Трус не играет в хоккей

Валера просыпается с ощущением, что вся его привычная жизнь вот-вот кончится. Он уже начал привыкать встречать так каждое утро. Весь февраль, открывая глаза, он первым делом спрашивает себя: может быть, этот день — последний? И всё равно для него неожиданность, когда Кулагин после плановой игры со «Спартаком» говорит ему: — Завтра дуй в аэропорт с вещами к двенадцати часам, полетишь в Чебаркуль. Приписное и билет на месте получишь. Харламов только кивает: он знал, к чему всё идёт, и теперь у него нет сил что-то чувствовать по этому поводу. Чебаркуль — не самый плохой вариант. Мало кому выпадает служить в родном городе, уважил его тренерский состав ЦСКА. Не суть важно, что о тамошней хоккейной команде даже в Чебаркуле не каждый слышал. — До свидания, Борис Павлович, — говорит он на прощание. И слышит в ответ: — Береги себя. В сумку он складывает только необходимое. Хотя вещей у него не то чтобы много: летом он в очередной раз вырос, поэтому, кроме формы, там только и есть, что пара свитеров, пара брюк и несколько рубашек. Книги он оставляет на полке нетронутыми. Так же, как оставляет Анатолию Владимировичу объяснять семье, почему Валера уехал насовсем. В аэропорту он покупает себе эскимо и ест его на морозе до тех пор, пока не начинают ныть зубы. Ближе к двенадцати на автобусе приезжают ребята из ЦСКА, а следом за ними — и Тарасов. Харламов вдруг вспоминает, что, кажется, именно сегодня сборная летит в Японию. Они обступают Валеру, высокие, радостные, наперебой треплют его и хлопают по спине. — А ты когда к нам? — Не знаю, — улыбается он. — Так ты, что же, с нами в Японию не летишь? А чего тогда тут с клюшкой делаешь? Хочешь, мы тебя багажом провезём? — сыплются со всех сторон шутливые вопросы. — Вы в Японию, а я домой, в Чебаркуль. Долг Родине отдавать. Лицо, кажется, замёрзло в дурацкой улыбке, и попытайся он перестать скалиться, пойдёт трещинами и осыплется, как глиняная маска. Тарасов подходит, собранный и совершенно чужой, и пусть Валера не чувствует ни вины, ни злости, ему очень сложно взглянуть тренеру в глаза, когда тот молча протягивает ему билеты. — Но здесь два, — глупо замечает Валера. — Конечно, а как ещё прикажешь Гуськову добираться? Он, может, и Гусь, но крылья у него пока не выросли. Харламов оборачивается, чтобы увидеть спешащего к ним, красного от мороза Сашку, и, чувствуя, как от благодарности сжимается горло, шепчет: — Спасибо, Анатолий Владимирович, — и уже для всех громко добавляет: — Удачи, ребят! Команда отбывает на регистрацию. Валера смотрит им в спины, за которыми уже невозможно различить фигуру Тарасова, и безуспешно пытается проглотить застрявший в горле колючий комок. А Гусь взволнованно мнётся рядом, поглядывая на билеты. В самолёте Валера сразу же отворачивается к иллюминатору, часто моргая, чтобы избавиться от непонятной мути перед глазами. Сашка разговорами не достаёт и довольно быстро вырубается, неудобно выгнув длинную шею. *** — Зато мама счастлива, — не единожды думает Харламов в последующие дни. Он думает так, пока идёт в темноте по серому снегу на стадион, дорогой, которой ходил всё детство. Пока смотрит в окно раздевалки на чадящие трубы завода, где всю его жизнь проработали мать с отцом. Пока пытается отдышаться после того, как капитан «Звезды» Орлов небрежно бьёт ему под дых. Валера умудряется сцепиться с ним в первый же день. Ребята не вмешиваются. С одной стороны, это и понятно: слишком уж здешний тренер, Владимир Филиппович, разливается про них с Гусем, кому такое понравится. А с другой — историю Харламова как земляка в «Звезде» знает