Князь Пепельный

Меня зовут Анджель-Адриан-Мария де ла Кениза. Это имя я получил от того, что родился в Пепельную среду. Печальным было начало моей бренной жизни. Моя мать, родив меня, умерла. Они с отцом любили друг друга — во всяком случае, он часто мне говорил о своей любви к ней. Но сути дела это не меняло. Я родился вне брака, у незамужней девушки от давно женатого мужчины. Будь моим отцом кто-то другой, не князь и маршал, вся моя жизнь тихо и мирно протекла бы за стенами монастыря, куда обычно прячут от людских глаз плоды греховных страстей. Но Судьба распорядилась иначе. Мой отец, дон Саньтьяго, был давно и прочно женат на представительнице одного из старейших дворянских родов — она принесла ему двух прелестных дочурок. Но лекари объявили её бесплодной, а отцу так хотелось сына; так что во многом мой пол был моим везением. По законам нашей страны дать мне свою фамилию отец не мог. Вот и крестили меня де ла Кенизой, и частенько я слышал в свой адрес издевательское «Пепельный князь» — от старого выражения, означающего ребёнка, найденного среди мусора. При жизни отца я ни в чём не знал нужды и воспитывался как подобает юному гранду. Хотя сам понимал, что это мне не нужно — я не удостоюсь ни придворной службы, ни офицерской должности, и даже в высшее духовенство мне путь заказан. Моя проклятая незаконнорожденность делала меня словно стоящим вне общества. «Где твоя справедливость, Господи, — частенько с тоской думал я. — Ведь я так же умён, красив, отважен и ловок, как остальные мои ровесники-дворяне. Я чувствую, что рождён для великой участи. И лишь законы человеческие, не Божеские, стоят на моём пути». Роптать на судьбу — грех, но, видимо, рождённым во грехе чистота помыслов не свойственна. Отец мой умер, когда мне было пятнадцать. И тут бы обернуться всему, как в романе: чтобы ушел я из дома с одной лишь шпагой навстречу приключениям, но нет. Да, владения и титул князей ла Десквилдада остались за его женой и её дочерьми. Я же был назначен пожизненным распорядителем всего имущества. «Пойми, — говорил мне отец перед смертью, — ты… единственный сын, которого подарил мне Господь. Мой род угаснет… Но пускай хотя бы они найдут себе мужей, а не уйдут в монастырь после того, как церковь выманит у них всё моё состояние!» И конечно, я не мог не уважить предсмертную просьбу отца. Я остался в Кастл-Десквилдада. Я по-прежнему не расставался со шпагой и гарцевал по окрестностям. Пусть мне никогда это не пригодится, пусть! Я не мог противиться своим склонностям. Мне пришлось учиться вникать в денежные дела. Владения отца были разбросаны по всей стране и все управители писали мне. Пока вдова и её дочери коротали время в молитвах и вышивании, я сидел в отцовском кабинете, сводил счета и пытался поймать на воровстве незнакомых мне людей. К трапезе я выходил вместе со всеми и частенько выслушивал шутки о том, что вместо родовой печати мне нужно рисовать на письмах пепельный крест. Так в детстве развлекались девочки, если им удавалось найти мои письменные принадлежности. Тогда это задевало мою гордость. Я был одинок. Общения со сверстниками-дворянами я был лишен. Каждый захудалый идальго, у которого шпага приржавела к ножнам, считал своим долгом посмотреть свысока на меня, сына гранда. Незнатная молодёжь меня не привлекала: для них я был слишком горд и образован. Единственным моим близким другом была моя крёстная мать, донья Эсперанца-Мария дел Сокорро. Она была воистину удивительной женщиной: умной, целеустремлённой и, пожалуй, одной из нескольких действительно грамотных женщин наших дней. Она часто приезжала ко мне, шокируя окружающих манерой ездить верхом и резкими суждениями. Мы вели длинные беседы; из столицы она привозила мне сплетни и литературные новинки — богословские трактаты, записки о путешествиях, а позднее — политические памфлеты. Вот так я и жил — замкнуто и размеренно внешне и сжигаемый жаждой авантюризма изнутри. Не удивительно, что к восемнадцати годам я оказался в числе группы заговорщиков. Старый король умер, когда я был ещё ребёнком. Сейчас страной правила вдовствующая королева-мать, а точнее — её духовник и брат короля, мужчина весьма самонадеянный. Уже два года ходили слухи о том, что эти двое смиренно испрашивают у Святой Церкви разрешение на брак и, кажется, вот-вот его получат. Всё бы так, но когда сочетаются браком особы королевской крови, в виду имеется только одно — рождение наследника. А у нас уже был наследник — молодой принц Фердинанд, который вот-вот должен был стать совершеннолетним и принять всю полноту власти над страной. Я ему сочувствовал, если честно. Отлично знаю, что это такое — в столь молодом возрасте получить ответственность и не иметь права ошибиться. Но меня, по крайней мере, не пытаются убить. Слухи о том, что королева, которая находит себя слишком молодой для монастыря (она приходится мачехой Фердинанду, причём не первой: покойный король обожал политические браки), мечтает стать настоящей королевой-матерью