Князь Пепельный

Три года спустя Старинный зал правосудия до отказа был заполнен народом. Галереи, скамьи и проходы — везде пёстрый блеск роскошных одеяний, кое-где разбавленных чёрными мундирами стражей. Ложа для осуждённых, оцепленная чёрными фигурами — словно бельмо. Приговорённые мужчины и женщины в простых рубахах сидят, кто — склоняя головы и шепча молитвы, кто — не сгибаясь до последнего, сверкая глазами и проклиная злую судьбу. — Именем нашего Богом данного короля, всемилостливешего Фердинанда Седьмого… При этих словах все взоры обратились к королевскому помосту. Две бронзовые, выше человеческого роста фигуры — одна — изображающая Фемиду, другая — ангела с мечом — поддерживали балдахин над троном, где сидел юный король, и сам в этот миг похожий на статую. Роскошное аметистовое одеяние, тяжелая корона Франциска Первого, неподвижная поза — всё это делало его отрешенным, словно алтарную фигуру, от земной суеты. Лицо, покрытое золотистой пудрой, лишь усиливало это впечатление. — … за преступления против королевской власти и законного наследника… Сидевшие в ложе для осуждённых, не были разбойниками с большой дороги. Знать самого высшего ранга, люди королевской крови — вот кого судили сегодня и вот чем объяснялось такое волнение. Впрочем, народ последний месяц и вовсе был вечно пьян — война окончена, законный наследник взошел на престол, казни сменяются коронационными торжествами! Молодой король, хоть и не успел ничего сделать для страны, уже пользовался любовью — за красоту, за молодость, за удачливость, за доблесть и щедрый нрав, за то, что он был сиротой, за преследование и за то, что от его предшественников мало видели радости. Уставший от гражданской войны и разрухи народ верил в молодого короля, как верят в молитвы и обереги, верил, что его красота и удачливость принесёт счастье стране. — … граф Кристиан-Альваро-Родриго Лонтаранский приговаривается к лишению своего титула, герба и владений и навечному заточению в крепость Кастл-Авалес, дабы проводить свои дни в труде, молитвах и покаянии… Брат короля, уже бывший граф, только уронил голову. Кастл-Авалес, тюремная крепость на далёком северном острове, не зря носил в народе прозвище Каза-Муэрто — усадьба смерти. Долго там не жили, и бежать оттуда было невозможно. Охрану же вербовали из военных, которые усердной службой искупали вину перед государством. Среди зрителей тоже прошелся шепот. Графство Лонтаранское — кому оно достанется теперь? — Марианна-Клементина де Баллор лишается титула королевы-регентши и приговаривается к пожизненному заключению в монастырь Святой Агнессы, дабы там она молила Господа даровать ей раскаянье и избавить её от соблазнов… Вдовствующая королева бросилась на колени и разрыдалась. Вот так несколькими словами был поставлен крест на её молодости, на власти, на привольной жизни. В последние дни в тюрьме и на допросах у неё часто мелькали мысли о том, что уделяй она меньше времени беседам с духовником насчёт того, что на всё Воля Божья, и выслушиванию комплиментов, а больше знаясь со своим приёмным сыном… Но время не повернуть вспять, и юноша, похожий на прекрасную статую, в короне, которую носил её покойный муж, слишком далёк. — Кардинал Мигель-Рамиро-Хосе-Мария лос Кортесарро… — Дон Хуан-Карлос ла Азаро… — Дон Педро-Роберто-Энрике-Мерседес лос Сордос… Монастырь, тюрьма, высылка в дальние колонии… Все те многочисленные аристократы, что были искренне уверены в победе графа Лонтаранского и королевы, все, кто были уверены, что принц не продержится долго — все они, лишенные богатств и титулов, слушали свой приговор. — Дон Николас-Алехандро-Рауль дел Сокорро… Одна из женщин в толпе, вся в чёрном, победно усмехнулась. Это была её собственная война, война с нелюбимым мужем, которую она выиграла. Многие люди косились на неё, не понимая, почему жена