам же надо как-то развлекаться! СынЮн вспыхнул. Ему живо представились «развлечения», которые эти трое устраивали по ночам, пользуясь плетью, наручниками и меняясь партнёрами, и бедный юный граф, вдавливающий подушку в голову, лишь бы только не слышать пошлых стонов. Да уж, теперь понятно, почему ТэХён такой неуравновешенный... — СынХун, ты совсем, что ли? — возмущённо пробасил МинО. — Посмотри на его лицо, — он указал на СынЮна, — из-за тебя он думает, что мы конченные извращенцы. — Так вы и есть конченные извращенцы, — безапелляционно заявил СынХун, заставив красного, как рак, ДжинУ нервно засмеяться. — А по-моему, настоящее извращение — это играть в гольф ботинками. — А по-моему, тебе пора работать, а не языком молоть. И если ты такой умный, просто не смотри на мою игру. — А ты просто не смотри на наши с ДжинУ... — Фу, — СынХун скривился и вздрогнул, живо представив, чем они с ДжинУ могли заниматься, — фу, даже не собирался. Это отвратительно. — Вот! — СынЮн тут же вскочил из-за стола, увидев поддержку в рвотных позывах, которые одолевали СынХуна каждый раз, когда он думал об этом. — Вот именно! А я видел это! Своими глазами. ДжинУ покраснел ещё пуще и засмеялся ещё громче, а СынХун шокировано ахнул, схватившись за сердце. Выражение его лица выражало всю скорбь и сострадание, которые он испытывал по отношению к бедным, погибшим буквально ни за что нервным клеткам СынЮна, и он, приблизившись к учителю, в знак немой поддержки похлопал его по плечу и сел рядом. ДжинУ, всё так же чувствуя себя крайне неловко, тоже направился за стол, а МинО, окинув крайне недоверчивым взглядом этот театр абсурда, закатил глаза и принялся готовить ужин. Загремела посуда, огонь вспыхнул в печи, и кухня стала наполняться привычными жаром и копотью. Захлопали створки шкафчиков, МинО достал все необходимые ингредиенты и направился в подвал за замороженным мясом. А в это время на кухне продолжился разговор. — СынЮн, ты неправильно понял СынХуна, — всё так же посмеиваясь, сказал ДжинУ, больно ткнув острым локтём костлявый бок дворецкого, — у нас здесь не притон, — СынЮн недоверчиво выгнул бровь, — мы просто с МинО любим друг друга, и иногда нам трудно держать эту любовь в себе. Тысячи фейерверков взорвались в груди СынЮна, когда ДжинУ так легко и непринуждённо признался ему в том, за что в приличном обществе гнобят. Он испугался и хотел отпрянуть, но спокойное выражение на лицах ДжинУ и СынХуна дало ему понять, что для них это в порядке вещей, и что это кошмар только лишь для СынЮна. После осознания этого, репетитору тут же стало стыдно за свой страх и презрение, невольно рвущиеся наружу из его груди. И это при том, что сам он мало чем отличался от них со своим диким нечто к молодому господину. И потому он попытался оправдать себя. — Но... а как же общество?.. — сконфузившись, пролепетал он, сам не до конца понимая, что именно он имел ввиду. — Какое общество? — ехидно ответил ему СынХун, и завертелся, будто ища что-то. — Где ты видишь здесь общество? И СынЮн понял, почему они говорили об этом так спокойно. Потому что здесь не было никого, кроме них, и в этом маленьком мирке правила игры задавали они, и никто не мог их обвинить. И после осознания этой простой истины, СынЮну вдруг стало тепло и комфортно, будто до этого он бултыхался на волнах под жарким солнцем и постоянно захлёбывался и тонул, а сейчас понял, что для того, чтобы сохранить равновесие и не уйти на дно, нужно просто лечь и расслабиться. ДжинУ и СынХун смотрели на СынЮна прямо и честно, и, вглядевшись в их открытые лица, учитель вдруг почувствовал, что он не один в своих странностях и сомнениях, что здесь его смогут понять и помочь... И тут же одёрнул себя, будто обжёгся. Нет, нет. Даже они не смогут понять эти дикие чувства, которые рождает в нём дыхание ТэХёна. Нет... — Я всё понимаю, — сказал СынЮн после непродолжительного молчания, — но разве вы не беспокоитесь о чувствах молодого господина? В смысле, вы навязываете ему, — «неправильную», — нестандартную модель... — Мы совсем не беспокоимся об этом, — честно признался ДжинУ, — молодой господин — человек лояльный, да и мы ещё не совсем сумасшедшие, это первый раз за долгое время, когда мы остались наедине... — Да, не то что раньше, — заметил СынХун и засмеялся, а ДжинУ вновь залился краской. — Эй! — ещё один тык в костлявый бок, — тем более, — уже спокойно, — ты сам слышал, как он сказал нам заниматься своими, — ДжинУ тяжело вздохнул, мол, ладно, так уж и быть, — «извращениями», когда он не видит. То есть, всё нормально, пока мы не милуемся у него на глазах. К тому же... — он неожиданно замолчал, осознавши, что собрался ляпнуть глупость. Но СынЮну уже было интересно, что именно не договорил ДжинУ, поэтому он подался вперёд и отчётливо спросил: — К тому же что? Слуги растеряно переглянулись, будто не знали, стоит ли рассказывать о своей (и, возможно, не только своей) тайне постороннему человеку. В итоге, они сдались. — Ладно, давай расскажем ему, — тихо сказал ДжинУ, тяжело вздыхая, будто отрывая от себя что-то важное, — он уже давно здесь, пусть знает. СынХун тоже тяжело вздохнул, мол, так и быть, и оглянулся, очевидно, проверяя, нет ли кого-либо нежелательного где-нибудь поблизости. Когда он убедился в том, что они втроём восседают на кухне в полном одиночестве, и какой-нибудь маленький граф не подслушивает их разговор под дверью, он, придвинувшись поближе и понизив голос до шёпота, стал говорить. — Вообще-то, это всего лишь наша