Князь Пепельный

Я проснулся резко, словно меня толкнули, и несколько секунд сидел, пытаясь понять, где я и что происходит. Плеск волн, лёгкое покачивание — я был на корабле. Виднеющиеся в рассветной мгле очертания предметов и лёгкий запах лаванды — я… Господь Милосердный, Дева Мария, все святые и когорта ангелов!!! Это не было сном, одним из тех, что Дьявол порой искушает каждого. Я действительно лежал обнаженный на роскошной кровати, а Фердинанд, мой принц, лежал рядом. Это действительно случилось ночью — моё признание и его поцелуй, и то, что было дальше — о Боже! От этих воспоминаний волосы становились дыбом и сладковато-жгучие мурашки бежали по всему телу, зажигая внутри естества непристойное адское пламя. И не было и нет ничего прекраснее в подлунном мире, чем мой принц, чем его лицо, искаженное сладкой мукой, когда я овладел им, чем его лицо в момент греховного, ошеломляющего экстаза… И потом — нежный шепот, лёгкие поцелуи и клятвы… … Наш ночной разговор отчётливо всплыл в памяти. «— Скажи мне, Анджель, теперь, после этого… Ты по-прежнему думаешь, что я достоин того, чтобы ради меня бороться со всем миром? — Конечно. И сейчас — ещё более, чем раньше! — Знаешь, это так странно… То, что я встретил тебя. Меня никогда не влекло к женщинам, и когда я увидел тебя там, на балу, я подумал — неужели, наконец-то… А ты оказался мужчиной. И я решил — это знак. Бесполезно бороться с предначертанным. Что ты думаешь об этом? — Я думаю, что вы правы, мой принц. — Зови меня Фердинанд… Но только когда никто не видит! — О, Фердинанд! — Теперь и сейчас я не знаю, что будет дальше, но я знаю одно — я приму любое будущее как подобает. Я ведь теперь мужчина, да, Анджель? Я теперь мужчина… — И будущий король! — Да. И я не хочу, чтобы все подряд говорили мне, что делать, слышишь, Анджель? Не хочу! — Так и будет, ваше высочество, Фердинанд, возлюбленный мой… — Скажи это ещё раз! — Возлюбленный мой. — И ещё раз… И вновь поцелуи — жаркие, требовательные, переходящие в откровенные ласки…» … Сейчас Фердинанд спал, более похожий на ангела, чем на земного принца — лёгкая улыбка, безмятежное лицо, золотисто-каштановые волосы, разметавшиеся по подушке… Что ему снится сейчас — ему, вчера почти чудом избежавшему гибели, ему, покинувшему родной дворец и теперь плывущему в неизвестность? Видимо, принц почувствовал сквозь сон мой пристальный взгляд. Длинные, словно позолоченные ресницы дрогнули. Тихий вздох, очаровательный зевок — он проснулся. — Ммм… Что? Где? Ах! — Он так же, как и я, резко сел и вдруг слегка накренился. Я подхватил его, вдруг с ужасом подумав, что мог ночью причинить ему боль. — Пепел… Анджель, — пробормотал он, вглядываясь мне в лицо, — это ты? Мне не приснилось… — Да. — Я обхватил его за плечи. Со сна принц был удивительно горячим и расслабленным; я наслаждался ощущением гладкого, сильного тела в своих объятьях — драгоценные секунды, которые не променяешь даже на спасение души. — Да, это я. — Ааа, мы что, приплыли уже? — Принц потянулся. — Нет? И сколько времени? Я вижу, уже рассветает. — Думаю, часов шесть, — я отстранился, не зная, как вести себя теперь. Пробуждение коронованных особ — это ритуал, освященный веками. Но сейчас можно ли считать, что мы на войне? — За спасение жизни королевской особы на войне полагается дворянство, помнишь? Как там? "Кто пролил за короля кровь свою и чужую…" — Ладно чужую, но свою? — А это, — тонкий белый палец ведёт по наливающемуся отпечатку зубов на плече — Фердинанд укусил меня, — тоже считается, Анджель! Голубые глаза блестят слишком лукаво и нежно, а губы — чуть влажные и яркие от поцелуев — так и манят. — Ты такой красивый Анджель, такой красивый и смелый. Хочешь быть князем, как твой отец? Или герцогом, как Мереццо? Учти, на меньшее я не согласен! — Как отец. — Быть посему. А сейчас… — Мне сказали, что мы прибудем на рассвете. Хм, как странно, — Фердинанд оглянулся, — обычно, когда я просыпаюсь, вокруг такая толпа: даже воздуха не хватает. А сейчас хорошо! Право, верно