и для этого готова расправиться с уже имеющимся наследником, стали появляться в последние полгода. Тогда-то и возникла группа заговорщиков, которые именовали себя «Партией принца». Они были малочисленны. Всем казалось, что у Фердинанда нет шансов, и никто не хотел быть на стороне проигравшего. Но мой отец служил покойному королю верой и правдой, а к «Партии принца» принадлежала моя крёстная. И я не думал ни секунды. Хотя, казалось бы, что мог предложить принцу я? Я даже не дворянин. «Жди своего часа, — говорила мне Эсперанца, — наступит миг, когда твой ум и шпага себя проявят, и тогда не будет иметь значение, что твои родители не стояли перед алтарём». И я верил и надеялся. И час настал. Мы уже три дня жили в городе в родовом отеле Десквилдада. Начался «сезон», Пилар и Консуэло решили, что пора бы им уже и посмотреть на своих мужей. Конечно, обе были просватаны давным-давно (такова традиция нашей страны, ведь очень многие девочки умирают в восемнадцать-девятнадцать лет, и поэтому, хоть помолвку иногда и справляют, когда невесте только тринадцать, жениться предпочитают на тех, кто уже перешагнул этот рубеж, исключение — политические браки, которые вступают в силу только после первой брачной ночи), и в этом году, наконец-то, их прихотями и истериками озаботятся другие мужчины. Но речь не о них. Посыльный принёс мне письмо, которое начиналось словами «И Бог, и Истина в рассвете…» — тайным паролем «Партии Принца». Дочитав, я немедленно сжег его. Домашним сказал, что иду в церковь, где до полуночи буду молиться, ибо моя крёстная нездорова. Я действительно пришел в церковь. Эсперанца ждала меня там, как обычно, вся в чёрном. — Пошли, Анджель, — строго сказала мне она, протягивая маску, — твой час пробил. В маленьком подвале под церковью было тесно и душно. Некоторых из присутствующих я уже видел, но признал только по голосам и фигурам — в масках были все. Здесь все знали друг друга лишь по прозвищам и никакого пренебрежения я не чувствовал. Моё прозвище было… да, Пепельный Князь или просто Пепел. Так в этом даже было что-то романтичное. — Завтра, — сказал человек, которого здесь знали как Аббата. — Принца убьют завтра. В груди неприятно екнуло. В целом картина выглядела печальней некуда. Завтра в посольстве одной из стран, чьи принцессы не успели ещё побывать нашими королевами — а значит, отношения с ними сложные — будет бал. Удивительно роскошный, на который придут лишь избранные. И именно там, на балу, у всех на глазах, принца и отравят. И обвинят в этом послов. Хитрый политический ход. В итоге новоявленная королевская чета сможет обратить это себе на пользу. Но наша задача — спасти принца. — Беда в том, что он слишком беспечен, — это продолжила уже Эсперанца, которую здесь знали как Артемиду. — Все вокруг наперебой стараются его уверить, что никакой опасности нет. Если он увидит своими глазами… Если чудом избежит гибели… Он станет осторожней и будет прислушиваться к… нам. Я не воспитанный рыцарскими романами мальчик из монастыря. Я отлично понял, что значит это «к нам». Все хотят власти. И я, конечно, тоже. На бал так просто не попасть. Большинство из наших под подозрением, и если кто-то придёт, на него будут нацелены десятки взглядов. Нам нужен человек, которого никто не знает, человек, от которого никто не будет ждать подвоха, человек, который сможет подойти к принцу вплотную, человек, который не растеряется, сильный, отважный, сообразительный… — И этот человек… — с замиранием сердца начал я. — Ты, Пепел, — подтвердила Эсперанца. — Мы знаем, что яд будет в кубке, который поднесут во время церемонии, и принц будет пить вместе с послом на глазах у всех. Только тогда можно будет убрать яд, не раньше, иначе его поднесут вновь. И это должно быть… явно. Это должно быть предотвращенным покушением, понимаешь? Чтобы мы могли подойти и сказать: «Сир принц, взгляните, вот яд. Берегите себя ради блага страны». Это не должно выглядеть как случайность, понимаешь? — Да. Предотвратить покушение на принца, подумать только! Это ли не чудесная участь, не шанс, что даёт судьба! Конечно, звучит задание очень сложно, но… Но во мне течёт кровь людей, которые прославились подвигами, а что есть подвиг, как не сотворение невозможного? Однако сейчас невозможным мне кажется другое… — Бал… На него так просто не пройдёшь. Я знаю, что туда приглашены… — я запнулся, мне не хотелось говорить здесь о жене моего отца, — близкие мне особы, но я сам… — А вот тут… — начал ещё кто-то, — будет самое интересное — Понимаешь, Пепел, — начала моя крёстная, — как я уже говорила, мы все под подозрением. И любое незнакомое лицо тоже вызовет подозрение, только если… В общем, Пепел, у меня есть приглашение для моей племянницы. Но вместо неё пойдёшь ты. — Но, донья Артемида, — удивился я, — странно, если по приглашению для юной синьорины придёт… — Юная синьорина. Понимаешь, Пепел… Здесь ты моложе всех… На бал спасать принца ради рассвета над страной ты пойдёшь одетым в женское платье.