догадка, но... нам кажется, что молодой господин тоже... Что? Подождите... ЧТО? Увидев ошалевшее выражение лица СынЮна, ДжинУ поспешил пояснить: — Нам кажется, графу нравятся мальчики. — Это я понял, — тут же ответил СынЮн, — но с чего вы это взяли? Он старался выглядеть как можно более удивлённым и недоверчивым, хотя внутри него раздувался предательский шар из волнения и радости, и, казалось, он вот-вот лопнет. То, что ТэХён тоже, всё объясняло и упрощало, но всё же.. — Дело в том, что когда мы приехали сюда пять лет назад, — начал объяснять СынХун, — мы все были юными, зелёными, наивными, никто из нас не носил женских костюмов, а молодой господин был зеленее и наивнее нас всех, и, вероятно, ещё не имел представления о том, что «хорошо», а что «плохо». И в то время, как большую часть из нас он пытался свести в Ад, он активно ухаживал за... — За мной, — прикрыв глаза, горько заявил ДжинУ, будто одно лишь воспоминание об этом делало ему больно. — Что, серьёзно? — удивлённо прошептал СынЮн, полностью поглощённый новой информацией. — Да-а, — закивал СынХун, — ТэХён буквально вис на ДжинУ, срывал ему цветы с клумбы, — на этом ДжинУ всплакнул, потому что, очевидно, он был человеком, который эти самые цветы посадил, — чуть ли не с поцелуями к нему лез, и всё это безобразие дошло до того, что молодой господин сделал предложение ДжинУ, садовнику без рода и племени. — Мне, конечно, было приятно, но невинные детские шалости стали принимать опасный оборот, — сказал ДжинУ, — ведь у молодого господина была невеста. И то, что ему нравились мальчики... могло повредить будущему браку. — Тогда нам пришлось объяснить ему, что мальчики должны любить девочек, — продолжил СынХун, и, вспомнив что-то смешное, прыснул, — и знаешь, что? На следующий день ДжинУ одели в бабское тряпьё! ДжинУ закрыл лицо руками и весь задрожал, изображая горькие рыдания, а СынЮн аж поперхнулся воздухом от неожиданности. — Да ты что! — удивлённо ахнул он. — А мне казалось, это потому, что молодой господин хотел служанку. — Нет, это байка для чужаков, — хмыкнул СынХун, — на самом деле это изощрённая любовь молодого господина наградила ДжинУ такими страданиями, — и он любовно погладил бедного, дрожащего ДжинУ по голове. Теперь все детали паззла стали медленно, но верно складываться в голове СынЮна в готовую картинку. Многое для него стало понятно, и, в особенности, то, почему ТэХён постоянно льнёт к нему. — Надо же, — поражённо выдохнул СынЮн, удивляясь открытой ему тайне, и слуги закивали, интерпретировав его слова по-своему. — Да-а, было время, — протянул СынХун, потягиваясь, — я тогда ещё уволиться хотел, когда узнал, что буду жить в одном доме с этими. — Ты уже пять лет живёшь в окружении этих, — радостно заметил ДжинУ, будто видя в этом что-то, чем он может особенно гордиться. — Никогда не знаешь, как повернётся жизнь... Слуги и дальше продолжили что-то говорить, обсуждая превратности судьбы и смеясь над чем-то, но СынЮн уже их не слушал. Он был полностью погружён в себя, обдумывая то, что открылось ему, и что ему теперь с этим делать.***
Осень прошла, уступив место здоровому декабрьскому морозцу, пахнувшему холодом в двери поместья Нам, и разрисовавшему узорами окна. Разбитые, размытые бесконечными дождями дороги покрылись тонким слоем снежного пушка, опустившегося на землю, словно тонкая шёлковая мантия, переливавшаяся серебром на солнце. Зима в Англии, в отличие от осени, не была такой щедрой на осадки и заморозки, чем несказанно радовала юго-запад страны, еле оклемавшейся после эпидемии болезни, скосившей пятую часть населения в октябре. Но жителям поместья Нам от щедрот зимы в виде маленького количества осадков, безветренности и температуры, колеблющейся около нуля градусов, было ни тепло, ни... очень, очень даже холодно. Загородное имение, видимо, было предназначено исключительно для летнего времяпровождения, поэтому уже к концу декабря в доме стоял такой холод, что там стало невозможно жить. Камин топили постоянно, даже ночью был кто-то ответственный за это дело, кто должен был просыпаться каждый час и подбрасывать поленья в огонь, и даже при этом отопить огромное поместье целиком не представлялось возможным. До сочельника ещё было нормально, как-то выживали, а после того, как на Рождество все разъехались (СынЮн и ТэХён — к родителям, СынХун, ДжинУ и МинО — в столицу, пропивать заработанные деньги), и поместье никто не топил около недели, там стало сто крат холоднее, чем на улице. Как только не изголялись слуги, чтобы сделать свой любимый дом пригодным для жилья, чем только не топили печь, всё без толку — прогревался только первый этаж, а второй как был холоднее Ада, так и оставался. Все в доме ходили в зимних одеждах, дрожа и причитая, а молодой господин так вообще, важно расхаживал в своей новой, сделанной на заказ мантии, созданной будто для полярных условий, такая она была тёплая. Но вместе с тем она была и очень тяжёлая, и ТэХён проходил в ней недолго, в итоге начав жаловаться на то, что у него болит спина, плечи и всё на свете. Сначала пробовали спать, закутавшись в сотни одеял (и, в особенности, закутывая в них графа), но даже так было холодно, и спать было невозможно. Это понимали все, но в конечном итоге первым высказался юный господин, разбудив однажды слуг посреди ночи и пинками выгнав к камину, закутываясь в одеяло и ворча что-то про то, что это невозможно, он не чувствует ног и они все здесь скоро окоченеют. В итоге ТэХёна стали укладывать