Красная метель

Тьма накрыла город; холодный воздух последних летних ночей укутывал воспалением лёгких сильнее истлевавших воспоминаний; взгляд потускневшей синевы запавших глаз метался от тени к тени, беспокойно выискивая в обманчивых призраках полусна образы её давно и безвозвратно покинувших; жар не отступал, перерастая в агонию, жаркий бред – и Катрин Филатов не желала вырываться из жара. По стене слева склонялась к ней мать, как совсем в детстве, длинной тенью-рукой укрывала и собиралась уходить к себе в спальню, а Катя, маленькая девочка Катя, нарочно сбрасывала одеяло и звала: «Мама!..». Холодный воздух последних летних ночей накатывал беспощадно, укрывал душившим крик одеялом, и не было ничего в накрывавшей город, вползавшей в окна, сырой, вязкой тьме. Натопленный жарко камин едва прогревал успевшие промёрзнуть стены. Шаги – глухим шелестом подолов – неживые, как неживая память о выстрелах и штыках, стираемая память о том, что невозможно забыть. Особняк полон был призраков; отец устроил всё сам, но они грезили, как новым летом – нового лета не будет боле, как не будет ни-че-го в её жизни. Дни вязкие, зыбкие, тянулись как тянется промокший песок в песочных часах, забивая саму возможность для времени уходить. Память металась от материнских рук к смеху сестры, от отцовского гордого взгляда на первом балу к первым ласковым поцелуям кончиков пальцев не отходившего от неё князя; память билась, стучала, кричала, звала, и Катя, маленькая Катя с синими-синими – озёрами, он звал бездонными озёрами, синевой первых майских ночей над горами, где она не была, – глазами кричала и звала, сбивая одеяло; память резалась об осколки, разделявшие утекавшее нещадно в своей вязкости, утекавшее несмотря ни на что время и время безжизненное теперь, время пустое, время безнадёжно обращённое спиною к будущему, обращённое в прошлое всем существом. Я еще не умерла, но действительно, почти все время в таком состоянии, что с меня можно было бы писать «nature morte». Жар памяти горел сильнее жара камина. – Екатерина Валерьевна, ну нельзя же так, право слово! Милая нянечка, отчего же нельзя, чего нельзя – конфет до завтрака воровать из серванта, на цыпочки встав на придвинутом не без скрежета, что тебя разбудил, табурете? выбегать в сад, едва прошла гроза, спускаться с аллей, напиваться свежестью, купаться каплями с разбитых бегом сиреней? на шею бросаться papa, вернувшемуся из поездки к тёте Полин с новыми книгами, загоревшему, любимому-любимому papa? пробираться к mama, когда страшно становится безлунной ночью от страшных историй, шёпотом-шёпотом рассказанных под одеялом? Нельзя – поцелуев по пальцам, перечитываемого письма, шёпота на цыпочках в гостиной? Нельзя – переводить стрелки часов, смеяться вместе, обещать-обещать-обещать? Нельзя – склоняться близко-близко, щекой к щеке, над принесённой «Practical Physics»? Нельзя – на коленях, целовать-целовать-целовать? Нельзя –   нельзя вернуть ничего, что было. Одеяло удушающе жарко.