каждый. И, наверное, многие в глубине души согласны со Стасом. Валера был выскочкой, а теперь вернулся на положенное место. И вести себя должен соответствующе. Не зарываться, сушить матчи, пить со всеми на следующий день после игры и радоваться отсутствию тренировки. В ресторане Валере неуютно. Он добирается туда, когда команда уже изрядно под градусом. Гусь пододвигает ему штрафную, а на локте тут же виснет густо накрашенная блондинка со знакомой песней: «Твоя клюшка такая большая». Харламов с трудом избавляется от неё, приходится даже пересесть за другой стол. От водки на голодный желудок его слегка ведёт, поэтому он приветственно кивает Орлову, сидящему напротив, и налегает на кисловатый салат, пытаясь сбить опьянение. — Повело? — с сочувствием спрашивает тот. — Не завтракал, думал, тренировка будет. — Ну, у нас тут всё не так… фанатично, — Орлов, начинающий казаться почти нормальным, подвигает ему рюмку. — Вот держи, коньяк хороший, как с водки не развезёт. — Спасибо, — Валера чокается с ним и выпивает залпом. — А чего ты от девушки сбежал? Не понравилась? — Да я как-то не по этому делу. Я хоккей люблю, — отвечает он легкомысленно и поглаживает клюшку, не переставая увлечённо жевать. Стас понятливо кивает и наливает ему ещё. Следующая вещь, которую осознаёт Валера, — это то, что он дома и лежит на своей кровати. Из зала доносятся звуки телевизора и голоса переговаривающихся отца и дяди. Он поднимается и плетётся на кухню попить воды. Конечно же, стоит ему только зайти, он натыкается на осуждающий взгляд матери. — Валера, этому ты в Москве научился? — спрашивает она требовательно. — Тебя ваш капитан едва ли не на себе принёс. Значит, Стас притащил его домой и сдал с рук на руки родителям. Между третьей рюмкой и этим событием — провал. Он молчит, зная: маме нужно выговориться, чтобы успокоиться. Наверняка отец потом скажет, мол, для парня его возраста это нормально, как-никак домой вернулся, и его дружно простят. Рука Валеры так и замирает над чайником, потому что в памяти начинает всплывать смутное. Вот они, пошатываясь, тащатся с Орловым по уже темнеющему скверу около вокзала. Харламов пытается вспомнить, где сейчас живёт, но в памяти почему-то упорно крутится московский адрес Тарасова, что Валеру ужасно злит. Ноги его разъезжаются на утрамбованном снегу, и он почти виснет на плече у более рослого Стаса. — Ну, расскажи, трахал тебя Тарасов? — вдруг заплетающимся языком спрашивает тот. — Он, говорят, большой умелец по этой части. — Что бы я тогда тут забыл, — огрызается Валера. — Ему неинтересно. А потом запоздало удивляется: — Неужели и сюда слухи дошли? Руки трясутся так, что приходится отставить в сторону по-прежнему пустую кружку. Следом начинает колотить всего целиком: плевать, что в команде будут думать Валере, если Орлов раззвонит вчерашний разговор. Но вот его слова о Тарасове… Рванув вон из кухни, он едва не сшибает в дверях Татьянку, которая поправляет бигуди и осуждающе шипит вслед: — Вот же бешеный. Тренировка в этот день начинается поздно. Ребята, вяло переговариваясь, натягивают форму. В стылом воздухе раздевалки пахнет перегаром. Валера исподволь оглядывает всех: похоже, Орлов ещё ничего не успел растрепать. Когда на скамейку рядом плюхается опоздавший Гусь, Харламов наконец отыскивает глазами Стаса. Тот вполне бодро перекидывается фразами со своим рябым дружком, надевая через голову щитки. — Валер, я всё. Пошли? — Сашка пихает его в бок, сначала чтобы привлечь внимание, потом ещё раз, просто стараясь попасть побольнее. Они едва не в обнимку вываливаются в коридор, потому что Гусь