Красная метель

Подло, бессмысленно, мерзко. Холерные могилы оставались холерными могилами, лень рядовых оставалась ленью, солдаты братались и бросали оружие, мобилизация с одной и с другой стороны приносила равно мало плодов, и это подлое убийство, заставлявшее то зубы стискивать, то кулаки сжимать – всё, словом, соединялось в такой букет, что только зажать нос и сыграть в рулетку и оставалось. Один – два – три – четыре – пять – шесть. Выстрел давал осечку раз за разом. Один раз не повезло сидевшему напротив с белым как китель лицом Веселовскому, и красное – опошленный символ горячего сердца – запятнало честь мундира бессмысленной случайностью проигрыша. Пустой барабан. Снова пуля. Над головой противно покачивалась лампа. Скрежетал ветер. – Вашблагородье!.. – Оставь, Степан, – он оглянулся через плечо, – подай водки. Веселовского хоронили тут же, в земле, отношения к нему не имевшей; слова о Родине и о долге сливались неразличимыми комьями грязи, размытой дождём; жизнь закончилась – и вопреки всему, одна жизнь, а ему отчего-то не везло в рулетке – раз за разом выходила осечка. Потускнели воспоминания о балах. Снилось кладбище, над рекой, и зелёное поле, и в побуревшей кровью траве – холм и крест, и имя на кресте; а пуля всё доставалась иным; считала свежие кресты Россия, неся свой вечный крест – и он нёс крест, бессмысленную ношу, от которой никак не хотела его избавить фортуна. В углу на кое-как сооружённой походной кровати снова бессвязно звучало что-то в бреду. А, бред ли, белая горячка ли сиганувшего с обрыва Федота, одна всем дорога – и всё же, Максим Табер встал, провёл ладонью по светлым волосам с раздражением и приблизился к не приходившему в себя ещё человеку. По видимости, из своих, не носился бы с ним иначе этот злой комиссар, пытавшийся прикончить, когда не осталось пуль, ножом ближайшего к нему Кирилла, сулившего что-то своё, оставшееся не ясным, не запирал бы в подвале и не вытаскивал бы на допросы, как показал молоденький, в чью сторону комиссар стремился всё плюнуть – не долетело, – то ли красный, то ли приблудный – паренёк в невнятного цвета форме. Света, конечно, не было. На кой ляд качалась тут эта лампа, Табер сказать не мог. Ничего он вообще сказать не мог, пожалуй, больше об этой жизни. «Да помер бы ты уже!» – вдруг подумалось зло, и тут же странно стало злости кому-то, кроме проклятого барабана, будто, растратив, уже нельзя бы было собрать её снова. Человек бредил. Коптили свечи. Табер скривился, пожалел, что медицинский бросил из благородного порыва всё одно отжившую Родину защищать от германской нечисти, да кто ж тогда мог знать, и принялся сооружать компресс. Милосердней, может, было бы и пристрелить сразу, и самому, чтоб отмучались оба, но фортуна упорно отказывала в праве на смерть ему самому, а значит, отказывала и в праве распорядиться чужой жизнью без боевой безразличной надобности на то, а коли так, извольте, любезный. Табер изволил припомнить почерпнутые до побега на фронт сведения, перемотал где было надобно, однако видел, что заживать будет долго, могло начаться, если уже не обратилось в смертельное, заражение – а что с этим делать, решительно не знал, но в силу упрямства признаваться в незнании не собирался. Единственный полковой врач был убит ещё в начале их вы-отступления, и негласным решением товарищей он, Максим Табер, студент-недоучка двадцати от роду лет, подрастерявший жизненные идеалы и ориентиры, назначен был за обладанием хоть какими познаниями, врачом. Человек всё бредил, не унимаясь, противно скрипел голос, пропадая. Из речи следовало: не трогать ружьё, прекрасной огранки бриллиант под стать, глаза, опять чьи-то глаза, руки, и какой-то Дмитрий Сергеевич, и ещё Catherine – словом, ничего, что бы давало о личности человека хоть сколько-то понимания остаткам полка. Офицером он, несомненно, был, а что с того толку. Максим Табер решительно не понимал, что толку им было бы и с личности, но так уж повелось, что надо же было как-то кого-то звать и как-то к кому-то обращаться. Степан неодобрительно поднёс водки. Табер выпил залпом, не морщась, удивился снова – тому, как увязался же вот за ним, из гошпиталя, после первого ранения в первом бою, и не отходил, этот угловатый неясного происхождения тип, да так и остался в то ли денщиках, то ли лакеях, как уж вышло, по своей воле. Повязка держалась, перестав напитываться кровью от беспокойного ворочания. Состригать волосы человеку никто из них не решился, и они растрёпывались по тряпью, путались, как змеи Горгоны. Жалости не было. Брезгливости тоже. Порой была злость, сходившая на нет, порой – тупое ожидание, порой просыпалось, впрочем, что-то, похожее на любопытство, и порой, на удивление, гораздо чаще, чем ожидал от себя в сложившихся обстоятельствах Табер, звучало упрямо в голове: раз ты мне достался, поживёшь ещё, зря я тут, что ли. Как будто встал бы вот этот на ноги – и был бы Табер от обязательств свободен, раскланялся бы, наконец, с жизнью, и пуля нашла бы верное место.