Князь Пепельный

— Крёстная, это полное безумие. — Я стоял в спальне в одних чулках и рубахе. Донна Эсперанца и её камеристка раскладывали на кровати целую кучу каких-то тряпок. — Мне не одиннадцать! Конечно, я видел таких нежных юношей, которым ничего не стоило прикинуться девушкой. Это один из самых любимых типажей благородных комедий. Но я? — Крёстная, я не похож на девушку! — Ничего-ничего, — бормотала та, — мы это поправим. Нынешняя мода чего только не позволяет. Вот, держи для начала. — Что это?! — я с интересом оглядел нечто, покрытое кружевами поверх кружев — Нижняя сорочка. Для тех дам, кого господь не наградил бюстом. А ты думал, все женщины от природы одарены одинаково? — Я вообще не думал о таких бесполезных вещах. А это? — Панталоны. После талии должны идти бёдра, знаешь ли… Так... Юбка. Ещё юбка. — Когда-нибудь человечество задушит себя одеждой… Ещё юбка, уф. — Тяни, тяни, Хуанита, — приговаривала крёстная, медленно отходя от меня со шнурком корсета в руке, пока я держался за столбик кровати. — Нет-нет. — Я с тоской посмотрел на бритвенный прибор. — Я с таким трудом отрастил бородку! — Анджель! И так с тобой тяжело! Хуанита, давай мазь! Мазь для удаления волос пахла так, что глаза заслезились. Но куда деваться — я жгучий брюнет и после бритья всё равно видны следы. Платье было огненного цвета, расшитое золотом, со стоячим воротничком, который должен был отвлечь внимание от моей чересчур сильной спины и широких плеч. В волосы вплели фальшивые локоны и собрали высокую причёску, с которой спустилась золотистая мантилья. А потом был грим и попытки смягчить черты лица. И несколько мушек в форме карточных мастей. В итоге в зеркале отразилась… ну, возможно, девушка. Даже скорее всего девушка. Возможно даже красивая. Впрочем, за всеми этими ухищрениями нельзя было разглядеть ни красоты, ни меня. Только глаза блестели мои. Но больше всего меня поразила обувь. По нынешней моде требовалось иногда показывать ножку, обутую в изящный башмачок. А что покажу я? — Вот, — крёстная протянула пару туфель. Я потрясённо их рассматривал. Искусный ювелир покрыл их драгоценными камнями так, что казалось, будто они целиком сделаны из них. — Это мои. Сам понимаешь… Так притягивают взгляд, что никто не обращает внимание на размер, — горько добавила она. — Осторожно, на одном пряжка слегка ослаблена. Туфли оказались вполне удобными. Мы ехали в спешно раздобытой и украшенной навесными позолоченными панелями карете. Эсперанца шепотом давала советы — Не поздней, не раньше. Сразу беги потом! И пожалуйста, не навлеки на себя подозрений! Опусти взгляд, движения плавней. Голос потише. Улыбайся… Не так! Вот так, и реснички опусти! Бесполезно. Из наездника и фехтовальщика девицу не сделаешь. Просто стой и опускай глаза до самого момента. Я не смогу быть там с тобой всё время! Дворец встретил ошеломляющей роскошью, светом и музыкой. Я скользил среди разряженной толпы, стараясь пробиться поближе к тронам. Я увидел вдовствующую королеву, ещё молодую, светловолосую, с грустным взглядом. Брата короля, высокого и широкоплечего, с галантной любезностью подающего королеве веер. И даже подумал, что они неплохо смотрятся вместе — на целое мгновение подумал. А потом увидел принца и забыл обо всём. Принц был прекрасен. В лиловом и серебряном, он сидел на троне, улыбаясь и глядя уставшим взглядом на разнаряженную толпу. Я не мог отвести от него взгляд. Это он… Это мой будущий король, мой повелитель, мой принц! И если понадобится, я выхвачу у него из рук чашу с ядом, осушу и упаду бездыханным у его ног. Это всё, что могу сделать для него я, незаконнорожденный, как вор пробравшийся на бал. Тут принц посмотрел в мою сторону. Я забыл, что должен опустить глаза и закрыться веером. Взгляд принца притягивал меня, завораживал… Не отпускал. Принц встал. — Танцы! — объявил распорядитель. «Стоять и ждать, стоять и ждать, — лихорадочно пронеслось у меня в голове, — я же не пойду танцевать с…» — Позвольте пригласить вас, прекрасная незнакомка, — улыбнулся мне принц Фердинанд. — Почту за