спать в гостиной около камина, на диване (они пытались перетащить графскую кровать, но она была уж слишком большая и тяжёлая), а сами слуги разместились на полу кухни, где даже в холодное время года было жарко, как в парилке. Так и протекали безмятежные декабрь-январь-февраль, и в это время всё поместье будто стало ещё дружнее и сплочённее, прижимаясь друг к другу при первом возможном случае в жалких попытках согреться. Особенно часто и рьяно прижимался ТэХён к СынЮну, и последний надеялся, что это от того, что они просто чаще прочих бывали наедине. В противном случае, у СынЮна бы сорвало тормоза. ТэХён делал блестящие успехи во всём, чему его учил СынЮн (кроме рисования, его «художества» как были каляками-маляками, так ими и остались), и это не могло не радовать. СынЮн уже не шёл на уроки, как на каторгу, а ТэХён, наблюдая свои превосходные результаты, принимался за дело ещё серьёзнее. И, казалось бы, ничего больше не должно было сгущать тучи над поместьем Нам, ведь там было спокойно, как никогда раньше. Казалось бы. Но СынЮн даже среди этого спокойствия сумел найти себе проблемы. Сначала мысль о том, что действия ТэХёна можно было интерпретировать не как в принципе желание любви, а как желание любви кого-то конкретного (своего учителя) воодушевила СынЮна, и он полностью и решительно признался себе в том, что да, он такой извращенец, и ему нравится его господин. На самом деле, те грехи, в которые он собирался удариться (то бишь мужеложство, растление несовершеннолетних и похоть) должны были спустить его в самые пучины Ада (куда точно — СынЮн уже не помнил, он так давно читал «Божественную комедию»), но по ошибке крылья любви вознесли его да Рая. Там он познал блаженство. Каждый день он видел перед собой светлый лик Бога (ТэХёна), общался с людьми учёными и участливыми (слугами, на самом деле бывшими теми ещё извращенцами и грешниками) и благодарил Творца за то, что мир так прекрасен и лёгок. Первое время СынЮн ходил, позабыв всё на свете. Ему казалось, что для его любви и нежности больше нет преград, а самую большую — собственное сознание, — он уже преодолел. Полностью потеряв разум, СынЮн стал робко, небрежно и как бы невзначай отвечать на попытки господина сблизиться с ним. Порой он задерживал свою ладонь на его плече дольше обычного, порой позволял графу сидеть неприлично близко к нему и даже сам был готов сократить мешавшееся расстояние. Иногда, когда он уж совсем сходил с ума, он позволял себе прижаться к графу крепче обычного во время изучения очередного танца. Самым весёлым в этом было то, что они оба во время этих бесстыдных манёвров сохраняли каменные выражения лиц и старательно делали вид, будто ничего не происходит, хотя у них внутри всё кипело и взрывалось от напряжения. ТэХён стал предлагать СынЮну смотреть на звёзды вместе, ездить на охоту в лес, читать вместе на ночь, и СынЮн, вопреки своим личным принципам и убеждениям, соглашался на эти маленькие несуразности. Иногда во время чтения книг, в темноте, при свечах, ему просто хотелось повалить графа на кровать и... но он ещё не настолько сошёл с ума. Каждый раз он дочитывал истории кое-как, а потом страдал у себя в комнате и искренне благодарил ДжинУ за то, что тот очень убедительно притворялся, что спит и ничего не знает. В общем, СынЮн, скромный домашний репетитор, был счастлив. Это счастье было слепое, эйфорийное, как первый приём морфия во время болезни, когда новые ощущения дарят чувства безграничности и вседозволенности. СынЮн порхал бабочкой по поместью, забыв и свой возраст, и статус, и планы, и был полностью во власти первой затяжки этой никотиновой дряни — «любви». А потом свои двери распахнула весна, СынЮн споткнулся на пороге и упал. И очнулся.***
С первым весенним днём в их захолустное поместье ворвалась чета Нам, которую раньше бы СынЮн принял со слезами и объятиями, а теперь не желал видеть. Они осматривали своего сына, которому в течение полугода даже не писали, проверяли его английский, слушали пение, смотрели тетради по математике, биологии и прочим наукам, и беспрестанно повторяли одно и то же имя. Кэтарин. «Чем ты собираешься очаровать Кэтарин?» «О чём ты будешь разговаривать с Кэтарин?» «Ты непременно должен жениться на Кэтарин!» А СынЮн вслушивался в их строгие речи, смотрел в полные юношеского бунта и противоречия глаза ТэХёна, и всё его естество звенело и шло трещинами. Он бы предпочёл никогда не испытывать этой боли, но было поздно: наркотик уже пустил свои корни в его организм, обвил упругими стеблями нервную систему и сжал сердце. И выпустил шипы. Чёрт. Как же он мог забыть про Кэтарин? После спокойной зимы, вновь пришедшая весна была чересчур шумной и суетливой. Ещё не распустились первые почки, а в поместье уже вовсю шла подготовка к предстоящему празднеству. СынХун бегал, как заведённый, обзванивал поваров, которые могли бы помочь МинО с готовкой, лично занялся дизайном костюма для молодого графа и обзвонил всех лучших кутюрье Англии, чтобы они немедленно, как можно быстрее исполнили их заказ. ДжинУ приводил в порядок сад, думал над его оформлением, днями и ночами сидел в клумбах, и убирался в поместье особенно рьяно, прикидывая, как бы лучше украсить помещение. Сон Мино тоже не отставал от своих коллег: заранее готовил меню, проводил ревизию продуктов, почти каждый день находил, что у них чего-то нет, и докладывал СынХуну с просьбами в срочном порядке приобрести необходимое. Даже СынЮн, пребывавший в состоянии депрессии, работал