сказал кто-то из моих предков: «Войны стоит устраивать хотя бы для того, чтоб отдохнуть от этикета». — Это сказал ваш прапрадед, Карлос Третий. — Да, Карлос Завоеватель, верно, — принц улыбнулся, — и, насколько я помню, он всегда предпочитал войну двору, а роскошной опочивальне — палатку, которую неизменно делил со своим оруженосцем… Анджель! — Да, ваше высочество? — Я пока не король, и значит… Значит, тебе пока придётся довольствоваться званием моего камер-юнкера. — О, ваше высочество… — у меня перехватило дыхание. Королевский Оруженосец — самая почётная рыцарская должность при короле. Лишь два звания в королевстве почти соответствуют ей — гранд-фрейлина при королеве и камер-юнкер при принце. — Это так… Вы уверены? — Ну, — Фердинанд мечтательно откинул голову, — для того и нужна свобода от опеки матери и духовника, чтоб выбирать себе спутников по нраву? Ты не против? — Я?! — А ещё ты убил моего предыдущего камер-юнкера, так что должность свободна. Чудо Господнее — вакантное место при дворе и нет толпы просителей! Ну, если ты мой камер-юнкер, что же ты сидишь? Мне надо умыться, одеться, помолиться… ладно, это пропустим… узнать, какая погода, позавтракать, выслушать доклад о происходящих в моих владениях, то есть на корабле, событиях! Давай, Анджель, — и Фердинанд со смехом швырнул в меня подушкой. А в следующую секунду мы ахнули оба, потому что из неё вылетела целая туча перьев. Я бросился закрывать иллюминатор, ибо в комнате образовалась настоящая метель. — Анджель! Изволь объяснить, откуда и почему перья? — Мой принц. — Я присел на кровать, откинул в сторону одеяло. Фердинанд, совершенно обнаженный, на белых шелковых простынях и эти перья… — Я думаю, это ваши ангельские крылья… Вы становитесь человеком! — А я думаю, что это ночью кто-то прокусил подушку. — Одним гибким движением принц сел рядом. Я нежно провёл рукой по его волосам, убирая застрявшие перья, погладил точёную, мгновенно напрягшуюся спину, медленно обвёл пальцем изысканный овал лица. Фердинанд заворожено глядел мне в глаза. Я почувствовал его руки на своих плечах, груди, ещё ниже… — Анджель, — тихо, в самое ухо прошептал он мне, — а ну оденься! И прекрати, не искушай… Дождись вечера. — Слишком долго, — хрипло выдохнул я — Знаю. Но мы не можем подчиняться нашим желаниям — в этом трагедия всех королей. Власть — наше бремя, которое мы возлагаем на себя добровольно и ни с кем не делим, хоть и всегда находятся желающие. И один из таких плывёт со мной на этом корабле. Ты понимаешь, к чему я? — Да, мой принц. — Я привлёк его к себе и легко поцеловал — совсем чуть-чуть, нежно, невесомо, на удачу. — Я всё понимаю. Вскоре я был одет — в то же самое, что и вчера: никакой перемены платья у меня не было. Я помог умыться Фердинанду, расчесал и стянул шнурком его прекрасные волосы. Порванную вчера рубашку я спрятал от греха подальше. В гардеробе, заботливо собранном кем-то заранее, нашлась одежда, достаточно роскошная и уместная для подобного случая, и я одобрил бирюзовый камзол с серебряным шитьём и золотой обруч (корона дофина осталась во дворце). — Народ, увидев вас, немедленно влюбится и перейдёт на вашу сторону — Анджель, да из тебя выйдет дивный придворный льстец! Найди де Мереццо и скажи ему, что он и донна дел Сокорро изволят присоединиться ко мне и князю де ла Кениза за завтраком. — Так и сказать? А не слишком ли это… поспешно? — Нет, — принц прищурился и слегка поджал нижнюю губу. Я, уже научившись различать его мимику, понял, что на него напал приступ упрямства. — Надо дать всем понять, что они мои союзники, но не милостивые покровители, а союзников я выбираю сам. И пожалуй… Принц открыл шкатулку с драгоценностями, стоящую на туалетном столике — И взору не за что зацепиться… Когда мы вернёмся во дворец, я подарю тебе перстень с рубином, размером с лесной орех: он называется «Захран», мне подарили его на пятнадцатилетие… Вот, возьми эти монеты. В порту изволь найти себе какую-нибудь приличную одежду. А то в одной рубашке — это так непристойно! Все