осуждённого так открыто улыбается и держится, словно это она, а не несчастная Марианна-Климентина, вдовствующая королева. Те, кто знал причину, не забывали послать ей почтительный поклон. — …за тяжелые преступления против установленного Богом и нашими предками порядка престолонаследия, попытку измены престолу, покушения на свободу нашего всемилостлостливейшего короля и попытку убийства доблестного рыцаря, кавалера ордена Сердца Господнего, Королевского Оруженосца князя де ла Кениза… Тот, кого поименовали этим титулом: Королевский Оруженосец, князь де ла Кениза — стоял по правую руку от трона. В отличие от короля, который казался скорое воплощением высшей власти, чем живым человеком, он, наоборот, всей своей фигурой воплощал жизнь, страсть и мстительную радость от происходящего. В алом камзоле, высокий, широкоплечий, черноволосый, с горящими чёрными глазами, Анджель-Адриан-Мария де ла Кениза казался столпившимся обречённым воплощением их рока. На золотой ленте, пересекающей грудь, висел переливающийся рубинами и алмазами орден Сердца Господнего. Бриллиантовый знак меча, короны и крыльев напротив сердца — знак, освященный веками, знак Королевского Оруженосца. Все знали, что у молодого короля нет человека преданней, что он не раз спасал тому жизнь, ещё когда Фердинанд был беглым принцем, воевавшим с собственным дядей. И очень мало кто знал, кто этот самый рыцарь и откуда он взялся. И единицы во всём мире знали, что, кроме дружбы и боевого побратимства, связывало короля и его оруженосца. Один из тех, кто знал, сейчас стоял и слушал себе приговор. — …герцог Аурелиано-Гильермо-Уго-Адан де Мереццо, не пожелавший раскаяться в своих грехах, приговаривается к смертной казни через отсечение головы. … Они спорили до хрипоты, спорили до поздней ночи. Анджель пытался объяснить Фердинанду, что казнь такого видного дворянина, как де Мереццо — шаг слишком поспешный. У де Мереццо много родственников, он весьма популярен в определённых кругах, и его смерть может сплотить недовольных. Фердинанд только отмахивался. «Он пытался запереть меня! Он пытался запереть меня и править от моего имени! Это я ещё мог бы стерпеть. Но, Анджель, он пытался убить тебя! Тебя! Этого я не могу ему простить! Я не буду чувствовать себя в безопасности, пока этот человек живёт, ибо, пока он жив, он будет плести козни! Я решил! Я, в конце концов, король!» И Анджель уступил — впрочем, не без внутреннего удовольствия. Они были соперниками — он и де Мереццо, соперниками с того пронзительного солнечного утра на корабле, когда опытный интриган встретил насмешливый взгляд молодого фаворита. Тогда он во всей полноте осознал, что мир, как бы ты не просчитывал все ходы, рано или поздно преподнесёт сюрприз и случится нечто, ломающее все расчёты. Таким сюрпризом было появление этого наглеца, этого незаконнорожденного, этого… Признаться, тут сам герцог допустил промашку. Рассматривая юного принца лишь как политическую фигуру, как некую архимедову точку, с которой он перевернёт мир, он не учёл такой нелепой глупости, как случайная влюблённость. То, что принца мало волнуют робкие синьорины, он догадывался давно. Слишком странным было, что к семнадцати годам за ним не волочился шлейф разбитых сердец и лёгких побед. А зная о неусыпном наблюдении со стороны мачехи и её свиты, вряд ли Фердинанд бы рискнул искать мужского общества в своём окружении. Де ла Кениза, храбрый до отчаянности и — что греха таить — привлекательный, явился откуда не ждали и нагло занял место — сначала в сердце принца, а потом и рядом с троном; то самое, которое мечтал занять он, де Мереццо. Слишком поздно он спохватился. Сначала ему казалось, что это просто недолгое увлечение — ну что может связывать наследника престола и какого-то незаконнорожденного? Но нет. Привязанность юношей крепла с каждым днём, причём