не покладая рук. Он рассвирепел и стал больше похож на спартанского тренера, чем на обычного репетитора. Он валил ТэХёна тестами, контрольными, затанцовывал его до упада уже без всяких романтических посылов, проверял его эрудированность, находчивость, умение вести светские беседы и различать вилки между собой. Он ругал его за малейшее непопадание в тональность или ритм и не щадил его во время спаррингов по фехтованию. Ради успеха кампании они даже съездили в Лондон, чтобы узнать о последних трендах столицы, и составили список всей литературы, которую нужно было прочитать, и всех мюзиклов и спектаклей, которые надо было посетить, чтобы не казаться деревенским отщепенцем. Так же СынЮн вёл ещё одну жестокую меру: всё поместье говорило на английском, и слуги больше не имели права потакать любви ТэХёна к дикой смеси французского и корейского. «Вы хоть понимаете, как он опозорится, если выяснится, что граф не знает языка родной страны!» — наорал однажды на коллег СынЮн, и все тут же, недолго думая, исполнили его приказание. Сначала ТэХёну было тяжело, но потом он привык и освоился и к маю забыл о приснопамятном «корцузском», полностью перейдя на новый язык. — Английский гораздо легче, чем французский и корейский, — однажды поделился своими соображениями граф, — интересно, почему же я сразу на нём не заговорил? «Интересно», — мрачно думал СынЮн. Всё вокруг него цвело, благоухало и жило, а он ходил убитый и печальный. Даже несмотря на то, что большую часть времени репетитор проводил наедине со своим учеником, у них не было времени на бессмысленную болтовню. Работа была превыше всего для СынЮна, даже если у него в груди разрасталась огромная чёрная дыра. В последнее время ТэХён только и говорил, что «Кэтарин то» и «Кэтарин сё», он больше не ластился и не предлагал почитать книги на ночь, и СынЮн не мог понять, что чувствует граф. Они оба, как в минуты счастья, так и сейчас, когда они стоят на краю, идеально контролировали свои лица и не давали там появиться ничему, что могло бы разрушить их каменное выражение. И именно поэтому СынЮн не мог понять, расстроен ли ТэХён, и, между тем, сам не мог дать знать молодому графу, насколько ему было больно. СынЮн чувствовал, что им надо объясниться, что нужно либо поставить точку, либо продолжить бороться, но... поставить точку в чём? Ведь, по сути, ничего и не было. Их невинный флирт и игра, в которую они играли неловко и нелепо, не претендовала на что-либо серьёзное. И, с одной стороны, это дарило СынЮну невероятное облегчение из-за того, что не нужно было брать на себя ответственность, а с другой... А вдруг ничего и не было? А вдруг ему показалось, померещилось, и на самом деле ТэХён не любил его и не ластился к нему, словно кот, и это он себе придумал, сам сочинил, блуждая в лабиринте из фантазий и снов?.. СынЮну было больно и страшно. Каждый день он сгибался всё больше под тяжестью мыслей, и это видели все. Слуги перешептывались и смотрели на него страшными глазами, пытались развеселить его и разговорить, но он отмахивался от них, как от надоедливых мух. Они были готовы принять и понять всё. Но вряд ли они бы поняли его любовь к их господину, их неприкосновенному богу и идолу. Весна летела быстро, гораздо быстрее, чем того хотелось бы СынЮну, и он запутывался в её сети и сквозь тонкие прорези не мог дотянуться до безразличного ТэХёна, который, казалось, ничего не замечал. Девятого числа, за день до ТэХёнова шестнадцатилетия, где должна была решиться его судьба («наши судьбы», поправлял себя СынЮн), поместье Нам уже полностью было готово к празднеству. Помещение будто искрилось от зашкаливающих нервов всех и каждого в поместье, а ТэХёну, казалось, всё было безразлично: и предстоящий праздник, и приготовления, и его внешний вид. Он бродил по поместью, словно нигде не мог найти себе места, и пустым взглядом искал что-то и не находил. Ночью, когда уже всё поместье, вымотавшееся и нервное, готовилось ко сну, СынЮн слонялся по дому, пытаясь привести себя в чувство, как вдруг наткнулся на точно так же слоняющегося ТэХёна. Это было неловко: юный господин был только что из ванной, на нём был его важный бордовый халат, который они купили во время одной из поездок в Лондон, а его волосы были мокрые, и рассеянные лучи настенных свечей нашли в них своё прибежище. Капли воды стекали с белого золота у графа на голове на переносицу, скатывались вниз, огибая контуры прекрасного лица, срывались с подбородка, падали на белую, гладкую грудь, очерчивая тонкие полумесяцы ключиц, и исчезали за кромкой бордового халата, куда СынЮну нельзя было смотреть, но очень хотелось. Они стояли молчаливые и неловкие пять минут, не зная, что сказать друг другу, а СынЮн всё смотрел, как капли одна за другой совершают свой заманчивый маршрут по телу, к которому он никогда не прикоснётся. На их лицах была какая-то усталость и грусть, и, казалось, это был первый раз, когда маски потрескались и слетели, обнажив живое, кровоточащее мясо под ними. — Я боюсь завтрашнего дня, — неожиданно сказал ТэХён, и очередная капля сорвалась с его подбородка. СынЮн посмотрел ему в глаза, судорожно соображая, что же он должен сказать. — Это нормально, что вы волнуетесь. Всё-таки решается ваша судьба... — Нет, ты не понял, — неожиданно перебил его ТэХён, и СынЮн впервые увидел столько боли и сожаления в глазах напротив, — я не хочу, чтобы завтрашний день наступил. СынЮн сглотнул, его ладони вспотели. Возможно, это было именно то объяснение, которого