пытается увернуться, а Харламов хочет дать сдачи по всем правилам. Через месяц Валера устаёт опасаться, что об их разговоре с Орловым станет известно кому-то ещё. Устаёт прислушиваться в раздевалке или пытаться истолковать любой обращённый на себя взгляд. Уже через месяц Валере становится понятно: пьют здесь по любому поводу. Победа ли поражение, пятница ли суббота. И чтобы держаться наравне со всеми, нужно иметь или железное здоровье, или желание спиться не в пятилетку, а за три года. Выпить Валера никогда не отказывается, но употребляет в меру, зная свою норму. Тот же Гусь быстро начал сливаться под разными предлогами: то у него звонок в Москву заказан, то на почту за посылкой надо идти. Харламов хорошо его понимает. Для Сашки Чебаркуль — перевалочный пункт, отслужит и станет пробиваться в крупные команды. Так никому ничего и не сказавший Орлов смотрит на вчерашних новичков благосклонно и почти не наезжает за забитые сверх плана голы. Голов этих, к слову, не так чтобы много. Мама больше не кажется довольной. Она молча уходит гладить, когда он возвращается снова под градусом, будто это нехитрое действие её успокаивает. Отец, видимо, тоже что-то понял, но расспрашивать не пытается. Только после очередного «сухого» матча говорит за ужином: — Ты делай что хочешь, но не спейся, очень тебя прошу. Валера проводит дни как в тумане. По привычке ходит на ранние пробежки, взбирается на трубы ТЭЦ, совсем как в детстве, и смотрит оттуда на кажущиеся игрушечными с такой высоты дома и на серые дороги, уходящие к едва светлеющей тусклой полосе горизонта. Наверное, он должен бы многое обдумать за эти дни, что-то решить, с чем-то смириться, но он только загоняет себя физически. Не потому что хочет добиться каких-то небывалых результатов, а по инерции, до тех пор, пока не начинает валиться с ног и в голове не остаётся ничего, кроме желания просто поспать или поесть. Он едва ли представляет, как выглядит такое его поведение со стороны, на этой почве они даже вдрызг ругаются с Гусем впервые за всю их долгую дружбу. Сашка хочет знать, что случилось. И впрямь, он очень долго терпел, прежде чем начать расспрашивать друга о причинах ссылки в Чебаркуль. Харламов просто не может открыть рот и сказать правду, челюсти будто намертво склеило. Да и как бы она прозвучала? Вообразил не весть что и к Тарасову полез с признаниями? Такое даже про себя произнести стыдно. А если глубже копать, то не вообразил? На самом деле хотел, рвался к такому вот? — Да пошёл ты! — рявкает под конец выведенный из себя Валериным молчанием Гусь и сваливает, не дожидаясь реакции. Харламов же возвращается в уже пустеющую раздевалку и какое-то время просто сидит, бессмысленно пробуя пальцами лезвия устроенных на коленях коньков. — Ребят, сегодня гуляем? — спрашивает он в пространство чуть погодя. — Если повод есть, отчего бы не погулять, — мгновенно отзывается Стас с кривой улыбкой. — А повод можно найти всегда, — добавляет его зам, Игорь, которого Валера иначе как адъютантом давно уже не зовёт. В этот раз прошедший вечер Валера запоминает с кристальной чёткостью. После второй бутылки он звонит к Гусю на проходную и долго уламывает пойти завтра вместе на пробежку. Он обещает, что будет звонить столько раз, сколько потребуется, если тот не согласится. И Сашка, конечно, тут же соглашается, зная: с Харламова станется действительно терроризировать его звонками. Когда Стас уже привычно пытается отволочь его почти бессознательное тело к родителям, Валера вдруг возражает: — Мне нельзя в таком виде домой. Я обещал, что не сопьюсь. — Ну, до того чтобы спиться, тебе ещё