Часть 1
14 октября 2016 г., 22:35
«Хэй, я замерз и около твоего дома. Ставь чертов чайник!»
Видит кто-бы-там-не-был, не этого Даня ожидал в час ночи. Не то, чтобы он вообще чего-то ожидал, проматывая время за бесполезным просмотром новостей в телефоне, но тем ни менее.
Он, как и гласило указание, поставил чайник, быстро достал две кружки, ложки, сахарницу и даже завалявшиеся остатки печенья, глянул на холодильник, подумывая сделать пару бутербродов, но фыркнул и плюхнулся на стул — слишком много чести для ночного гостя. Хотя, смотря кто является этим «гостем».
Даня усмехается и протирает глаза, прогоняя временами накатывающую сонливость. Из-за свободного времени — чайник даже не издает булькающие тирады, а на столе уже все относительно готово, — разум услужливо подсовывает череду ненужных мыслей, в основном о виновнике этого ночного сумбура.
Да, Даня уже довольно давно осознал свою влюбленность в лучшего друга и нет, при этом он не ведет себя как девчонка-подросток, трепещущая при близости своего предмета обожания или же как альфа-самец, старающийся заполучить объект влюбленности любой ценой. Он просто принял это как очередной факт своей курьезной жизни, так как что же еще может сделать его существование более неудачливым, как не влюбленность в лучшего друга? Впрочем, временами это осознание накрывало так, что хотелось биться о все стены — будь то бетонные или психические — от нехватки простого тепла уже давно ставшего родным человека.
Даня давно уже принял то, что не сможет быть с Мишей и потому довольствовался теми минутами или часами, когда им удавалось побыть вместе: записать ролик, пройтись вдоль Невы, засесть у Дани дома или же, будучи в своих квартирах, разговаривать друг с другом по телефону. Последнее бывало зачастую по ночам, когда Мише становилось то ли скучно, то ли наоборот слишком весело и он набирал Данин номер, зачастую даже не глядя на время, тут же начиная взахлеб о чем-то рассказывать, поднимая все новые и новые темы. Даня не возражал — Даня слушал.
Он не то, что давно перестал надеяться на какое-то чудо, как это происходило в сотнях историй и фильмов, он даже не начинал. Он просто знал, что никогда не увидит во взгляде Миши того, что уже напрочь въелось, разъедая все остальное, в его глазах, знал, что худые длинные пальцы никогда не замрут на его большой ладони в попытке хоть как-то впитать крупицы столь нужного тепла, и уж тем более знал, что Мишины губы никогда не…
— … пиздец холодно…! Открой уже! — обрывки фразы доносятся вместе со свистом чайника, и Даня тут же вскакивает со стула, видение испаряется.
Он быстро снимает чайник с плиты и едва ли не бежит в прихожую, прокручивает замок и все же успевает увернуться до того, как дверь распахивают с другой стороны.
— Ты чего так долго?! — раздраженный и подрагивающий Миша переступает с ноги на ногу, пытаясь согреться, и зло глядит на Даню из-под выросшей челки.
— Не кричи ты, ночь на дворе, — улыбается Даня, пытаясь не засмеяться из-за друга, что сейчас похож на нахохлившегося скворца. — Чайник закипел — я не услышал.
— Ну хоть чайник поставил, — бурчит тот и стягивает куртку, скидывая ее куда-то в район вешалки, даже попадая на крючок.
— Иди руки мой, заодно согреешься.
Вновь что-то озлобленно буркнув, Миша скрывается в ванной, а Даня заваривает чай, разливает его по кружкам и улыбается. Нет, он не девочка-подросток, но присутствие Миши разбавляет атмосферу какого-то слишком явного отчаяния, принесенную ночью и заставляющую перемалывать у себя в голове различные мысли, поступки, действия — совершенные и несовершенные — раз за разом, даже не брезгуя тем, что прошлой ночью все было смолото в порошок.
Даня тихо напевает себе под нос какую-то заевшую мелодию и размешивает сахар в чашке, попутно отмечая, что шум воды стих. Но через секунду прямо поперек его живота обвиваются две худые руки, облаченные в черные рукава кофты, а в спину утыкаются лицом и устало выдыхают. Ложка противно звякает о керамику, а что-то в груди не менее отвратительно сжимается. Дане приходится закрыть глаза, чтобы привести взбунтовавшиеся мысли в относительный порядок и заставить себя сделать вдох.
— Миш? — выходит тихо и даже немного хрипло, но это хоть что-то. Он не был готов к такой внезапной близости, ему нужно время.