он ждал, возможно, именно сейчас всё решится. ТэХён стоял перед ним печальный и потерянный, его глаза застелила какая-то неестественная стеклянная пелена, и СынЮну казалось, что это слёзы, которые вот-вот побегут по щекам, но которые он не заметит из-за капель, срывающихся с белого золота. — Почему? — дрогнувшим голосом спросил СынЮн, и он боялся, что не расслышит ответ, так как его сердце слишком громко стучало в грудной клетке. — Я... — МОЛОДОЙ ГОСПОДИН! СынЮн и ТэХён синхронно вздрогнули, увидев ДжинУ, растрёпанного и красного, уже в ночном, бегущего к ним со всех ног. — Ваши родители приехали, молодой господин. — Понял, — недрогнувшим голосом сказал ТэХён, и, даже не обернувшись на СынЮна, пошёл прочь. "Ну вот и всё", — ошарашенно подумал СынЮн, и в груди у него даже была не ярость, а какая-то гулкая пустота, заставившая его съехать вниз по стене. Он не заметил, как ТэХён вытер слёзы рукавом своего халата. Больше им поговорить не удалось.***
Несмотря на своё дурное настроение, СынЮн не мог не признать, что вечер получался шикарным, а невеста у молодого господина была хоть куда. Кэтарин оказалась худенькой девочкой, почти скелетом, и, казалось, что она вот-вот утонет в своём пышном жёлтом платье, похожем на густо смазанный кремом торт, но на лицо она была довольно мила. Её каштановые волосы, возведённые в замысловатую высокую причёску, игриво завивались за ушком, а глаза были весёлыми, живыми, и их блеск мог соперничать с блеском бриллиантового колье у неё на шее. Сама по себе она была милой, даже хорошенькой, но стоило ей оказаться рядом с молодым господином, как она становилась дурнушкой, и даже её сияющие глаза казались неуместными рядом с холодным и величественным спокойствием графа. ТэХён, к слову, в день своего шестнадцатилетия был неотразим. СынХун постарался на славу: он одел графа по последней моде, идеально отполировав его блестящие ботинки (уже без каблука), громадные кольца на пальцах и ярко-красную серьгу в ухе, и отутюжил его чёрный фрак так, что он сидел на господине как влитой и чуть ли не хрустел при каждом движении. Всё в ТэХёне дышало лоском, роскошью и величием, и все и каждый в зале невольно засматривались на наследника старинного рода Нам. СынЮн стоял один в толпе пёстрых платьев, сияющих бриллиантов, раскрытых вееров, чёрных цилиндров и фраков, и мерно потягивал шампанское из хрустального бокала, вылизанного ДжинУ до кристального блеска. Молодого господина утягивали туда-сюда гости, желая урвать хотя бы кусочек его драгоценного внимания и вблизи полюбоваться на именинника, первый раз в жизни вышедшего в свет; МинО копошился на кухне, крича на криворуких поварят, которые ну всё делали не так; СынХун и ДжинУ мотались по залу, предлагая всем закуски и выпить, и СынЮн в этот вечер был предоставлен самому себе. Иногда к нему подходили дамы, кавалеры, разговаривали на отвлечённые темы, весело смеялись с ним (и он смеялся, не зря же проучился в Лондонском университете), и неизменно восхищённо твердили ему о том, какой эрудированный, находчивый, остроумный, вежливый и идеальный молодой граф Нам, и СынЮн охотно соглашался с каждым их словом. В идеальности ТэХёна СынЮн видел свою прямую заслугу и ничью более: родители одарили его лишь красивым личиком, а над его наполнением работал именно СынЮн, поэтому он нисколько не смущался своей гордости за графа. Вечер проходил волшебно: еда была изумительно вкусной, убранство поместья было стильным и интересным, но вместе с тем каждая вещь в интерьере дышала классикой, которую так любят англичане. Танцы вышли просто изумительными: СынЮн даже несколько серий протанцевал сам, с какой-то невероятно обворожительной француженкой с выдающимся бюстом, но, после того как он увидел ТэХёна, изящно танцующего свой танец с мисс Кэтарин, у него испортилось настроение, и он поспешил выйти из круга танцующих. Предыдущая ночь была бессонной для СынЮна. Он лежал в своей кровати и бездумно смотрел в потолок, думая, что же делать с этим обезумевшим монстром внутри него, изголодавшемся по нежным прикосновениям ТэХёна, по его волосам, запаху... Этот монстр был беспощаден к СынЮну: он разрывал его на куски, требуя сейчас же заполучить мальчишку себе, он заставлял СынЮна терять голову и говорил ему, что он храбрый, что он справится, что он выстоит под давлением общественности и сможет забрать ТэХёна себе... ...Но каждый раз он спотыкался о мысль о ТэХёне. И ему становилось так плохо. Как он дошёл до этого? Как смог полюбить кого-то, кто младше его, кто выше его по статусу и кто одного пола с ним? Когда всё это так завернулось? Что привело к этому? И эти мысли, эти чувства, обращённые на ТэХёна, затянутого в свой облегающий, едва не трещащий фрак, ужасали СынЮна. Что он делает? Неужели он желает погубить себя, погубить ТэХёна, погубить их всех только из-за своего собственного эгоизма? И ладно он, СынЮн, он взрослый человек, но сможет выстоять, а ТэХён... ему же всего шестнадцать. Или целых шестнадцать? Ох, как всё запутано. СынЮн печальным взглядом проводил ТэХёна, проплывающего мимо него в танце, нежно прижимающего к себе шуршащее жёлтое платье. На его лице — рассеянная, вежливая улыбка, и всё та же каменная маска, за которой не увидишь главное, за которой не достучишься до того, что сокрыто внутри. СынЮн пригубил из бокала, и поймал на себе взгляд молодого господина. Неожиданно музыка кончилась. Пары остановились в недоумении, а граф Нам, высокий азиат с седыми, зализанными назад