далеко, — столь же рассудительно и путано отвечает Орлов. Некоторое время они молча топчутся посреди дороги, покачиваясь, потому что самостоятельно Харламов стоять не в силах. Потом он закидывает руку на плечо к Стасу, отчего тому приходится согнуться, и говорит: — К тебе пойдём. Всё равно один живёшь. Квартира у Орлова однокомнатная, на последнем этаже пятиэтажки, в подъезде сломан лифт и слабо пахнет кошками. Они как попало разуваются в тесной прихожей, и Валера валится на продавленный диван. Стас чем-то шумит на кухне, хлопают дверцы, звякает стекло. Под эти уютные звуки Харламов проваливается в дремоту. Будит его ощущение рук на бёдрах. Чуть приоткрыв глаза, в свете, падающем из коридора, он видит всклокоченного Орлова, который расстёгивает ему ремень. И спрашивает заплетающимся языком: — Ты ещё накатил? Тот как бы между делом, продолжая тянуть с него брюки, сообщает: — Я тебе отсосу. — Ты тогда штаны куда-нибудь повесь, а то помнутся, — Валера закрывает глаза, устраиваясь поудобнее, и даже пытается повернуться на бок, в излюбленную для сна позу, но нечто возвращает его в прежнее положение. Прохлада, а потом тепло и давление вокруг члена вполне реальны и осязаемы. Валера снова разлепляет тяжёлые веки и против воли приподнимается на локтях. Об этом, как о постыдном и грязном, говорилось чаще всего шёпотом. Об этом нельзя было просить даже не слишком приличную девушку. Это делали, по всеобщему мнению, только проститутки. И это не вызывает у Харламова ни отвращения, ни восторга. Куда интереснее наблюдать, с каким брезгливым почти выражением Орлов ему сосёт. Удовольствие накатывает неожиданно и сильно — Валеру выгибает до хруста в суставах, до тонкого комариного звона в ушах. — Поцелуешь, — равнодушно не спрашивает даже, а говорит он, отдышавшись. И когда Стас вместо ответа грубо целует его с языком, Валере всё равно, проглотил тот или выплюнул. Валера просыпается в пять утра и чувствует себя до странности выспавшимся и отдохнувшим. Он спихивает тяжёлую руку со своего живота и первым делом видит брюки, аккуратно висящие на двери в комнату. Включив свет в прихожей, он осматривает рубашку на предмет подозрительных пятен. Рубашка, конечно, мятая, но чистая. Пока он прыгает на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину, просыпается Орлов. — Ты куда подорвался? — спрашивает он, неспешно садясь. — Так на пробежку же с Сашкой. Надо ещё домой успеть, переодеться. — Ты же ему вчера абсолютно бухой звонил, догадается уж, что не нужно тебя ждать. — Бухой, не бухой, пробежка — святое. Гусь меня убьёт, если не приду. — Ну, как знаешь, — Стас звучно скребёт щетину на подбородке. Харламов, одевшись, подхватывает с пола сумку с формой и вместо прощания говорит: — Я, кажется, не помог тебе вчера? В следующий раз — обязательно. Захлопнув за собой дверь подъезда, он поглубже засовывает руки в карманы и спешит в сторону дома. Наверное, когда-нибудь придёт чувство вины или осознание неправильности сделанного, но пока он ощущает только равнодушие. Не так давно он мечтал разделить первый по-настоящему интимный момент и первое своё настоящее удовольствие с кем-то по-настоящему важным. С тем, кого не решался даже мысленно низвести до своего уровня, ведь невозможно, немыслимо было вообразить, что не оттолкнёт, не выгонит, позволит быть рядом. Как вышло в итоге, даже вспомнить смешно. Уже ожидая Сашку возле его корпуса, он вдруг думает: почему бы не разрешить себе время от времени получать удовольствие с несклонным болтать Стасом. Постоянно оглядываться на других и думать о последствиях — не в его характере. До