Человек сзади не двигается: руки все так же обхватывают поперек живота, по спине наплывами передвигаются мурашки, хоть и становится слишком тепло, а около плеча слышится и ощущается спокойное дыхание.
Ответа или хоть какой-то реакции он не дожидается и через минуты две. Даня думает, что нужно сказать или сделать хоть что-то, но нечто робкое и мелкое внутри просит, молит, кричит, требует ничего не делать. И Даня слушается. Он не двигается, уставившись отстраненным взглядом в кружку с чаем. Поверхность напитка чуть подрагивает, и Дане кажется, что он слышит этот смех, хихиканье. «Неужели ты и правда думаешь, что это то, на что ты и не пытался надеяться?»
Конечно же нет.
Но тепло на спине и животе придает робкому и мелкому все больше и больше сил.
— Я замерз, где мой чай? — усталый голос отрывает от пререканий внутри. Миша расцепляет руки и, словно он только что вышел из ванной и никого, тем более своего лучшего друга, не обнимал, садится на стул.
Даня молча протягивает ему кружку и оседает — медленно и неуверенно — на другое сидение. Поперек горла что-то застряло, и Даня не уверен, что сможет это проглотить или выплюнуть. Они сидят в тишине некоторое время. Миша отхлебывает чай и понемногу откусывает печенье, а Даня наконец улавливает запах алкоголя. Что-то в голове щелкает и становится немного проще. Немного.
— Пошли погуляем, — неожиданно заявляет Миша, и Даня переводит отстраненный взгляд со своей кружки на него.
— Ты же пришел, потому что замерз.
— Да, но я согрелся, — Миша улыбается, и внутри Дани что-то сжимается и скулит. — Хватит хандрить, чувак, тебе нужно проветриться.
— Уже пол второго ночи, Миш.
— Мы в городе, который никогда не спит! — Миша, вдруг наполненный какой-то огненной энергии, вскакивает со стула и, мазнув ладонью по Данькиным волосам, уверенно шагает в прихожую, словно все уже решено.
Даня хмурится, глядя на колышущийся и хихикающий напиток — «Этому не бывать, ты же знаешь?» — и резко отодвигает кружку в сторону, проливая чай на стол.
— Так ты со мной? — доносится сзади.
А разве он может сказать нет?
• • •
Даня сидит на кожаном диванчике какого-то яркого — при мерцающих вспышках цветомузыки сложно понять — цвета в клубе и крутит в руке, кажется, уже четвертый бокал с виски. Он улыбается, наблюдая за тем, как Миша рвано двигается под музыку, смешавшись с толпой людей, но в то же время слишком сильно из нее выделяясь. Он всплескивает руками, крутит головой, отчего его длинные волосы в ярких вспышках кажутся нереально-цветастыми, иногда что-то выкрикивает в такт или в текст музыке. Даня ненавидит такие места, но сейчас он не против. Может, это действие алкоголя, может, прогулки по ночному Питеру, а может — танцующего и такого открытого друга в нескольких метрах от него. Прогулка, кстати, и правда пошла на пользу. Сверлящие сознание мысли выветрились и унеслись вдоль Невы, а назойливое ощущение, поселившееся после тепла рук на животе, отошло на задний план, став чем-то таким же далеким, как огни барж. Он смотрел на Мишу, который шел впереди лицом к нему и рассказывал так, как и всегда — быстро, ярко, взахлеб. И его силуэт, освещенный холодными фонарями, согревал Даню, дарил какое-то ощущение правильности, реальности, жизни. Миша смеялся, махал руками, иногда громко ругался, запинаясь о бордюры и скамейки, совершенно не обращая внимания на зоркие взгляды проходящих мимо людей и уговоры Дани пойти лицом вперед. Миша выглядел таким живым и настоящим, что Даня сам ощутил эту ясность, этот огонь, которым Миша горел, освещая все вокруг, согревая, затмевая фонари и электронные стенды. И Даня был счастлив лишь от того, что у него была такая невероятная возможность — быть рядом с этим пламенем. Так вышло, что клуб, на который они набрели, работал всего до трех ночи и потому люди понемногу стали расходиться. Не сказать, что их и так было много, но все же. Через несколько песен в помещении, считая самого Даню, Мишу, бармена и ди-джея, осталось пять человек, да и то пятой была девушка, которая песню назад забежала в уборную с телефоном в руке и вот все еще находилась там, иногда яростными криками прорываясь даже через довольно громкую музыку. Миша, чуть подпрыгивая, подбежал к