волосами, попросил всеобщего внимания. Он встал на одной из ступеней широкой лестницы, чтобы все его видели, и начал говорить: — Сегодня мы собрались здесь не просто так, — начал он свою долгую, традиционную и нудную речь, которую СынЮну даже слушать не хотелось: он побывал в своей жизни на стольких балах высшего света, на стольких праздниках, что мог предугадать каждое слово из обращения хозяина дома. — Сегодня мы празднуем день рождения моего сына, Нам ТэХёна, которому исполнилось шестнадцать лет — золотой возраст... Зал одобрительно загудел, и ТэХён, сопровождаемый аккомпанементом из аплодисментов, изящно выплыл к отцу. В этот момент СынЮн почувствовал, как кто-то схватил его за руку. ДжинУ и СынХун, тоже взволнованные происходящим, отыскали его в толпе и прибились к нему, как к единственному знакомому в зале лицу, и стали шепотом что-то горячо обсуждать радом с ним. — Сейчас что-то будет... — Что-то важное... — тихо повторяли они, дёргали репетитора за рукав и мешали ему слушать приветственную речь отца семейства. Слуги смеялись, взволнованно перешептывались, поправляли на себе костюмы и всячески отдыхали от работы, и СынЮн очнулся от их суеты только когда услышал новый шквал аплодисментов и увидел неловко поднимающуюся по лестнице девушку в жёлтом платье. СынЮн стиснул бокал сильнее, чем нужно. — Ты что, он же разобьётся, — шокировано прошептал ДжинУ, увидев творящееся безобразие, и немедленно отобрал у СынЮна бокал. Тот никак не отреагировал. — Это невеста моего сына — мисс Кэтарин Шервуд, — громогласно провозгласил мистер Нам, приобнимая девушку за костлявые плечи, — и уже через год эта славная, милая, — «богатая», хмыкнул про себя СынЮн, — леди станет частью нашей дружной семьи. Поэтому ваши девушки могут даже не рассчитывать на предложение моего сына, он уже занят, — с юмором закончил мистер Нам, и зал засмеялся и возмущённо загудел, подыгрывая игривому тону графа. СынЮн стоял ни жив, ни мёртв, его лицо было бледно как мел, а взгляд устремлён туда, где мистер Нам, ТэХён и мисс Кэтарин смущённо улыбались и принимали всеобщие поздравления. Через год?.. Так скоро?.. Вот и всё. Со своего места СынЮн прекрасно мог слышать нестройный гул голосов, желающий счастья молодым, бесконечный поток вопросов и ответы графа Нам на них: — Да, мы хотим сыграть свадьбу в день семнадцатилетия сына... — Нет, мы не думаем, что это поспешное решение... — У молодых будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга: мисс Шервуд переедет жить в поместье к ТэХёну... Стоп. Что? Как переедет?.. А как же приличия? Традиции? Обычаи? Как же его разбитое сердце? Лицо СынЮна исказилось ненавистью и злобой: он вырвал свой бокал из рук ДжинУ и, залпом допив его содержимое, поставил обратно. Что значит переедет? Они совсем с ума сошли? Ладно он, СынЮн, он сможет пережить, он залижет свои раны, но ТэХён... Неужели они посмеют его лишить свободы, молодости, личного пространства в шестнадцать лет? Бесчеловечные, гнусные люди. СынЮн развернулся на пятках и помчался против толпы, хлынувшей к хозяевам бала, помчался к той самой спасительной двери, ведущей на балкон. Ему нужен был воздух. Ему нужен был холод. Ему нужно было отрезвиться и побыть одному. Хотя, зачем?.. Он уже принял решение. У самой двери его схватили за рукав. — СынЮн, что-то случилось? — обеспокоенно спросил ДжинУ, заглядывая молодому репетитору прямо в глаза. — Нет, ничего... — попытка вырваться из захвата. — СынЮн, — серьёзный голос СынХуна, — ты всегда можешь поговорить с нами, если тебя что-то гложет. — Нет, спасибо, — СынЮн медленно обернулся, чтобы увидеть серьёзные и встревоженные лица своих друзей. Он улыбнулся им: — Я уже принял решение. Он аккуратно вызволил свой рукав из цепких пальцев ДжинУ и скрылся на балконе. Ночь была волшебная: звёзды сияли ярко, и смотря на них, СынЮн всё больше и больше убеждался в правильности своего выбора. Минутная вспышка гнева прошла, осталась только ноющая в области сердца боль, но она уже не мешала мыслить трезво и здраво. — Можно?..— мягкий голос сзади, даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, что это был ТэХён. — ДжинУ сказал, ты здесь. СынЮн усмехнулся и ничего не ответил. ТэХён поравнялся с ним и, облокотившись на перила, тоже стал всматриваться в чёрную пасть небесного полотна, полную алмазов-звёзд, освещающих путь во тьме. Стоя вот так, бок о бок, так, как и должны стоять рядом мужчины — достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы не касаться, -СынЮн впервые увидел, насколько повзрослел ТэХён. Насколько он стал мужественнее, шире в плечах, насколько он стал красивее и выше. «Наверное, с меня ростом уже», — отчего-то подумалось СынЮну, и ему резко захотелось закурить, чтобы вместе с табачным дымом выдохнуть из себя всю любовь к этому взрослому ребёнку рядом с ним. — Мы сегодня так и не поговорили, — сказал ТэХён, печально улыбаясь, — и ты мне так и не подарил подарок. — Мой подарок состоит в том, что вы сегодня не опозорились. ТэХён мягко рассмеялся, и СынЮн хмыкнул, довольный реакцией на свою шутку. — Ну, может быть, ты скажешь что-нибудь имениннику? — игриво сказал ТэХён, заглядывая в самые глаза своему учителю. И СынЮн вновь повёлся на это желание быть рядом, на это желание установить контакт и потому жадно, не стесняясь ничего, всматривался в это лицо, которое он любил, в каждую чёрточку, желая запомнить его навсегда. — Молодой господин, — судорожно выдохнул СынЮн в самую улыбку ТэХёна, — я