встречи с Тарасовым он не давал себе труда даже задумываться о таких вещах, просто делал, что хотел и что считал правильным. Он был ребёнком. Теперь Валере больше не хочется быть лучше и не нужно быть чище, личные качества и моральный облик больше его не заботят. Угрюмый Гусь, недовольно выглянувший наружу, действительно удивлён не столько бодрым видом друга, сколько вообще его присутствием на утоптанном пятачке перед общежитием. Когда они висят, держась руками за трос на невообразимой высоте между двух труб, Валера смотрит вниз на грузовики, которые кажутся размером с те, что он в детстве любил возить за собой на верёвочке, вдруг понимает: он не хочет быть здесь. Даже иначе: он готов почти на всё, чтобы быть где угодно, но не здесь. После этого случая по молчаливому соглашению Саша больше не поднимает тему ЦСКА, и Валера ему за это благодарен. Что касается Орлова, спустя неделю молчаливого игнорирования он зажимает Харламова в странно опустевшей после тренировки душевой, похоже, намереваясь торопливо ему отдрочить. Но сегодня Валера не пьян, он прижимается к Стасу всем телом и прикасается в ответ. — Соскучился? Реакция мгновенная и ожидаемая: не успевшего сделать ничего серьёзного Валеру Орлов отталкивает от себя с такой силой, что тот до крови ссаживает себе плечо о кафельную стену. Он смотрит на нервно поправляющего влажную одежду Стаса и, неторопливо намыливая живот, интересуется: — Ты чего дёргаешься? Наверняка Игоря за дверью оставил, никто не зайдёт. Орлов бешено зыркает на него и сжимает кулаки. Чтобы не услышать о себе какую-нибудь херню, Харламов продолжает: — Ну хочешь, я к тебе домой приду? Всяко спокойнее будет. То, чем они занимаются со Стасом наедине, никак не влияет на его отношение к Валере как капитана. За неожиданный выигрыш вместо проигрыша Орлов бьёт его с оттягом и на редкость профессионально, без синяков. Тем же вечером, когда они потные лежат на Орловском диване, тот неожиданно говорит: — Ты не думай, мне тебя бить не нравится. Я не из ненависти это делаю. — Я понял, просто без инсценировки драки или изнасилования у тебя не встаёт, — насмешливо соглашается Валера. За что получает в зубы и с хохотом валится на пол. — Я просто защищаю то, что очень долго строил, а ты пытаешься разрушить. Людям очень не нравится, когда кто-то хочет испортить их привычную стабильную жизнь, Харламов. И большинство из них будут драться, чтобы этого не допустить. Ты поймёшь когда-нибудь. Валера укладывается обратно, облизывает треснувшую губу и вдруг некстати вспоминает Тарасова. Время идёт к весне, а они с Орловым так и не заходят дальше рук и поцелуев. Стас маниакально бдителен и перед любым, пусть и самым простым медосмотром неделю шарахается от Валеры как от чумного. Сам Харламов сомневается, что медики смогли бы определить, будь у них даже всё по-взрослому, но до времени не настаивает. Оказавшись на знакомом диване не второй и даже не третий раз, чувствуя торчащие пружины, впивающиеся в одни и те же места, Валера уже довольно чётко осознаёт свои желания. Потребность в чём-то более серьёзном, интимном. Рукоблудие и поцелуи — конечно, неплохо, но недостаточно. Поэтому, когда движения Стаса вдоль его тела становятся всё более резкими, а рука, сжимающая вместе оба члена, начинает дрожать, он вцепляется в его покрытое испариной плечо и шепчет, чего и как ему хочется. Его просьба отдаёт блатной феней, но он просто не знает, как сказать иначе. Об этом самом, происходящем между двумя мужчинами, он слышал разве что грубую лагерную матерщину, которую парни в интернате, красуясь осведомлённостью, выдавали друг