столику, за которым сидел Даня и допил остатки колы в бутылке. Даня удивлялся такой энергии друга. Да, Миша делал перерывы, возвращаясь за столик и разговаривая о девушках, зажигающих и щеголяющих декольте и распущенными волосами, алкоголе и его действии, ночи за пределами этого замершего во времени места и — его любимое — «Даня, поднимай свою задницу и пошли танцевать». Разумеется, на последнее Даня смеялся и едва ли не выпинывал друга обратно на танцпол. Он сам не особо любил — практически ненавидел — места, где есть много людей, где нужно быть среди них. Толпа пугала его и отторгала. Потому он зачастую и был дома, снимал видео, звал к себе Мишу. — Что ж, мистер Я-не-люблю-когда-много-людей, теперь тут один я. И хрена с два ты мне откажешь, — Миша, отхлебнув из Даниного бокала, самодовольно улыбнулся и, разведя руки в манящем жесте, стал медленно отходить назад, попадая под неоновые лучи светомузыки. — Ты придурок, знаешь? — Даня закусил губу, наблюдая за открытостью друга. Если честно, алкоголь туманил разум, размывая границы, и контролировать себя становилось все тяжелее. — Именно! Миша стал пританцовывать, щелкая пальцами. Даня тихо засмеялся, мотая головой, залпом допил остатки напитка и направился к другу. Он остановился на самом краю очерченного круга, с то и дело вспыхивающими тут и там яркими полосами, геометрическими фигурами и прочими клубными спецэффектами. Музыка громыхала где-то в затылке, вибрацией отдаваясь по всему телу, а американская девушка пела о чем-то вряд ли понятном, как и зачастую бывает в нынешних хитах. На какое-то время атмосфера пустого танцпола заполонила Даню, обрушиваясь на него пульсирующей волной, закручивая, обволакивая, заставляя поддаваться ей и тоже начать пританцовывать — пока что слабо, чуть покачиваясь и водя руками из стороны в сторону. И то ли это было действием ритмичной музыки, то ли почти четырех порций виски, но в этот момент он на несколько мгновений почувствовал себя свободным. А затем его схватили за запястье и потянули вперед. — Черт подери, Дань, тебя вообще возможно заставить танцевать, а? — Миша недовольно фыркнул, но затем снова улыбнулся, по каким-то особым линиям перепрыгивая с ноги на ногу и раскачиваясь всем телом. — А ты вообще в курсе, что совсем не под ритм двигаешься? — скептически заметил Даня, не в силах не улыбаться, глядя на Мишу. — Похуй! — он отмахнулся, вскидывая руки, отчего его черная рубашка чуть задралась, обнажая полоску плоского живота. И, совершенно не обращая на то, что какая-то песня все еще долбила из колонок, он закричал, едва ли не срывая голос: — Я верю, мы сможем ее спасти! Давай двести двадцать! Мы с тобой вместе, да, все будет здорово, я кляну-усь! — Миш, кажется, ты немного попутал. И слова, и песню, и место… — Забей и наслаждайся, Дань, задрал уже, — слишком довольно растянув губы, Миша пихнул друга в плечо, но оступился в очередном прыжке, теряя равновесие и явно стремясь удостовериться в прочности поплывшего в глазах пола, но все же его тут же обхватили поперек груди, останавливая. — О, ты поймал меня. Даня сглотнул, пару раз моргнув и отогнав дымчатое наваждение. Миша был близко. Слишком близко. Как ранее на кухне. Только теперь уже прижимался к животу и груди, утыкаясь носом в основание шеи и вяло обхватывая талию. Даня почувствовал чужое горячее дыхание и закусил губу. Миша просто пьяный и уставший. Ему ничего из этого не нужно. Да и он наверняка ничего даже не думает, наверняка даже принимает эту позу чисто дружеской. С другой стороны, их дружба и правда давно уже приобрела иные тона. Только вот это не радовало мелкое и робкое в груди, а наоборот раздражало, дразнило, заставляло требовать еще больше. Больше слов, больше касаний, больше тепла, больше Миши. Неожиданно стало слишком темно. Потребовалось пара мгновений, чтобы осознать, что лазеры и прожекторы выключили, оставив лишь слабое освещение ламп на стенах. — Хэй, мы закрываемся, — раздался низкий мужской голос откуда-то со стороны. Миша, буркнув что-то оскорбительное, отстранился, скользнув пальцами по животу Дани. В душном помещении стало холодней. — Пойдем? — он кинул это через плечо, уже сразу направляясь к выходу. — Ага, — на автомате выдавил