увольняюсь. Улыбка померкла. СынЮн отвернулся. Теперь точно всё. ТэХён не стал спрашивать, почему СынЮн увольняется, не стал просить его остаться, предлагать больше денег или плакать, хотя, СынЮн уверен, прежний ТэХён бы так и поступил. Юный граф, как ни в чём не бывало, поинтересовался, чем СынЮн собирается заниматься дальше, на что потратит заработанные деньги. СынЮн просто отвечал, что, раз уж ему больше не нужно пахать как ломовой лошади ради того, чтобы элементарно выжить, он займётся музыкой — тем, чем желал заниматься всю жизнь, — перевезёт родителей в столицу и будет жить счастливо. Они ещё долго разговаривали о будущем, о планах, смеялись над чем-то, и лишь иногда, где-то в беспечных интонациях голоса ТэХёна проскальзывало «мне жаль, что так получилось», и юный граф отворачивался, чтобы незаметно стереть рукавом непрошенные слёзы и потом продолжить их приятельский разговор. Как будто им не было больно. СынЮну не было жаль. ТэХён и так уже был поломан своими родителями, втоптан в грязь долгом перед семьёй и обществом, СынЮн не хотел его мучить ещё и своей любовью и бессмысленной борьбой, которая ни к чему их не приведёт. Он отчётливо понял одну вещь: ему казалось, что он взрослый, и он того же требовал от ТэХёна, но на самом деле они оба были ещё детьми. ТэХёну было всего шестнадцать, СынЮну — всего двадцать один, у них впереди была вся жизнь, и разрушать её из-за мимолётного порыва сердца было безумием. Они не Ромео и Джульетта. По крайней мере, СынЮн так думал. И он не хотел, чтобы вся их жизнь превратилась в одну сплошную трагедию. Может быть, всё было бы по-другому, если бы они встретились позже, когда каждый нашёл бы своё место в жизни и твёрдо стоял на ногах в обществе. Но сейчас, когда СынЮн — лишь репетитор без каких-либо средств, а ТэХён — всего лишь пешка в родительском бизнесе, сейчас, когда они так малы и ничтожны, их просто раздавит о реальность с этой их неправильной любовью, и от них ничего не останется. Так думал СынЮн, смотря на звезды и беспечно болтая с плачущим ТэХёном, пока молодого господина не позвали, сказав, что его ищет мисс Кэтарин. СынЮн не простился с ТэХёном, не посмотрел, как тот исчезает за балконной дверью. Но когда он почувствовал, что графа больше нет рядом, он и сам расплакался. Порой правильные решения даются очень тяжело.***
На следующий день после праздника СынЮн встал ни свет ни заря. Он подготовил всё для отъезда ещё с вечера, договорившись с одним из кучеров, что за ним заедут, и уже в семь утра ждал на лестнице, ожидая, когда за окном блеснёт металлический корпус кареты. Он не хотел ни с кем видеться и прощаться, хоть и чувствовал, что это подло и неправильно. За этот год странные жители поместья Нам стали ему семьёй, и он полюбил их, как родных, и не смог бы уехать, если бы увидел их расстроенные лица. Но понимая, что уехать совсем ничего не сказав, было бы неправильно, он, немного подумав, всё-таки написал прощальную записку. Он оставил её на кухне, чтобы, когда слуги в очередной раз соберутся там сплетничать, они увидели её и прочитали все вместе. Там он, ничего не тая, объяснял им причины своего скорого отъезда, говорил им, что любит их, желает им всего самого лучшего и никогда не забудет. Главный зал был залит мягким светом, а в воздухе витало чувство спокойствия и дрёмы, и СынЮн, вглядываясь в каждую деталь богатого интерьера, ставшего таким привычным и родным, с улыбкой вспоминал минуты, проведённые здесь. Он вспоминал, как впервые увидел чету Нам и поразился красоте их сына, как впервые познакомился со слугами и как ему понравилась симпатичная служанка. Он вспоминал, как ТэХён один кушал за столом на двадцать персон и как счастливо бегали за ним слуги, умоляя его ну ещё разочек съездить в столицу. Он вспоминал экспериментальную кухню МинО, СынХуна, играющего в гольф графскими ботинками, и ДжинУ, бегающего повсюду в своём милом дамском платьице. Послышались шаги, и со второго этажа спустился ТэХён. СынЮн вздрогнул, увидев его, спускающегося вниз босиком, в своей пижаме, потому что СынХун спал, и одеть его было некому. Юный граф грустно улыбнулся. А СынЮн вспомнил, каким капризным может быть этот человек рядом с ним, каким принципиальным, каким нежным и отзывчивым, каким важным и взрослым, нелепым и инфантильным, и его сердце наливалось кровью от того, что СынЮн любил ТэХёна любым. Даже таким, помятым со сна и в ночной одежде. — Так торопился уехать, что даже не забрал деньги? — горько усмехнулся ТэХён, отдавая учителю конверт. Кан заметил, что ТэХён действительно стал одного роста с ним. — Спасибо, — сказал СынЮн, принимая конверт, и, не грядя, положил его в карман. — Что, даже не посмотришь? — удивился ТэХён. — Вдруг я тебя обманул. — Ты бы так не поступил, — спокойно ответил СынЮн и уловил недоумение на лице юного графа, быстро сменившееся пониманием. Точно. СынЮн больше не работает на него. Точно. Они стояли, неловко молча, вдыхая в лёгкие утренний воздух, полный пыли и ещё чего-то терпкого и слезящего глаза, и их грудные клетки вздымались спокойно и размеренно. Вдруг СынЮн, будто о неожиданно вспомнив о чём-то важном, нарушил тишину: — Мисс Кэтарин будет жить здесь? — Да, — без эмоций ответил ТэХён, но СынЮн видел, что на самом деле ему было неприятно то, о чём он говорил, — она переедет на следующей неделе. Сам удивлён. — ТэХён, — тихо сказал СынЮн, и граф вздрогнул от того, что учитель впервые назвал его по имени, — как твой учитель, я хочу преподать тебе последний