Цена легенды

      Героями нельзя родиться, ими можно только стать. Хотелось ли этого мне и Форну? Несомненно, как и любым другим детям. Но если босоногая малышня и подростки, игравшие в солдатиков на городских улицах, могли лишь несбыточно мечтать о подобном, наши желания при должном старании имели все шансы осуществиться. Ибо знаком судьбы мы были отмечены уже с самого рождения: внутри нас таился колдовской дар, и наставники старательно, словно редкий и прихотливый плод, взращивали его, чтобы потом порадовать императора прекрасным урожаем.       Несмотря на то, что я обучался и жил под одной крышей с Форном, мы практически не общались. И, верно, завершив ученичество, так и разошлись бы в разные стороны, не произойди одна случайность, что свела нас. Наставник, которому я попался под руку в неподходящий (или, наоборот, судьбоносный?) момент, велел найти Форна и привести к нему. Бегать подобно посыльному мне совсем не улыбалось, но правом открывать рот и спорить с имперским колдуном я не обладал, поэтому угрюмо поплелся выполнять поручение.       После недолгих блужданий я обнаружил Форна во дворе. Он сидел на корточках возле отцветшей черешни, на ветвях которой только-только начали завязываться крохотные зеленые ягодки. На мой оклик мальчишка обернулся и посмотрел так растерянно и даже испуганно, что я отчего-то смутился. При этом глаза у него были подозрительно мокрые.       – Наставник велел тебя отыскать, – мне удалось справиться с непонятным стеснением и произнести эти слова деловито и даже немного нагло. Не хватало еще, чтобы Форн подумал, будто я мальчик на побегушках! Так и до насмешек недолго. – Пошли, отведу тебя к нему.       – Я не могу, – тихо произнес мальчишка и, поймав мой раздраженно-непонимающий взгляд, повернулся всем корпусом, протягивая вперед руки. – Вот, гляди.       В его сомкнутых чумазых ладонях лежал мертвый воробей. Крылья птицы были бессильно раскинуты, головка свесилась набок, а на маленьких гладких перьях запеклись алые бисеринки крови.       – Его кошка поймала, а я отобрал и прогнал ее. Я его вылечить хотел, целителю отдать, чтобы помог, но не успел, – Форн говорил вроде бы спокойно, но над нижними веками его уже закипали готовые вот-вот сорваться вниз слезинки. – Он еще дергался и дышал, когда я его взял в руки, а потом... потом... Опоздал, – совсем тихо закончил он. – Теперь надо похоронить.       – Зачем? Отдай его кошке, раз умер, – наклонившись, я потрогал пальцем пеструю спинку воробья, проверяя, действительно ли тот мертв. – Ему ведь все равно уже.       – Нет! – мальчишка отшатнулся так, словно я и был той самой кошкой, которая оборвала жизнь пичуги, и теперь нацелилась на него.       – Что – нет? – я фыркнул, стараясь в этот звук вложить всю насмешливость и пренебрежение, какие только может иметь мальчишка, проживший на земле неполных одиннадцать лет. Плаксы и неженки мне никогда не нравились, а Форн, похоже, именно к ним и относился. – Дурак ты. И жалость у тебя глупая. Если кошки воробьев не будут есть, то помрут от голода, и тогда придется уже над ними плакать. Всех не спасешь, как ни старайся.       – Жалость – это не глупость, – неожиданно серьезно и твердо произнес мальчишка, глянув мне в глаза. – И ты не прав сейчас. Дай я кошке еды, все были бы живы и довольны. Я мог бы запросто помочь обоим, у меня же есть силы, чтобы их спасти, есть возможность, просто времени не хватило... Но я смог бы! – он вдохновенно подался вперед и затараторил еще быстрее, верно, опасаясь, что я уйду, не дослушав до конца. Не будь у него заняты руки, наверняка бы еще и схватил меня за плечи. – Кошкам и воробьям не прокормиться всем вместе, им не хватает пищи, потому они и едят друг друга. Они не могут добыть столько пропитания, чтобы хватило на всех и не пришлось убивать, понимаешь? Но люди ведь могут. Человек не только себя, но и всех остальных зверей может накормить, потому что он сильнее, умнее и способнее. А мы-то с тобой учимся быть сильнее людей! Представляешь, каково это – быть могущественнее самых сильных? Только подумай! А когда выучимся и получим титул имперских колдунов, то сможем спасти любого человека и помочь ему. Ведь люди друг друга убивают тоже потому, что не знают другой жизни, не могут ее найти, у них нет сил, чтобы все изменить. А нам это сделать будет так же легко, как отогнать кошку от птицы или накормить голодную собаку! И никому больше не придется бояться и убивать, чтобы выжить. Потому что это не понадобится, и все будут жить в мире, и всем всего будет хватать. Разве это глупо? Разве ты не затем сюда пришел учиться?       