порой извращённая, нечестивая страсть, которую эти двое питали друг к другу, становилась настолько очевидной, что де Мереццо только удивлялся, как люди слепы. Когда он попытался что-то предпринять, было уже поздно. Он пытался найти фавориту замену — не вышло. Он пытался оттеснить его от принца — бесполезно. Хитрый и жестокий, как росомаха северных лесов, изворотливый и преданный до фанатичности, Пепельный Князь всегда выворачивался. Это было тяжелое для страны время. Раскол правящего дома, война между провинциями, церковные интердикты… Брат и вдова короля с одной стороны, наследный принц с другой… А с каким упорством рвался к трону сам Фердинанд! Никто не мог заподозрить в этом красивом юноше такой упрямый характер. Он абсолютно не давал себя контролировать с самого первого дня, когда позвал этого де ла Кениза с собой, когда нашел его на корабле и сделал своим любовником. Видно, злые звёзды так совпали или это козни самого Дьявола: Анджель де ла Кениза оказался подвержен той же неестественной склонности, что и принц. Причём порой герцога терзали подозрение, что дел Сокорро, эта ведьма, всё подстроила, хотя та и клялась, что ничего такого за своим крестником не замечала. И де Мереццо проиграл. Проиграл в тот момент, когда понял, что не будет править от имени Фердинанда. Что если к кому-то и будет прислушиваться этот упрямец, то только к нему — к этому нахальному незаконнорожденному. И в этот момент остановиться, отойти в тень, но просто так отдать заветную мечту о власти, за которой он гнался на протяжении стольких лет? Он слишком поздно понял, что де ла Кениза — игрок азартнее его, а дьявольское честолюбие, так свойственное многим выбивающимся из грязи в князи, подогревает чувство — странная, неестественная, греховная, но, без сомнения, истинная любовь. Против любви бессильно всё, даже гнев Господний. И попытка отравить этого, с позволения сказать, рыцаря, была всего лишь бессильным приступом ярости. Потому что молодой де ла Кениза оказался хитрей, потому что он обошел все его ловушки, потому что он предусмотрел его замыслы, потому что за два с половиной года он каким-то образом нашел себе и Фердинанду сторонников, на которых его герцогское влияние не распространялось. И вот теперь он не сидит там, на королевском помосте, а стоит здесь и завтра на рассвете палач отрубит ему голову. Как отвратительно. Какой бесславный, унизительный конец. Аурелиано де Мереццо вскинул взгляд и встретился глазами с Королевским Оруженосцем. Глаза того сияли. Это был день его триумфа: его возлюбленный король во всей полноте своей власти повергает своих врагов. А что ещё радует сердце истинного влюблённого, как не видеть, что сбываются сокровенные мечты твоего любимого? Фердинанд мечтал об этом дне: о том, как он наденет корону своего отца, древнюю корону Франциска Первого, и будет творить королевский суд, как оно и подобает истинному правителю, и никто не будет указывать ему, что делать. Почести, награды, бриллианты, право стоять рядом с троном — ничего не стоило счастливой улыбки короля. ЕГО короля. Лишь два человека во всём зале могли понять его радость. Крёстная, донна Эсперанца дел Сокорро, и вот этот человек. Хитрец, интриган, отравитель. Бывший глава «Партии Принца», известный как Органист. Его бывший союзник в борьбе за трон для Фердинанда. Его противник в битве за любовь. Дон Аурелиано де Мереццо. — И да будет посему! — голос Фердинанда, красивый, мягкий и вместе с тем звучный, подвёл черту под приговорами. Стража зашевелилась. Заключённых повели обратно в крепость, откуда на простых тюремных повозках их, лишенных богатства и титулов, повезут в тюрьмы и монастыри, откуда ни одному из них не суждено вернуться: уж де ла Кениза об этом позаботился, отлично зная, как порой ловко умеют некоторые возвращаться из ссылки. Всем этим