урок. СынЮн мелко дрожал, собираясь с мыслями, и смотрел на серьёзное лицо ТэХёна, готового ловить каждое слово своего репетитора. Проглотив комок слюны во рту, СынЮн начал говорить: — Чтобы не случилось, какой бы не оказалась мисс Кэтарин, не прогибайся под неё, — бровь ТэХёна удивлённо взметнулась вверх. — Ты создал потрясающий мир, в котором твои слуги нашли своё счастье. Я видел много поместий, много господ и много слуг, и все они были несчастны: господа от презрения слуг и слуги от презрения господ. А у вас всё не так. ТэХён, они любят тебя. Они терпели тебя на протяжении шести лет и никогда не говорили о тебе плохого. И ты, как хозяин, несёшь ответственность за них. Я прошу только одного — не дай никому разрушить то, что вы так долго строили совместным трудом. ТэХён серьёзно кивнул головой, соглашаясь. За дверью послышались стук копыт и крики кучера, и СынЮн засуетился, подбирая свои сумки. Он попрощался с графом, прерывисто обняв его, и ему пришлось буквально отдирать от себя вцепившиеся в спину руки ТэХёна, от которых несло отчаянием и жаром, и из-за которых СынЮн мог дрогнуть и остаться. Уже у самого выхода его окликнули. — СынЮн, — строгий голос ТэХёна, ставший таким спокойным и взрослым, разлился по огромному залу, — я забыл... как будет «Я тебя люблю» по-английски? Кан привычно закатил глаза. И чем, называется, занимался этот ребёнок в течение года? Это же его родной язык, как можно забыть? Ай, ладно, какая разница? Это всё равно больше не его забота. СынЮн посмотрел на ТэХёна в последний раз. На полосы на его пижаме, струящиеся к пальцам на босых ногах, на солнечные лучи, запутавшиеся у него в волосах, на возмущённо (или смущённо?) сжатую полоску губ и алую серёжку, сияющую в его ухе. Как же он был всё-таки красив. — I love you, — на выдохе сказал СынЮн, смотря ТэХёну прямо в глаза. — I love you too, — буквально выкрикнул ТэХён и, мгновенно вспыхнув красным и испугавшись этого, развернулся и побежал вверх по лестнице, громко топая и стараясь не сгореть со стыда по дороге, иначе от него, в начале его шестнадцатилетия, осталась бы только горстка пепла. СынЮн улыбнулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Карета несла его всё дальше, оставляя позади огромное поместье, чьи окна купались в перламутровом свете солнечных лучей. СынЮн смотрел в окно и мысленно прощался со всем, что окружало его в течение года: с бесконечными лугами и полями, уходящими за горизонт, с аллеями и клумбами, с яркими цветами, щедро рассаженными по территории имения и с деревьями причудливых форм, любовно постриженными садовником. Он с печалью в глазах провожал маленький прудик, в котором они купались летом, и чернеющий вдали лес, где они занимались охотой. Он думал, что больше никогда не услышит смех ДжинУ, что больше никогда не попробует стряпню МинО, что он больше не сможет прийти к кабинету СынХуна в трудную минуту и попросить его достать что-нибудь волшебное и целительное. Что всё это уже в прошлом, и карета уносит его в даль от всего этого, от его новой семьи и разбитой любви. СынЮн, решив, что лучше не думать об этом, достал конверт с деньгами, чтобы пересчитать их (вдруг засранец ТэХён всё-таки обманул его? тогда придётся возвращаться). Но в конверте он нашёл кое-что поинтереснее, чем деньги. Там лежало письмо. СынЮн вновь улыбнулся: дикая смесь французского и корейского ударила по глазам, но он уже привык и мог без проблем понять смысл.«Дорогой Кан СынЮн! Спасибо тебе за всё, что ты сделал для меня, спасибо за этот год, который ты провёл вместе со мной! Я благодарен тебе за каждую минуту твоего времени, потраченную на меня, за твоё терпение, ласку и заботу. Ты был самым классным домашним репетитором, которые у меня когда-либо были. Я надеюсь, что ты найдёшь себя в жизни, что ты реализуешься, как музыкант и сможешь доказать этим лондонским выскочкам, что происхождение — это ещё не всё. Я действительно хочу когда-нибудь прийти на твой концерт и насладиться музыкой, которую ты сочинишь, потому что, я уверен, она будет прекрасна. И я буду гордиться тем, что меня учил такой выдающийся человек. ДжинУ, СынХун, МинО и я любим тебя и никогда не забудем. Двери нашего поместья всегда открыты для тебя. С любовью, ТэХён P. S. I am as queer as you P. P. S. Я знаю значение этого слова»
СынЮн улыбнулся, дочитав письмо, и не смог сдержать слёз, скопившихся в уголках глаз. Да, забавная штука — жизнь. Всякое бывает. И пусть у СынЮна дрожали плечи, а буквы, выведенные аккуратным почерком ТэХёна, размывались от солёных капель, СынЮн знал, что он сделал правильный выбор. Может, когда-нибудь, они встретятся снова на одном из пафосных лондонских вечеров. ТэХён будет затянут в чёрный фрак, его спина будет прямая, в его ухе будет уже две серьги, а не одна, на безымянном пальце будет обручальное кольцо, и он будет обладателем огромного капитала и главой корпорации. СынЮн будет играть на этом вечере со своим оркестром: в нём не останется ничего от мальчишки без рода и племени, он будет держаться ровно и надменно, и почитаться одним из образованнейших и интеллигентнейших людей столицы. И, как это часто бывает, когда хозяева вечера представляют одного важного гостя другому, Нам ТэХёна представят Кан СынЮну, словно они незнакомцы, и в этот момент каменные сердца под фраками забьются быстрее и что-то дрогнет внутри. Но это всё потом. А пока СынЮн совсем не думал об этом, и карета уносила его на север, всё дальше и дальше от поместья семейства Нам.