другу, пока курили возле заднего крыльца. Валера ожидает чего угодно, вплоть до драки, но Орлов только отстраняется и, тяжело дышащий, раскрасневшийся, садится рядом. У него непонимающий плывущий взгляд, и Харламов повторяет: — Давай. Я чистый. Он переворачивается на живот и некоторое время ёрзает: возбуждение мешает устроиться с удобством, потом замирает, чуть разведя бёдра. Тишина за спиной уже начинает беспокоить, когда он чувствует руки Стаса на пояснице. Они скользят ниже, поглаживают и сжимают, мнут, пожалуй, впервые так откровенно. Это не похоже ни на что испытанное прежде, но вместо неуверенности Валера чувствует один только дурной азарт. Тот же, на котором забивает голы. Плевок между разведённых, почти болезненно растянутых ягодиц унизителен и вместе с тем желанен до темноты в глазах. Слюна холоднее разгорячённой кожи, поэтому влажные пальцы, скользящие сверху вниз, ощущаются особенно остро. Орлов его едва касается, проводит легко и без нажима. Он удивительно деликатен, и Валера, ожидавший грубости и натиска, немного теряется. Он бросает взгляд за плечо, неудобно выворачивая шею, и боль в ней заставляет его пропустить момент проникновения. Даже один палец, судя по костяшкам, прижимающимся к промежности, кажется слишком шершавым, его движения причиняют скорее неудобство. Стас добавляет слюны, он завороженно глядит вниз на свои руки, Харламов отворачивается и, прикрыв глаза, начинает прислушиваться к себе. Ритм ли не тот, или ощущение от уже двух пальцев слишком болезненное, но кончает он в итоге довольно блёкло и скорее от мысли, что он наконец всё-таки это делает, чем от реального удовольствия. И когда Орлов, навалившись на него со спины, вместо главного просовывает свой член между его мокрых от слюны бёдер, Валера чувствует смутное облегчение. Хотя бы потому что за это сажают. А речи о большой любви, ради которой жертвуют собой, не идёт ни с какой стороны. Стас — единственный, кому он рассказывает правду. Тем вечером они для разнообразия сидят на его маленькой кухне. Валера слепо пялится в тёмное окно и короткими фразами вымучивает из себя банальную в общем-то историю. — Я когда его впервые увидел, показалось, будто музыка в голове заиграла. Ничего не слышал и не видел, кроме. — Как в кино, что ли? — фыркает Стас. — Между ног у тебя заиграло, признайся. — Ну, глупо отрицать очевидное, — криво усмехается в ответ Харламов. — Мне ж шестнадцать было. Теперь наконец-то удаётся выплеснуть всё своё недоумение и обиду. Он начинает говорить, захлёбываясь, Стас внимательно его слушает, изредка кивая. А стоит Валере иссякнуть, спокойно и едко говорит: — Где бы он тебя натягивал, если жена за стеной? Или ты готов был нагибаться по команде в свободный час между тренировок, как и когда придётся? Сильно отличается от того, что ты себе вообразил, да? Ты же нихуя не боишься, у тебя инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. А на него вся страна смотрит. И на сборную смотрит. Это в Чебаркуле ты, Харламов, можешь хоть с капитаном команды шоркаться, и никому даже через пять лет в голову не придёт, какого хера ты у меня ночевать остаёшься. В Москве так бы не вышло. А ты говоришь, много не просил. Всего-то просрать свою жизнь и карьеру. Потому я и держусь за своё место. Тут всем плевать, чем ты занимаешься, пока команда в середине турнирной таблицы. Валера молчит. Он мог бы сказать, что не боится. Не хочет всю жизнь бояться. Жить так, как требуется, и делать то, что ждут. Завтра самолёт, на котором они летят на матч, разобьётся или с автобусом в дороге случится авария. А он, получится, всё время потратил