будут смотреть, ещё сглазят… О, вот это, пожалуй, — он вытащил красивый, усыпанный бриллиантами и сапфирами нательный крест на сложной витой цепи. Даже на беглый взгляд он стоил целое состояние, — чтоб не сглазили. Дай я надену его тебе. Я никогда не перестану замирать и таять от его прикосновений, никогда не перестану умирать от восторга, когда он оказывается вот так, рядом со мной! Прохладный металл и тепло пальцев коснулись шеи, вызвав короткую дрожь. Наступит ли тот миг, когда не надо будет никуда бежать и спешить? Когда не надо будет никого бояться? Ради этого мига я готов драться до конца. — Позвольте откланяться, ваше высочество, — я прикрепил к поясу шпагу и выскользнул наружу. Рассветало. Я услышал корабельный колокол, ругань матросов, крик чаек. Бриз растрепал мне волосы, выдул оттуда маленькое пёрышко, и оно полетело вверх. Я был молод и счастлив, и мир тоже был молод и прекрасен и готов — для любви, для борьбы, для победы. Я нащупал под рубашкой крест и отправился узнавать, где остальные господа. Первым, кого я встретил, оказалась донна Эсперанца. Крёстная всегда поднималась засветло и теперь, закутанная в чёрную шаль, стояла у борта, всматриваясь в даль. — Прекрасное утро моя донна, но не столь прекрасное, как вы — О, Анджель, и ты уже встал! И тебе доброе утро. Как спалось? — Восхитительно, донна! — Везёт. А мне полночи пришлось мучиться с Хуанитой, которую, видите ли, одолела морская болезнь. Но нельзя же отправиться в путь без прислуги! Мы вчера так и не смогли решить, кто будет прислуживать принцу, но, думаю, де Мереццо отправит к нему своего камердинера. — В этом нет нужды, донна, — я улыбнулся крёстной, — как я слышал, место камер-юнкера при его сиятельной особе трагическим образом оказалось вакантно и принц поспешил найти замену. — Анджель! Ещё не рассвело, а ты уже в курсе всех сплетен, мальчик мой! — И в данную минуту он ищет герцога де Мереццо, чтобы сообщить ему, что тот, а также вы, сиятельная донна, соблаговолите присоединится к нашему принцу и, — вздохнув, я посмотрел донне Эсперанце в глаза и отчётливо сказал, — князю де ла Кениза за завтраком. Несколько секунд крёстная пристально смотрела на меня. Потом вздохнула и чему-то улыбнулась. — И давно ты стал князем, Анджель? — Ммм, между двумя и тремя часами ночи? — А камер-юнкером? — Примерно час назад. — Интересно, как… Нет, не хочу знать, — глаза у крёстной заблестели, и улыбка, как бы она ни старалась её сдерживать, выплыла на лицо, превращая её из усталой сорокатрехлетней женщины в молодую симпатичную девушку. — Всё что угодно, лишь бы вы улыбались, донна. — Ты подлый льстец, Анджель, и это у тебя врождённое. — Я искренен как на исповеди, донна. Где я могу найти герцога? — Ты хочешь его смерти с утра пораньше? Ну тогда вон идёт его слуга, — она показала на невысокого человечка, который выплёскивал за борт золочёный ночной сосуд, — поговори с ним. Слуга герцога оказался лакеем самой позорной лакейской породы. Он надменно окинул мою рубашку и простые штаны, но немедленно переменился в лице, когда я заявил, кто я и по какому поводу ищу герцога. Герцог тоже занимал отдельную каюту — правда, меньшую, чем Фердинанд. Он уже был одет и сейчас сидел у крошечной конторки, делая какие-то записи. — Ты? — он удивлённо посмотрел на меня. Я сообразил, кого он мне напомнил: брата короля, которого я видел на балу, — Пепел или как там тебя… — Сеньор де ла Кениза, к вашим услугам, — я коротко поклонился. — Наш принц просил передать, что он проснулся, чувствует себя хорошо и желает, чтобы вы почли его завтрак своим присутствием. В связи с чем я желаю знать, где и когда на этом судне подают завтрак? — А с чего это, вы, сеньор, — он выделил это слово голосом, и я невольно вспомнил дона Гонсалеса, упокой господь его душу, — занимаетесь делами и желаниями принца? Есть те, кому это пристало по рангу. — Я думаю, мне как камер-юнкеру принца это как раз пристало. — Я выдержал его взгляд. За свою жизнь я привык к этим взглядам, но сейчас я был для них