Даня, чувствуя, как в горле что-то застряло, а в груди что-то кричит. Улица встречает их холодным, хоть и слабым ветерком, сгоняя пелену, окутавшую их в клубе. Огни ночного Питера вселяют фантомное ощущение чего-то хорошего, а мрачная синева неба фоном шепчет о том, что ночь еще не окончена, что не все тайны еще рассказаны. Миша идет чуть впереди, уже не болтая и улыбаясь, а пряча руки в карманы куртки и хохлясь от холода. Даня смотрит на его угловатую, хрупкую спину и думает, что вряд ли когда-то сможет избавиться от этого уже рвущего и клокочущего внутри, переворачивающего внутренности и подгоняя к горлу все большие комья рваных эмоций. Да, он свыкся со своим чувством к Мише, он привык падать, но он… Он не такой сильный, каким следовало бы быть. Он не такой бесстрашный, каким его можно было бы считать. В эту ночь рамки его самоконтроля смазались до непонятных пятен, размылись волнами алкоголя и теплотой близкого человека. Он не такой сильный, каким должен быть. Он просто Даня. Идиот, влюбившийся в своего лучшего друга. Вокруг — ни души. Они идут по пустой улице с редко проезжающими мимо машинами. Слева — стена невысокого старого дома с пошарпанной бледно-желтой краской и мрачными окнами, справа — дорога, заливающие улицу призрачным оранжевым светом фонари и невысокие, что-то шепчущие графитные деревья. Даня чувствует одновременно отчаяние и свободу. Ночь дарит ощущение вседозволенности, а редкие призрачные фонари словно снимают с тебя все барьеры, освещая что-то израненное и жалкое внутри. Это пугает. Это опустошает. — Ты счастлив? Тихий голос не сразу пробивается сквозь омут мыслей, так что Даня хмурится и вновь впивается взглядом в худую черную фигуру. — Что? — Ты счастлив? — повторяет Миша и сбавляет шаг, ровняясь с Даней, но все равно упорно глядя куда-то под ноги. Устало. Бессмысленно. — Ты же знаешь, что я унылое гавно, — Даня вяло усмехается. Веселиться совсем не хочется, тем более когда огонь рядом потух. — Нет. Я серьезно спрашиваю, — Миша хмурится, мельком кидая на него взгляд. Даня хмыкает. — Этой ночью — да. Это правда. Как бы отвратительно именно сейчас он себя не чувствовал, эта ночь была действительно потрясающей. — Хорошо. — А ты? — Не знаю. Они идут молча несколько минут. Миша явно о чем-то думает, не поднимая взгляда, лишь иногда хмурясь или вздрагивая от очередного ветра, а Даня просто не хочет ему мешать. Если Миша ничего не говорит, значит, ему надо просто быть рядом. И Даня не против. «Просто быть» — практически его хобби. Когда мимо на большой скорости проезжает машина, ярко сверкая фарами и скрипя шинами, Миша вдруг останавливается и облокачивается о серую мощеную стену какого-то магазина. Даня удивленно поднимает брови, но останавливается рядом. — Почему? — наконец хрипло спрашивает он, и этот тон заставляет начать переживать. — Почему что? — Ты сказал, что был счастлив сегодня ночью. Но ты же ничего не делал. Да я пытался вытащить тебя на танцпол к девчонкам, которые про тебя спрашивали, а ты упорно отпирался! Какого хрена, Даня? — Миша был раздражен, даже зол, но Даня искренне не мог понять почему. — Ты же знаешь, что я не люблю… — Да-да, ты не любишь толпу, хренов хикка! Да и танцы не любишь! Тогда какого хера ты пошел со мной? Ты пошел со мной сначала на улицу, хотя ты не особо любишь это, ты пошел в клуб, хотя там куча людей, ты все же вышел на танцпол и почти не отпирался, когда я тебя вытащил на самую середину! — Ну, а почему нет? — Даня все не мог понять к чему этот разговор идет, но липкое ощущение страха уже расползалось по венам. — Почему нет..! — голос сорвался, и Миша запустил руку в отросшую челку, жмурясь и стукаясь затылком о камень. Он горько усмехается и, наконец, обреченно смотрит на Даню. — Почему нет… Какого хера ты такой хороший, Дань? — Я не хороший, — на автомате отвечает он. В груди ошметки эмоций хлипко чавкают, оседая где-то внизу тяжелым грузом. — А ведь я хотел найти тебе девушку, — резко меняет тему Миша, глядя куда-то на чернильные ветви деревьев. — Думал, если ты будешь с кем-то встречаться и выглядеть счастливей, то будет попроще. А нихуя. Упертый ты баран, Дань. — Что будет проще? — Проще справиться. — Справиться с чем? — Даня