Я открыл было рот, желая возразить, но вдруг обнаружил, что растерял все язвительные слова, которые хотел произнести. Да и не язвительные тоже. Этот мальчика, сжимающий в грязных пальцах мертвую птицу, сейчас с легкостью объяснил то, что часами пытались вдолбить в нас наставники, выдавая скучнейшие и долгие речи, которые обильно сдабривали такими внушительными словами, как «долг», «честь» и «служба родине». На деле же все оказалось столь просто, что от этого понимания становилось смешно и одновременно даже немного страшно.       Наверняка любому взрослому и хоть сколько-то познавшему жизнь человеку эта сбивчивая проповедь показалась бы наивной и неубедительной, и он бы запросто опроверг все сказанное Форном. Но я взрослым не был, потому стоял как громом пораженный этими словами. А немного придя в себя после этого осознания, в полном молчании шагнул вперед и опустился на корточки, плечом оттеснив мальчишку. Тот, изумленно смаргивая так и не успевшие пролиться слезы, наблюдал, как я разгребаю пальцами рыхлую черную землю под корнями черешни, но вскоре понял мой замысел и начал помогать. Когда работа была закончена, мы бережно уложили в вырытую яму воробья, насыпали над убитой птицей небольшой земляной холмик и утрамбовали его, забросав сверху палыми листьями.       – Учти, Форн, я все равно тебя дураком считаю, – буркнул я. – И буду считать, пока ты мне не докажешь, что сейчас правду сказал. Понял?       Мальчишка, шмыгнув носом, улыбнулся сквозь слезы и кивнул. Мы отряхнули руки от налипшей земли и едва не наперегонки припустили к наставнику, чтобы не получить от него на орехи за столь долгое отсутствие. Всю дорогу, почти до самой двери кабинета Форн без умолку болтал, порой не давая мне даже слова вставить в свою речь, и видно было, что этот разговор доставляет ему такое же наслаждение, какое доставляет первый глоток родниковой воды человеку, преодолевшему долгий и утомительный путь.       Именно так, с никем не замеченной гибели крохотной птицы, обещания, которое прозвучало над ее могилкой, и разговора началась наша многолетняя дружба.       Форн был светлым человеком – другого слова для того, чтобы описать его характер, я придумать не мог. Ровный, теплый и яркий свет таился в нем, скрытый за неказистой оболочкой худого и по-девичьи узкоплечего веснушчатого мальчишки с бледно-голубыми, почти прозрачными глазами и темно-русыми тонкими волосами, непослушные пряди которых постоянно лезли в лицо. Неразговорчивый, порой медлительный и словно бы даже немного отрешенный, Форн поначалу был предметом насмешек других детей, но довольно скоро его оставили в покое. Причиной было то, что он совершенно не обижался на злые слова и уже через час мог заговорить с обидчиком так спокойно и дружелюбно, будто ничего не произошло. А порой и вовсе не замечал подначек, с головой погруженный в какие-то собственные думы, угадать которые не удавалось никому. Лишь изредка Форн не выдерживал и выплескивал свои мысли в разговоре, который заводил не столько из желания быть услышанным и понятным, сколько оттого, что они невозможно переполняли его, и уже не было сил удерживать все это внутри себя. Именно эти мысли были воплощением того самого внутреннего света, который нес в себе Форн, и в тот день я смог разглядеть его крохотный отблеск в торопливой речи мальчишки. Но даже такой мелочи оказалось достаточно, чтобы до дрожи поразить меня и заставить по-новому взглянуть на него.       