в пустых попытках соответствовать и быть тем, кем не является. Что дальше? Жениться, потому что все женятся? А потом смотреть этой не чужой уже в общем-то женщине в глаза и каждый день тихо себя ненавидеть? Или не жениться и прожить бобылём, опять же презирая себя за неправильные желания? У него перед глазами оба варианта. А ведь есть ещё и хоккей. И он, наверное, даже важнее моральных страданий отдельно взятого Харламова. Валера смотрит на Орлова и вдруг задаётся вопросом: а сколько ему лет? Они не ровесники, у Стаса уже глубокие залысины и резкие тени под глазами, как бы он ни высыпался. Не слишком-то ощутимая при общении разница в почти десять лет, для хоккея фатальна. Харламов не хочет закончить так же. Он теперь чётко видит: у него только два пути. Либо остаться здесь, пробиваться наверх в командной иерархии, за пару лет он вполне дорастёт до капитана. Так же, как Стас, сушить матчи и, может быть, в перспективе найти кого-нибудь столь же сговорчивого, как он сам сейчас. Либо же начать действительно играть. Сделать так, чтобы команду заметили, чтобы его выделили, и выбиться, если не в ЦСКА, туда рваться дохлый номер, это он уяснил, так в «Спартак» или в «Крылья». Оттуда в любом случае ближе к сборной, чем из «Звезды». — Послушай, Стас, — говорит он. — Я больше не стану сливать игры. — Ты же понимаешь, что я с тобой сделаю, если не станешь, — вполне ласково отвечает тот. — Ты нас душишь. Не только меня, ещё ребят. Мы нормально играть хотим! Я не прошу тебя рвать жилы, но нам-то позволь подняться. Потом сушись тут хоть до самой пенсии, дело твоё. А я, я не хочу здесь застрять. Не хочу проснуться однажды в тридцатник и понять, что всё проебал. Орлов тяжело поднимается и нависает над Валерой. Медленно, даже как-то задумчиво наматывает его свитер на кулак у самой шеи. — Ребята, говоришь, тоже недовольны? Ну, если хотя бы половина команды тебя поддержит, так и быть, играйте, чёрт с вами. Он опускает руку, выпрямляется и с усмешкой добавляет: — Пошли, что ли, в комнату? Ты своего через койку добился, Харламов, так и знай. *** На Первенство Вооружённых Сил в Москве Харламов попадает, имея на счету тридцать четыре шайбы за сезон. У него целых тридцать четыре шайбы. И у него игра с ЦСКА. Он не смотрит по сторонам — сейчас важнее противники, лёд и исход игры — только громко, задорно выкрикивает: — Надерём Москву! Лишь оказавшись рядом со Стасом на скамейке в ожидании смены, он наконец позволяет себе найти глазами Тарасова. Тот, в по обыкновению накинутом на плечи пиджаке, кажется, совсем не изменился. Дома, в Чебаркуле, Валера пытался представить его постаревшим. Осознать, вбить себе в голову, что Тарасов старше, старше на целую жизнь. Вытравить это больное восхищение, взглянуть трезво и незамутнённо как на человека, годящегося в отцы. Дома верилось: сможет, разглядит настоящего, немолодого уже, не слишком здорового. Сейчас, жадно уставившись, Харламов ловит каждое движение не только рук, глаз, широко распахнутых, совершенно чёрных с такого расстояния губ, скривлённых в недовольной гримасе. В груди не то что ёкает, монотонно стучит, и приходится сделать несколько подчёркнуто медленных и глубоких вдохов. — Ты чего так задышал? — спрашивает Стас и, моментально проследив чужой взгляд, догадливо хмыкает. — Дыши-дыши, а то пятнами весь пошёл. Опять заиграло, небось? — Ой, заиграло, — сипло выдавливает Валера. — Лучше б у тебя на льду играло, Харламов. — Всё будет. И на льду тоже. Тебе ли не знать, — коротко, между выдохами, отвечает он. — Смена! — слышат они, и Стас, напоследок стиснув его колено, первым поднимается