Красная метель

Ветер гонит струи на оконную раму, и холодные капли бьются и стекают потоком, заслоняя вид на площадь — в камине жарко потрескивают фамильные альбомы, письма, счета. Шестнадцатилетняя наследница фамильного состояния бьёт фарфоровую вазу, что вывезти уже не удастся, и задерживает взгляд на чёрно-белой, подкрашенной едва-едва, фотокарточке. Молодой человек, темноволосый, с тонкими закрученными усиками по последней моде, на фото в штатском ещё, улыбается гордо. Два месяца назад на его измотанном лице горела воспалённо-счастливая улыбка встречи. Последней. Jolie petite Catherine оглаживает пальцем шершавую поверхность фотографии — и улыбка любимого мужчины отправляется за лиф строгого дорожного платья. Горит июль — горит надежда. Она не спрашивает о цене — и водитель машины вопросов не задаёт. Короткое: «На вокзал», — звучит приговором прошлой жизни. В окно — прощание с городом — Катя ни разу не смотрит. Белый, с ажуром лёгкого кружева по краям — злая насмешка над глухим чёрным платьем и вдовьей вуалью, — платочек пропитан слезами. Водитель молчит. Молодая вдова знает страшно и ясно: молодой офицер, единственный, кто ещё оставался с ней в её жизни, не вернётся никогда. Горит фамильный особняк — возвращаться некуда, и мосты сожжены. Мадемуазель Филатова изучает долго безымянный палец без кольца. Помолвка ею разорвана, и привязанностей нет — но это не спасло его от смерти, а её от потери. Серый вокзал встречает шквалом июльской грозы и порывами холодного ветра. Катя проходит в вагон, и угрюмый контролёр пробивает трепещущий на ветру билет, не спросив, помочь ли девушке поднять чемодан. С волос стекает вода — на предложение принести ужин молодая вдова не отзывается, и официант закрывает дверь купе с невозмутимым видом, — и заливает столик. Отсыревшее постельное будит воспоминания об Ари; он спал в походе на отсыревшей кровати, на голой земле, на… Мысли перескакивают к вечеру у камина, когда Зинаида, старшая сестра Катрин, из театра вернувшаяся с головной болью ранее времени, отчитывала её за смех на коленях любимого и кошачьи ласкания к колючему подбородку — и слуга доложил, что для его сиятельства расстелена кровать в гостевой спальне. Молодая вдова просыпается одна в купе — ночной попутчик возвращается через пару минут, возвращая в реальный жестокий мир, и девушка под тонким одеялом — как легла, в дорожном неудобном сейчас платье — дрожит — подступает воспаление лёгких — и зажимает рот кулаком, чтобы в голос не выть. Слёз не осталось. Боль остро колет виски, а под рёбрами глухие удары сменяются пугающей тишиной — его нет, нет, нет, нет; ничего нет! их нет! — а она какого-то чёрта жива ещё, жива, а она рада должна быть жизни, а она умирать совсем не хочет — а к жизни равнодушна в неполные семнадцать перед расстрелянным на фронтах замужеством за любимым мужчиной и после расстрелянной пронизывающей сны и мысли красной метелью семьи. Солнечные лучи бледного парижского утра слепят глаза. Элегантно одетая, во всём чёрном, хрупкая тоненькая фигурка с лихорадочным румянцем на впалых — глубокие тени резко очерченных скул — щеках отвергает помощь и сама доносит до машины чемодан. На клочке бумаги, вырванном из блокнота, адрес. Водитель понимает без слов. Le jeune russe de la veuve расплачивается молча, поднимается по ступеням и отпирает ключом дверь купленного за три месяца до отголосков эха Ипатьевского дома особняка. Чемодан гулко поставлен на пол. Екатерина Филатова мертва — мадемуазель Катрин de la Russie бросает шляпку на стол и бережно просушивает фотокарточку, расстегнув пуговицы наглухо запершего прошлое платья. Воспалённые глаза не видят черт. Катя кашляет хрипло и пугается — черты лица Ари на фотокарточке чуть смазаны продирающимися под кожу и навсегда поселившимися в памяти ледяными каплями июльской переходящей в шкваловый ураган грозы в сером питерском небе.

1918, 28 июля