В собственный колдовской дар мой новоявленный друг верил всей душой, столь пылко и самозабвенно, что заразил этой верой и меня тоже, заставив привязаться к нему еще сильнее. Когда речь заходила об учебе, его медлительность и спокойствие мигом пропадали. С исполненным радости и азарта нетерпением Форн стремился постигнуть все грани своего дара, обуздать и подчинить его собственной воле, поэтому наставники, которых он засыпал вопросами, возлагали немало надежд на этого ребенка. Все это вкупе с редкостным талантом довольно скоро сделало его примером для подражания и объектом зависти многих детей, как лишенных колдовского дарования, так и обладающих им.       Но я никогда не завидовал Форну. Наоборот, искренне восхищался им и, что совершенно не свойственно мальчишкам, гордился успехами друга так, словно бы они являлись и моей заслугой тоже. Это было действительно странно и даже подозрительно – радоваться достижениям другого человека больше, чем собственным, и переживать о его неудачах сильнее, чем о своих. Но тогда я даже не задумывался о странности подобного своего поведения, считая его совершенно естественным. Равно как и не мог распознать первых предвестников чувства куда более сильного и глубокого, нежели дружба. Его осознание пришло ко мне только под конец ученичества. Но страх быть отвергнутым и осмеянным за столь неестественную для мужчины привязанность и боязнь безвозвратно порушить дружеские узы, что связывали нас, не позволяли мне открыться.       Я смог совладать со своей силой на несколько лет раньше, чем Форн. После испытаний, которые позволили в полной мере продемонстрировать приобретенные умения, велением самого венценосного владыки мира мне был дарован титул имперского колдуна и вместе с ним – приказ отправляться на войну, которая вот уже шесть лет выпивала все силы из нашей страны. То, чего я с радостным нетерпением ждал столько времени, наконец-то произошло. Война! Где еще, как не на поле боя имперский колдун сможет проявить свою силу в полной мере? Лучшего шанса воплотить в жизнь все наши стремления нельзя было и придумать. Так, во всяком случае, мне казалось.       Почти полторы недели, отведенные на сборы и прощание с родным городом и мирной жизнью, я искал в себе силы преодолеть робость и признаться Форну в том, что он стал для меня намного дороже и ближе, чем просто друг. Но когда пришел к нему попрощаться перед отъездом, то понял, что от тщательно взращиваемой храбрости не осталось и следа. Что уж там, мне даже пары слов не удалось из себя выдавить! Никогда я еще не робел так мучительно и позорно, как в тот раз.       – Смотри, не одолей всех врагов сразу, – улыбнулся Форн, крепко обнимая меня на прощание, и от этих прикосновений внутри все сжалось от страха и жаркого стыда, залившего краской щеки. – Оставь и мне хоть немного работы!       Севшим голосом я пообещал. И уехал, так и не признавшись. Уже покинув город, я ругал себя за то, что не обнял его в ответ, не попытался поцеловать, не сказал тех слов, которые камнем лежали на душе уже столько времени. Злился, что пошел на поводу у отчаянной трусости и безвозвратно упустил свой шанс.       А потом была война. Настоящая, а не та, которую рисовали мы в своем воображении, слушая о блестящих победах армий империи и доблестных ее солдатах.       Несомненно, император проявил бесконечную мудрость в решении послать на поле боя колдунов, ибо даже один-единственный обладатель дара зачастую стоил половины сражающейся армии. Каким оружием простые вражеские солдаты могли отбить невидимые копья, что рассекали щиты и доспехи так же легко, как письменный нож рассекает бумагу? Чем могли защититься от сплошной стены испепеляющего пламени? Что способны были противопоставить яростному и уничтожающему все на своем пути шторму? Ничего. Исход любого сражения, в котором мы принимали участие, был предрешен, и оно завершалось быстрой и безоговорочной победой нашей армии. Вернее, победой колдунов.       Но я не считал себя героем-победителем. О, нет. Вместо ощущения триумфа очередной выигранный бой дарил мне мучительное и тошнотворное чувство предательства. Всякий раз, доказывая верность родной стране и выполняя приказы военачальников, я предавал себя. Предавал собственные убеждения и принципы. Предавал то будущее, в которое так свято верил Форн, и которое мы вместе с ним хотели создать с помощью своего дара. Потому что не было никаких доблестных сражений и подвигов во имя мира. Была лишь бойня, и колдуны в ней выполняли работу мясников, пользуясь своим даром – этим правом сильного и высшего существа – не ради спасения людей, а для их убийства.       