людям, приговорённым к пожизненному замаливанию грехов, на это самое замаливание отпускалось совсем немного. Мало ли от чего могут умереть изнеженные дворяне в суровых крепостях и строгих монастырях? Бывшая королева-регентша рыдала во весь голос, крича: «Сын! Фердинанд! Прости меня! Прости!». Фердинанд Седьмой, уже прозванный в народе Фердинандом Красивым и Фердинандом Счастливцем, даже не обернулся. Торжественным, исполненным властного достоинства движением он встал. Подошедший Хранитель Королевских Регалий принял у него скипетр и корону. Меч Фердинанда Второго Добродеятельного, что ввёл обычай Королевского Судилища, бережно и торжественно принял Королевский Оруженосец. Встали и другие судьи, и процессия во главе с королём покинула зал суда, унося с собой большую часть роскоши, блеска и давящее ощущение присутствия Власти и Закона. Голоса людей сразу стали громче и развязней, замелькали веера, носовые платки и флакончики с нюхательными солями. Выходящий из зала де Мереццо не оглянулся. ... Сидя в своей камере и глядя сквозь узкое окошко на последнюю в своей жизни вечернюю звезду, Аурелиано де Мереццо не грустил, не молился и не проклинал судьбу. Тот, кто играет, должен быть готов к тому, что проиграет. И чем выше ставки, тем ощутимей проигрыш. Но, право, как же позорно и неприятно лишиться головы! Отвратительный палач в маске и грязных кожаных рукавицах, иссеченная, потемневшая от крови зловонная плаха… Мухи, которые будут виться возле его ещё живого тела, чтоб потом опуститься на него; собаки, что будут лизать песок… И всё это — на глазах у глупой, жадной до зрелищ толпы! Толпы, которая не понимает, что получает вовсе не короля-избавителя, а всего лишь двадцатилетнего мальчишку, невероятно упрямого и склонного принимать свои приступы меланхолии за знамение Конца Света. И его фаворита, юношу жестокого и отчасти безнравственного, который способен вертеть молодым королём как угодно. Эти двое только начинают жить, и сейчас, в ближайшие несколько лет, вряд ли их будет интересовать что-то кроме друг друга, кроме роскоши, пиров, турниров, охот… А потом бешеный авантюризм этого Пепельного Князя потребует какого-нибудь победоносного похода, чтоб упрочить своё рыцарское звание. А наследник? Сможет ли Фердинанд с такими-то вкусами подарить стране наследника? Но что ему до этого? Герцога де Мереццо завтра не станет. Каким правителем будет Фердинанд — неважно. Короли хороши ли, плохи — это законные короли, и не человеку прерывать данный Богом и предками порядок. Но как же отвратительно то, что ему отрубят голову! — Осторожнее, святой отец, — раздался голос стражника, — здесь ступеньки крутые. — Конечно, сын мой, благослови тебя Господь. А теперь ступай, мне нужно подготовить душу этого грешника. Господь никому не отказывает в покаянии… Де Мереццо не оглянулся, продолжая смотреть на заглядывающую через решетку звезду. — Облегчите свою душу исповедью, герцог, и причаститесь. Де Мереццо наконец оторвал взгляд от окошка и перевёл на высокую фигуру в сутане. — Монашеское облачение тебе идёт ещё менее, чем женское платье, Пепел, — только и сказал он. — Я не создан ни для того, ни для другого, — пожал плечами де ла Кениза, подходя ко внутренней решетке. — Ты создан, чтобы гнить среди отбросов, незаконнорожденный. — А вы созданы править, герцог де Мереццо. Но говорят, Господь любит пошутить над собственными созданиями. — А ты уверен, что ты господне создание, Пепел? Многие считают, что незаконнорожденные суть творения Сатаны. — Но большинство считают, что Сатана не способен ничего творить… Оставим этот спор, он бесплоден в любом случае. Я пришел не за этим. — А зачем? Позлорадствовать? — Лишь чуть-чуть, — Анджель откинул полу сутаны и достал из внутреннего кармана глиняную бутыль с алой сургучной печатью. — Я пришел выпить с вами, герцог. У вас