ощущал легкое раздражение от того, что слова приходилось чуть ли не клешнями вытаскивать, но в то же время внутри слизкое и мрачное натянулось и задрожало, словно струна. — С моей херовой влюбленностью, — он перевел потухший взгляд прямо на Даню, цепляя, но словно глядя мимо. Внутри раздался хлопок и дребезжание. Стало слишком пусто и темно, хотя мимо пронеслась еще одна машина, а фонари продолжали заливать улицу люминесцентным светом. Порыв ветра даже не ощутился на коже, но зато мысли все резко сжались в одну точку и взорвались неясным дымом. И Даня не мог выловить хоть что-то, не мог сказать и слова. Но Миша воспринял это по-своему. Он усмехнулся, улыбнувшись так криво, словно готов был сам взорваться, дернул кадыком и облизал губы. — Все в порядке, забей. Это лишь мои проблемы, — и с этими словами он оттолкнулся от стенки и быстрыми шагами направился прочь. Даня в шоке секунду смотрел на его удаляющийся силуэт, а затем так же быстро сорвался с места, нагоняя слишком родного человека. — Миша, подожди! — он схватил того за плечо, но Миша дернулся, вырываясь и не прекращая движения. — Да постой ты! Даня обогнал его и, схватив за плечи, прижал к бетонной стене какого-то ограждения. — Чего постой?! Чего постой, Даня?! Я понимаю, что нахуй эти чувства никому не нужны, но ты не хочешь терять такого херового друга как я, — он закатил глаза и дернулся, но Даня сжал его плечи лишь сильнее. — Просто забудь это, все в порядке. Ну, или пошли меня — тоже вариант. Но не надо жалости! — Послушай меня… — Нет, ты послушай! Даня, я понимаю, что тебе вряд ли приятно будет все время находиться с таким педиком, я могу уйти! Только, черт подери, отпусти ты уже меня! Я должен уйти! — Миша уже был на грани истерики и стал яростно вырываться, хрипло крича. Даня отпустил плечи Миши лишь для того, чтобы притянуть и крепко прижать его к себе. Еще пара ударов пришлась по ребрам, но затем тонкие пальцы отчаянно вцепились в его спину. — Я не могу, Дань, просто не могу… — и от этой боли в родном голосе пустота внутри ощетинилась и взорвалась сотнями осколков, впивающихся в ткани. — Послушай ты уже меня, придурок. Я был счастлив этой ночью не из-за того, что гулял по ночному городу или оказался в клубе с кучей народа, или из-за того, что меня оттуда пришлось чуть ли не выгонять, а из-за того, что все это время я был с тобой. С тобой, ты слышишь? Только из-за тебя я вылез на улицу, пошел в людное и шумное место и при том был счастлив. Ты делаешь меня счастливым. Всегда делал. И ты мне нужен. И если ты думаешь, что твои, — Даня запнулся из-за дрогнувшего голоса, пришлось втянуть побольше воздуха и успокоиться, потому что внутри что-то стремилось сломать к черту ребра, — твои чувства никому не нужны, то ты ошибаешься. Они нужны мне. Потому что… Блядь, потому что я люблю тебя, придурок. Ты. Нужен. Мне. Тонкие пальцы еще сильнее — отчаяннее — вцепились в плечи, а спина под его руками мелко дрожала. Миша покачал головой, сильнее утыкаясь куда-то в шею Дани и судорожно выдыхая, запуская волну мурашек. От такой близости все вокруг размывалось, терялось в мутных пятнах и ощущениях. Даня с трудом осознавал, где он сейчас и что происходит, внутри все подрагивало от слишком невозможной реальности происходящего. — Мне страшно, Дань, — хрипло раздалось снизу, и Даня утешающе погладил Мишу по спине. — Я не… это слишком сильно, это слишком больно. Какого хера так больно? Это как ломка, словно мне нужно постоянно быть рядом с тобой, иначе — тяжело, иначе — больно. Это так хуево, Дань. — Я знаю, — Даня закрыл глаза и зарылся носом в Мишины волосы. — Но я рядом. — Не отпускай меня, пожалуйста, — Миша прижался сильнее, словно пытаясь стать одним целым с Даней. — Я боюсь падать. — Не отпущу. Очередной порыв ветра юрко пробежался по ветвям деревьев, которые тут же что-то яростно зашептали, фонари все так же облачали округу в призрачные тона, пуская всюду хаотичные тени, а где-то появлялись первые проблески теплых пятен на небе — зарождался рассвет. Даня чуть отстранился от Миши и посмотрел на него, не выпуская из рук. — Пойдем домой? Миша поднял уставший, но все же с кромкой надежды, точно рассвет, взгляд на него и кивнул. — Да. Домой.