Содрогаясь, я представлял тот момент, когда придется взглянуть в глаза любимому человеку и просить прощения за то, что не оправдал надежд, возложенных на меня.       «Я сделал все что мог, Фо. Но этого оказалось недостаточно. Знаешь, даже сытые кошки душат птиц – не от голода, а забавы ради или вовсе по привычке. И мне не удалось им помешать. Я подвел тебя, прости...» – эти слова мне придется произнести вместо признания в любви и, возможно, они будут последним, что я смогу сказать Форну, поскольку больше ничего слышать он не захочет.       Каждый из нас получал прозвище по названию самого могущественного заклятья, которое мог использовать. Вильеро Шторм – так меня поименовали командиры, впервые увидев бурю, что я призвал с небес и обрушил на солдат противника. Погибли почти все, а немногих уцелевших либо добили, либо взяли в плен. У меня так и не хватило духу взглянуть на этих людей, и лагерь, где их держали, я обходил десятой дорогой.       И военачальники, и простые солдаты полагали, что прозвище Шторм отлично подходит мне, но это оказалось неправдой. Я упорно пытался думать лишь о спасении соотечественников, которым благодаря моей силе не придется бессмысленно гибнуть в боях, о том, что отдаю долг собственной стране, и приказы императора – единственно верный путь малой крови. Как мог силился уподобиться настоящему шторму, слепо уничтожающему все на своем пути... Но я был всего лишь человеком. Во мне таилась мощь стихии, но не ее бесстрастность. Поэтому грохот бури еще долго мерещился мне после каждого боя, и крики умирающих людей вплетались в него, образуя единую ужасающую мелодию. Шло время, и она звучала все настойчивее, мучительным эхом отдавалась в голове тихими вечерами, проникала в мои сны, превращая их в неясные кошмары, наполненные всполохами молний. Отголоски ее неизбывно звучали в моей голове, и с каждым новым днем, с каждым новым сражением я все сильнее и сильнее ненавидел свой дар и себя самого.       Чтобы не свихнуться окончательно, я запрещал себе думать о том, что по другую сторону баррикад стоят такие же живые люди, старался скрыть за размытым и безликим словом «враг» лица тех, кого убивал. А те эмоции, которые не удавалось отринуть, топил в вине, сначала в компании товарищей, а потом – в одиночестве. Так поступали многие колдуны, и подчас наш стан больше напоминал дешевый кабак в праздничный день, но военачальники закрывали на это глаза. Имперскому колдуну дозволено куда больше, чем простому солдату, и далеко не каждый офицер имеет право указывать ему. Этим положением мы пользовались и, напиваясь до беспамятства, а потом мучаясь от жестокого похмелья, на время забывали о действительности, которая нас окружала, и своей отвратительной роли в ней. Вскоре я понял, что выпивка заставляет притихнуть грохот бури в голове, давая возможность провалиться в пьяное, лишенное сновидений беспамятство, поэтому последнее время мало какой мой вечер проходил без нее.       «Прости, Фо, я всего лишь старался не свихнуться здесь, среди войны и смерти, которую сам же творил. Хотя, этого ты уже не простишь точно...»       Пожалуй, даже к лучшему было то, что я не смог признаться Форну в своих чувствах перед отъездом. Мое трусливое молчание избавило его от еще одного повода для разочарования и презрения. Все чаще я ловил себя на мысли о том, что завидую простым и неприметным пехотинцам. Они были лишены колдовского дара и статуса защитника и надежды империи, а потому обладали прекрасной возможностью сразиться с неприятелем на равных и честно тихо умереть, получив в грудь арбалетный болт во время очередной атаки. Герои на столь простую смерть попросту не имели права. Оставалось только надеяться, что война завершится прежде, чем я успею упиться до смерти или наложить на себя руки.