на ноги. Харламова словно выключает. Такое бывало с ним всего несколько раз во время тяжёлой болезни, что в детстве дала осложнения на сердце. У Валеры и сейчас, если подумать, проблемы с ним же. Он куда-то бежит, с кем-то борется и понимает, что проигрывает, проигрывает фатально, голова наполнена просто невероятным грохотом, и посреди всего этого безумия знакомый голос зовёт его: — Харламов, чего зеваешь? Вон туда! После игры Валера бросается вслед за Тарасовым. Ему наплевать, как это может выглядеть со стороны, он должен поймать Анатолия Владимировича на коротком отрезке от арены до раздевалки армейцев. Первым заговорив с ним, тот словно бы пробил некую стену, которая отгораживала их друг от друга, словно бы сказал: «Теперь можно». — Анатолий Владимирович! — окликает он Тарасова, почти не слыша себя за оглушительными ударами сердца. — Чебаркуль, — рассеяно и будто бы даже удивлённо тянет Тарасов. — Ничья, Анатолий Владимирович! Удивлены, признайтесь. Какая-то «Звезда» — и в ничью с ЦСКА. Я сам удивлён! Из какой задницы я, оказывается, команду могу вытащить. Ну, вам Альфер наверняка рассказывал. Тарасов, только что находившийся в хороших трёх метрах, вдруг оказывается совсем рядом. Валере кажется, он даже чувствует дыхание на своём лице. Он настолько дезориентирован этим, что не сразу разбирает слова: — Ты сначала капитана команды из своей задницы вытащи. Харламов со смехом подаётся в сторону. Фразы вылетают у него, похоже, минуя голову. — Вы же выкинули меня, как мусор. Какое вам теперь дело? — Ты забываешься, — Анатолий Владимирович говорит спокойно и равнодушно, но Харламов всё равно видит, как насторожено он осматривает коридор. — Может быть, перестанете меня наказывать? Я понял, чего вы боитесь, уяснил. Но сам я бояться не стану. Тарасов в ответ кривится, словно бы мгновенно потеряв всякий интерес к беседе, обходит его и без единого слова направляется прочь. — Знаете, я всё равно пробьюсь. В любой московский клуб — буду мозолить глаза на каждой игре, — договаривает Валера уже в по-военному прямую напряжённую спину. В раздевалке царит оживление. Владимир Филиппович благодарит всех сразу и по отдельности, захлёбываясь от восторга. — А Харламов перебирается в Москву. Его забирает Тарасов, — добавляет он предательски сорвавшимся голосом. Сразу становится будто на пару градусов холоднее. Смолкают шуточки и громкий смех. Ребята переглядываются — кто улыбается искренне, кто натянуто. Сам Харламов не изумлён и даже не обрадован, он не может заставить себя хотя бы улыбнуться. Да, потом он будет орать во всё горло, чуть не до пояса высунувшись в окно московского такси, но пока он только горит изнутри, будто хватил залпом полный стакан чистого спирта. Он смог, он добился! Не «Спартак», не «Крылья», нет, он будет играть в ЦСКА, с Тарасовым, это звучит так… правильно. — Всё правильно, — Стас небрежно хлопает его по спине, протискиваясь к душевой. Взгляд его безразлично скользит мимо, как смотрят на прохожих, с которыми случайно сталкиваются на улице. И Харламов, проводив глазами чуть сутулую спину, понимает — он больше не свой. Его вычеркнули и забудут через пару месяцев. Может быть, не лицо и имя, а незначительные детали, улавливаемые при близком знакомстве: манеру придерживать кружку с чаем за донышко, привычку сжимать в кулаке уголок одеяла. Наверное, так и должно быть: так ты мгновенно забываешь лицо попутчика, стоит только выйти из поезда, отбрасываешь невольную близость, к которой вынудило тесное пространство купе. Валера чувствует Сашкину руку на плече и понимает, что без друга он в Москву не поедет.