тут есть какая-нибудь посуда? Кончиком кинжала, словно по волшебству появившемуся у него в руке, он соскоблил сургуч и вытащил пробку. — У меня тут отвратительная жестяная кружка и всего одна. — Ничего, герцог. Истинное благородство ничто не умалит. Взяв кружку, Анджель выплеснул оттуда воду и налил вино. — За здоровье нашего прекрасного короля! Отличное вино из королевских погребов. Похоже на кровь: такое же густое и так же не хочется проливать зря… Вы должны умереть, герцог. Вы опасны. Вы ведь не сдадитесь. — Я знаю. Я не сдамся. И ты тоже, верно? — Конечно, — де ла Кениза отхлебнул ещё, — не сдамся и не отступлюсь. «Пока дышу — сражаюсь» — это из девиза моего отца. А что о вашем отце? Он ведь умер до вашего рождения? Если честно, то мне кажется, что слишком уж до вашего рождения? Анджель де ла Кениза улыбался, отпивая из жестяной кружки. — Мой отец дал мне имя и титул, — проговорил де Мереццо — Но не жизнь, верно? — Анджель усмехнулся — Надо было выкинуть тебя тогда за борт… — рассеяно проговорил герцог. — Как ты догадался? — Вы слишком похожи на Кристиана, а Кристиан — на своего старшего брата. Люди иногда так слепы… — Я старше Кристиана на год, — глухо проговорил герцог де Мереццо. Анджель подал ему кружку. Вино действительно было восхитительным: оно вобрало в себя солнце и красоту края, где родилось и приобрело невероятно сложный флёр под чарами времени. — Я думаю, Господь скоро сровняет ваш счёт. — Господь — или ты? — Разве не известно вам, что и жизнь, и смерть — всё в руках Господа, а мы лишь являемся орудием Его воли? — Завтра таким орудием будет топор, — ответил герцог, передавая кружку обратно. — Не нам, смиренным грешникам, судить о путях господних и его орудиях. — Анджель вновь налил из бутылки и отпил. — Почему вы не захотели покаяться, герцог? — Я не чувствую себя виноватым. — Забавно. Я тоже. Вы должны умереть, вы понимаете это? Это была наша с вами война, и знаете что, герцог Аурелиано де Мереццо? Я хочу её закончить сам. По-семейному. Я ведь был против вашей казни, знаете? Впрочем, в Каза-Муэрто или в монастыре святого Игнатия ваша судьба была бы предрешена. Но казнить вас на виду у всех — это многим может не понравится. — Понимаю. — Герцог вновь взял из рук Анджеля до краёв наполненную кружку и внимательно посмотрел на того. Де ла Кениза улыбнулся и слегка кивнул. — По-семейному, говоришь? — Вы ведь и мой родственник… по матери. Ну, пейте же, герцог. Это прекрасное вино — оно стоит того, чтобы пить перед смертью. Де Мереццо ещё раз бросил на него пристальный взгляд и медленно осушил кружку до дна. — Ты высоко взлетел, Пепел, и тем больнее будет падать. Твоё счастье зависит от королевской милости — что, если король от тебя отвернётся? Ты ведь никто. — Если король от меня отвернётся — мне уже будет не нужно ни моё богатство, ни мой титул, ни мои привилегии — ничего, — мрачно ответил де ла Кениза. — Ты и впрямь любишь его. — Герцог отставил кружку. — Знаешь, как я жалею, что не отравил тебя сразу? — А я не жалею. Без вас ничего бы не вышло — ни спасти Фердинанда, ни выиграть войну. Я это понимаю. Прощайте, герцог, — и Королевский Оруженосец накинул капюшон, пытаясь придать своей стройной, горделивой фигуре немного христианского смирения. Аурелиано де Мереццо не стал смотреть, как он уходит. Он тщательно ополоснул кружку и лёг на свою узкую лежанку так, чтобы видеть, как по небу медленно двигается яркая звезда. И она ещё заглядывала в узкое тюремное окно, когда герцог Аурелиано де Мереццо, незаконнорожденный сын короля, ушел туда, где заканчивается королевская власть, где нет интриг, страстей и позора. ... Отход короля ко сну — ритуал древний и помпезный. Смотритель королевской постели, носитель королевского канделябра, хранитель королевской сорочки... Ряд дворян, желающих королю спокойной