честь, — тихо ответил я. В раннем возрасте став управителем поместья, я привык отдавать распоряжения громким, уверенным, надменным голосом, чтоб ни у кого не возникло мысли усомниться в моём праве. И сейчас, понимая, что пищать бесполезно, я старался говорить просто тише и мягче. Видимо, и это оказалось бесполезным, потому что в прекрасных голубых глазах принца отразилось удивление. Да, у него были удивительного оттенка глаза, такая редкость в наших широтах, и роскошные вьющиеся волосы цвета жженого сахара и тёмного янтаря. Но он протянул мне руку, и мы закружились в танце. Я прекрасно танцевал, хоть и делал это редко, лишь когда к сёстрам приходил учитель танцев. Но сейчас мне нужно было танцевать во всех этих юбках, удерживать на голове накладную причёску и ещё и стараться не вести в танце. Мы с принцем были одного роста, но он был у́же в плечах. Я вспомнил, что ему недавно исполнилось семнадцать. Впрочем, в руках чувствовалась сила, двигался он уверенно и смотрел, казалось, в самую душу. Мой принц… Мне безумно хотелось услышать его голос. По этикету женщина не должна начинать разговор первой, но в тот момент я не думал об этикете, не думал о том, что «женщина». Что мне этикет, ведь у меня нет семьи, которую можно покрыть позором. Повод нашелся быстро. Я обратил внимание на забавные меховые одежды каких-то иностранных гостей. — Я слышал, это их древняя традиция — обязательно иметь мех на одежде, — ответил мне принц. Сквозь наслоения тканей я, казалось, чувствовал его руку у себя на талии. — Смешная традиция. Впрочем, многие традиции таковы. Невозможно объяснить их иностранцу, но сердцу каждого патриота они дороги, даже если кажутся вредными и опасными… Или оскорбительными — Вот как? Разве традиции могут быть оскорбительными? — удивился принц — Да, особенно среди народа… — я заговорил об обычаях в некоторых горных районах страны, а принц стал вспоминать традиции диких племён, о которых ему рассказывали путешественники. Я как никогда наслаждался танцем и беседой, переходящей с предмета на предмет. Один танец сменился другим. Фердинанд, повинуясь правилам этикета, отходил и возвращался. Я смотрел за ним и видел, что он нервничает. Наверняка, хотя и говорят ему повсюду, что всё хорошо, он не может не чувствовать, как вокруг собирается тьма. Приближалась полночь. Я стоял у колонны и внимательно наблюдал. Принц и посол обменивались ритуальными приветствиями. «Сделать, спасти» — билось в голове. Как? Как?! Вот уже и чаши выносят… Так, вино одно для всех. Никто не будет травить посла — значит, вино безопасно. Чаши. Что-то в чаше, что сделает вино отравой. Это должно быть не просто скандалом, это должно быть предотвращённым покушением. К столу не подойти, то есть выбить чашу из рук не смогу. И не надо. Как сына дворянина меня учили фехтовать и стрелять. Но я старался овладеть любым видом оружия, отлично понимая, что моя доля, если и свяжу я её с переменчивой военной фортуной — не обязательно скакать, обнажив оружие в честном бою. И поэтому я могу управиться с кистенём, гарротой и… метнуть нож. Нож, нож для чистки фруктов! С тяжелой серебряной рукояткой и скруглённым кончиком! Только один шанс. Помоги мне, Господи! Зазвучали здравицы. Принц и посол взяли в руки кубки. Весь зал смотрел на них, кто-то с восхищением, кто-то — хладнокровно выжидая. Никто не смотрел на меня. — …ради дружбы и мира осушим кубки до дна! И в этот момент я метнул нож, вложив в бросок всю свою силу, всю надежду, всё переполнявшее меня восхищение. И нож, словно его направила рука небесного покровителя, полетел точно в цель. С жестяным звяканьем он ударился в край кубка. Вино широкой алой струёй выплеснулось на пол. Время остановило свой бег. Никто не двигался, никто не мог понять, что произошло, и эти драгоценные мгновенья мы с Фердинандом, как и в самом начале, смотрели друг на друга. «Отравлено», — беззвучно, с сильной артикуляцией сказал я. Наверняка принц умеет читать по губам. А потом часы начали бить полночь, и всё пришло в движение. — Вон, вон она! — закричал кто-то. — Она