недоступен. От сглаза, от недобрых мыслей и чужого тщеславия меня лучше всяких амулетов и крестов хранила моя любовь — мой драгоценный талисман. — Камер-юнкер принца. Как интересно. Какой быстрый взлёт, юноша. — Принц ценит смелость, преданность… — И жгучих брюнетов. Ну конечно, — де Мереццо смотрел на меня в упор, — де ла Кениза. И откуда ты такой взялся. — От отца с матерью, божьей милостью. — Кениза… Не помню такой фамилии. — Может, вспомните фамилии ла Десквилдада и де Сан-Анастаксио? Герцог не изменился в лице — лишь лёгкая тень промелькнула. Де Сан-Анастаксио — фамилия его бабки по материнской линии. — Незаконнорожденный, значит… А не пробовал знать своё место. — Господь определяет нам наше место на земле. Моё в данный момент — при особе нашего принца. Что вы изволите ему ответить? — Передай… те принцу, что я признателен за оказываемую им милость, завтрак накроют через пятнадцать минут в кают-компании, а в порт мы зайдём примерно через полтора часа. — Буду счастлив передать, — мы с де Мереццо обменялись взглядами — его тяжелый и злой столкнулся с моим, уверенным и насмешливым. Снова коротко кивнув, я вышел. И, уже не скрывая улыбки, пошел к борту. Злись, герцог! Не знаю, какие козни ты там задумал, но я не дам тебе сделать из Фердинанда послушную марионетку. Я буду сторожить его, я не буду спать, охраняя его сон, я буду отдавать ему свою пищу, чтобы его не отравили, я буду прислушиваться к шорохам за спиной и вглядываться в тени. Если надо, я сам стану его тенью, я стану его верным псом, его второй шпагой и припрятанным кинжалом, потому что я люблю его! Слышишь: ты, огромное море, и ты, просыпающееся солнце, и ты, бескрайнее небо — я люблю его и, Бог мне свидетель, я буду любить его вечно! Кстати, о кинжале… — Эй, марино, — обратился я к смуглому моряку в подвёрнутых штанах, который как раз драил палубу. — Да, кабальеро? — У тебя есть нож? С ножнами для руки? — Я похож на пирата, кабальеро? — совершенно искренне удивился матрос — Откровенно говоря — да, — я окинул взглядом его шрамы, татуировки и явно видные следы от кандалов на лодыжках. Достав золотую монету, я подкинул её в воздух. — А у вас острый глаз, кабальеро, — матрос запустил руку в длинный засаленный шарф, который заменял ему пояс, и извлёк оттуда короткий кинжал в наручных ножнах — вроде того, что дала мне донна Эсперанца и который я утратил во время нашего с принцем побега из дворца. — Но вы неравно меняете. — На войне сталь порой важнее золота. — Да разве война? — удивился парень — Кто знает. Но всё равно, драй палубу хорошо, марино! — я прикрепил жесткие ремни под рукав. Немного видно… ничего. Вот теперь можно заняться прямыми обязанностями камер-юнкера наследного принца — пойти пригласить Фердинанда на завтрак. … Порт был заполнен людьми. Я с интересом смотрел на незнакомую мне местность. Горы — почти белые и какие-то округлые, зелень более тёмная — должно быть много хвойных деревьев. Дома с остроконечными серыми крышами — в наших краях строят иначе. Донна Эсперанца, стоявшая рядом со мной, только вздыхала и улыбалась. Это ведь её родной край. Я же больше смотрел туда, где, блистательный и прекрасный, стоял мой Фердинанд. Он улыбался тем невидимым глазам, которые сейчас, в этот самый миг, смотрят на него. Он готовился выслушивать приветствия и поздравления. Он готовился к тому, чтобы, ступив на землю, объявить войну сторонникам королевы и дяди. И я готовился быть с ним. Де Мереццо может думать что угодно. Да, я незаконнорожденный. Да, я слишком молод. Но я люблю и не боюсь ничего. И я буду бороться за Фердинанда, потому что его счастье — моё счастье, а он не сможет быть счастлив, вечно оставаясь чьей-то куклой. Пока живу — верю, пока дышу — сражаюсь, пока достоин — люблю. Корабль мягко остановился у причала, и вся пристань взорвалась приветственными криками. Борьба началась. Прошу прощения за камер-юнкера, но я правда не нашла ничего более подходящего. И сорри за ошибки, но меня выгоняяя-а-а (утянута из-за стола инфернальными силами)