ночи, священник, благословляющий его на сон грядущий... Получасовая церемония, которую нужно вытерпеть с улыбкой на устах. — У войны есть свои преимущества, прав был Карлос Завоеватель, — король Фердинанд утомлённо откинулся на подушки. Анджель, только что закрывший за процессией дверь, кивнул. — Жаль, но сейчас, когда страна только встала на ноги после гражданской войны, о военных походах можно забыть. Разве к нам кто-нибудь вторгнется, как думаешь? — Надеюсь, что нет, ваше величество. — Королевский Оруженосец присел на бескрайнюю королевскую кровать. — Хотя, идея заманчива, не спорю… Фердинанд выбрался из-под одеяла, где лежал с достоинством фарфоровой куклы и, мгновение помедлив, выскользнул из расшитой сорочки, подставляя тело под обжигающие, восхищённые глаза возлюбленного. Три года войны и лишений закалили его, превратив юношу в молодого мужчину — по-прежнему изящного, сильного и чувственного. Его недаром называли Фердинандом Красивым. Медленно подойдя к Анджелю, он принялся расстёгивать тяжелый алый камзол. Это был их собственный тайный ритуал, зародившейся в те дни, когда они были только вдвоём друг у друга, когда каждый рассвет мог принести поражение и гибель. Королевскому Оруженосцу полагался свой собственный камердинер, но вечером Анджель отсылал его и камердинером становился сам король. Это была их одна из самых любимых игр. Вот и сейчас Фердинанд, обнаженный, дрожащий от нетерпения, медленно стягивал шелковые чулки с сильных икр возлюбленного. В этот момент он так же мало был похож на короля, как и Анджель — на христианского рыцаря: таким огнём горел его взгляд. Он по-прежнему любил Фердинанда до обожествления и не мог сказать, чего больше в этой любви — духовного или плотского. Эти три года не дались им просто так. Война, опасность и бесконечное осознание того, что их любовь слишком странна, чтобы о ней кто-то мог знать. Да и к чему? Короли не женятся по любви, это всем известно. Людям достаточно знать, что король молод и красив, строг и справедлив, что он заботится о своих подданных и регулярно ходит к мессе. Эти двое пережили три года, вихрем несясь по стране, прячась и плетя интриги, воюя и договариваясь, ссорясь, мирясь, ревнуя друг друга и даже ни на секунду не помышляя расстаться. Рубашка соскользнула со смуглого поджарого тела. Последним на пол упал кинжал в наручных ножнах — оружие, с которым де ла Кениза не расставался ни на секунду, не принимая во внимание, что это не подобает благородному человеку. Анджель нежно обнял Фердинанда и опрокинул на постель, целуя крепко, властно, до синяков. Сейчас, после тяжелого дня, после суда и длинного официального ужина Фердинанду нужно было именно это. Самые потаённые, самые заветные желания — эти двое всё знали друг о друге. И Анджель знал, что завтра, когда в темнице найдут труп де Мереццо, ещё одной ссоры не избежать. Фердинанд поймёт, кто за этим стоит, и да, будет ссора, и показная холодность, и нежное примирение, ибо король не может без своего возлюбленного оруженосца. Фердинанд сладко застонал, откидываясь назад. Тонкая золотая цепочка свешивалась у Анджеля с шеи, и он, не выдержав, на секунду прихватил её зубами. Никто не удивлялся, что король оставляет своего оруженосца на ночь в покоях. Это тоже была традиция — древняя, со времён Франциска Первого, которого, как гласит легенда, ангел, принявший вид оруженосца, оберегал даже во сне, заключая в объятья. Никто не удивлялся, что король и его побратим носят одинаковые ладанки. Вот только тайный смысл их формы был никому не известен. Маленькие золотые ладанки, куда Анджель и Фердинанд вложили по локону своих волос, прежде чем обменяться ими, были выполнены в виде покрытых драгоценными камнями башмачков. Кто-нибудь, ради Великого Макаронного Монстра и Яойного Бога, покажите мне ошибки! А то у меня глаза совсем замылились