метнула нож в принца! Сумасшедшая! Шпионка! Убийца! Лови её! Ну нет! Притворяться больше не было смысла. Я подхватил юбки и понёсся к выходу, сверкая невероятными туфлями. Какой-то бравый офицер попытался ухватить меня, но я ловко вывернулся, оставив в его руках мантилью. Другого ловца без всякой жалости пнул в живот. От этого пряжка на одном из туфель окончательно сломалась, а так как он был свободнее собрата (у крёстной ноги не только намного больше, чем пристало женщине, но и разного размера), то перед лестницей я его просто сбросил и вихрем слетел вниз. В карету я запрыгивал уже тронувшуюся. Крёстная сидела внутри бледная, перебирала чётки и ругалась хуже кучера. — Пресвятая Дева, Анджель, за сегодняшнюю ночь я состарюсь лет на десять… — Ничего, прекрасная донна, тридцать лет — вполне почтенный возраст, — пробормотал я, вытаскивая из окончательно развалившейся причёски шпильки. — Не время говорить комплименты! — против воли крёстная улыбнулась. — Сейчас мы заедем и переоденемся… Я видела тебя, — неожиданно добавила она. — Скажи на милость, что ты устроил? — Простите, но я думал, что главное — выбить чашу… — Да не про это! Это было на высоте! Такой бросок… Я про танцы! — Ну… Я дама, значит, танцую с кавалером, — я по-прежнему ничего не понимал. — Принц танцует очень редко и вообще почти не оказывает знаков внимания дамам. А вы танцевали и разговаривали! Великий Боже! Разговаривали! О чём?! — О традициях разных народов. — Я напряг память. Получалось плохо, в голове был только голос принца, его удивительные голубые глаза, его руки… — И ещё о свободе воли. — О! — Эсперанца лишилась дара речи, и я торопливо продолжил — Ну о знаменитом трактате того священника. Где он пишет, что господь даровал нам свободу воли, чтобы мы ей не пользовались. — Вот как, — задумалась крестная. Я знал, что этот трактат не даёт ей покоя: мы говорили о нём весь последний месяц. И конечно, она не упустила возможности: — И что же думает принц? Он согласен? — Нет. Он считает, что свобода воли — это испытание. — Не ожидала от него. Но ты… Только не говори, что ты... — Ну да, а я ему сказал, что свобода воли и есть тот критерий, коим господь отделил человека от зверя, но лишь избранные могут владеть ей в полной мере… — И дальше-дальше-дальше… Да, мальчик мой, я помню твою теорию. Но ты забыл крошечный нюанс — незамужняя девушка не будет рассуждать во время танца о свободе воли и постулатах богословского трактата, который она просто не могла читать! И вообще спорить с мужчиной! — Но, крёстная, я ведь не девушка! — Да, — мрачно протянула Эсперанца, — я вижу. К тому времени мы уже заехали в какой-то дворик и, пока кучер снимал позолоту с кареты, вошли в дом. Я принялся лихорадочно раздеваться, ругая современную моду вообще и красное платье в частности. Ох, как хорошо дышится без корсета! — А где вторая туфля? — Свалилась. — Жаль, я любила эти туфли. Наконец я переоделся, смыл грим и стянул родные волосы шнурком. Маленькое зеркальце над умывальным тазом отразило лицо — бледное, с тенями под глазами, но всё-таки моё и абсолютно мужское. С тяжелыми желваками, тонкими жесткими губами, чёрными глазами. Оно мне нравится больше, чем то "нечто". — Принц будет в порядке, — сказала мне Эсперанца, когда мы наконец подъехали к дому. — Возле него были нужные люди, которые сразу объяснили, что к чему. Таинственная незнакомка в красном пришла из ниоткуда по украденному у моей племянницы приглашению и исчезла в никуда. Я так тобой горжусь, Анджель! Ты настоящий герой, — и добавила, будто говоря о чём-то обыденном, — мне следовало бы отравить Росауру и заставить твоего отца взять в жены твою мать. Ты рождён для великой судьбы, и «Партия» тебя не забудет! Ты ведь понимаешь, что сделал великое дело? — Да, — ответил я, — и, что бы ни случилось, как бы ни сложилось, я буду поступать так снова и снова, даже если ценой окажется моя жизнь. Потому что он — мой принц. Мы распрощались, я тихонько прокрался через чёрный ход и упал на кровать, забыв помолиться. Ах, вот бы ты не забыл меня, Фердинанд…