Темный сон
27 октября 2016 г., 13:15
Победное шествие нашей армии захлебнулось под стенами Нарлы, где засели выжившие солдаты неприятеля. Эта крепость, которую прозвали Стражем перевала, раз за разом сводила на нет все хитрые замыслы и планы стратегов. Стиснутая с двух сторон угрюмыми горными пиками, она, оправдывая свое второе имя, надежно хранила узкий перевал меж ними. Бессчетное количество раз Нарлу штурмовали, но все попытки выбить оттуда врага шли прахом, и уже невозможно было сосчитать, сколько солдат полегло на узкой равнине в угрюмой тени ее каменных стен. Когда самодовольная уверенность министров и бравада военачальников сменились отчаянием, туда призвали колдунов, но даже нам не удалось с налету расколоть столь крепкий орешек.
Наш враг (и снова это проклятое, но спасительное для рассудка обобщение!) прекрасно понимал, что удержание Нарлы – единственный козырь, который хоть и не переломит ход войны, но убережет от абсолютно сокрушительного поражения, перекрыв одно из ключевых направлений наступления, поэтому стоял насмерть. Слабые заклятья не могли причинить вред этой твердыне, а сильные порушили бы укрепления, чего допустить было нельзя. Особым распоряжением императора приказывалось сохранить крепость в целости. Поэтому наступление превратилось в долгую и выматывающую осаду. Командиры писали велеречивые доклады, в которых пытались выгородить себя, придумывая оправдания неудачных атак, солдаты обустраивали долговременный лагерь, а офицеры и колдуны ждали, уничтожая обильные запасы выпивки.
Именно возле этих неприступных стен, ставших проклятием для наших военачальников, я вновь встретился с Форном.
Он приехал под вечер вместе с небольшим отрядом гвардейцев, которые, судя по их взглядам и поведению, только слышали о битвах, но совершенно не представляли, что это такое на самом деле. За последние несколько лет я научился с первого взгляда отличать подобных людей и так же, как многие мои соратники, испытывал к ним презрение, зиждущееся на тайной зависти. Но сейчас мне не было никакого дела до них – я смотрел лишь на Форна, узнавая и одновременно не узнавая в нем своего старого друга.
Худой и осунувшийся молодой мужчина с погасшим взглядом лишь отдаленно напоминал мне того жизнерадостного парнишку, с которым я расстался в столице. Лишь когда Форн заметил меня, в его глазах вспыхнуло сначала недоверчивое удивление, а потом – столь знакомый мне свет, и сквозь маску усталого, измученного человека проступили до боли знакомые черты. Проступили, но спустя пару мгновений вновь исчезли. А Форн, словно застыдившись неизвестно чего, виновато улыбнулся мне и отвернулся, еще сильнее ссутулив плечи. Неужто он узнал о том, что делали мы на этой войне, и теперь даже разговору нашему не суждено будет состояться?! От этой мысли у меня едва не подкосились ноги, но ничего спросить я не успел. Форна встретил один из военачальников, раскланялся с ним, и они вдвоем отправились в сторону командирской ставки.
Мне же не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в свой шатер. Там я нетерпеливо мерил шагами пол и метался от стены к стене, судорожно пытаясь придумать, что сказать в свое оправдание и как заставить Форна хотя вы выслушать меня. Но эти мрачные размышления прервал какой-то солдатик, которому приказали препроводить меня к командирскому шатру, где уже дожидались мой друг, двое стратегов и мастер Ларнас – командующий армией.
– Вам с Форном поручается взять Нарлу, – без обиняков объявил он.
– Я, кажется, слишком устал и не могу по достоинству оценить эту шутку, – мрачно ответил я. Несмотря на то, что ранг этого человека многократно превосходил мой собственный, общение наше было избавлено от церемониала и вежливых расшаркиваний. Он прекрасно понимал, кому обязаны бескровными победами армии империи. – Еще два месяца назад вы все убедились, что от моей бури не будет никакого толку, и направлять ее вслепую за стенами без риска порушить их, я не могу. Или терпение нашего владыки закончилось, и он все же решил стереть эту крепость с лица земли?
– От бури – не будет, все верно, – улыбка одного из стратегов мне крайне не понравилась. – Но она и не понадобится. Ваша задача, господин имперский колдун, – поддерживать мастера Форна, а все остальное сделает его колдовство. Так ведь? – он вопросительно глянул на Форна, и тот медленно кивнул.
– То есть?.. Как поддерживать?
– Это мастер Форн поведает вам уже самолично, – Ларнас перебил открывшего было рот стратега, не давая ему высказать очередную вежливую колкость в мой адрес. – Каждый должен заниматься своим делом, поэтому вникать в тонкости вашего ремесла я не собираюсь и расскажу лишь то, что знать обязан.
Военный совет длился долго. Стратеги выкладывали перед нами карты местности, схемы укреплений самой крепости с нанесенной на них кучей пометок и стрелок, рассказывали про подходы к ней. Все это я видел и слышал уже сотни раз еще в ту пору, когда командиры были исполнены надежд на скорую победу, а потому злился и желал лишь одного – чтобы их разговоры поскорее завершились. Форн же безучастно глядел на эти бумаги, изредка кивая и о чем-то переспрашивая. Лишь глубокой ночью военачальник со стратегами выдохлись и отпустили нас восвояси. Когда же мы отошли на пару десятков шагов от командирского шатра, я схватил Форна за плечи и прижал спиной к столбу коновязи, чуть ли не силком заставляя его посмотреть мне в глаза.
– Что значит весь этот бред, который я только что услышал? Скажи хоть ты, что это всего лишь затянувшаяся шутка, которая не удалась!
– Это не шутка, – Форн говорил медленно и с трудом, так, словно каждое слово царапало ему горло, и приходилось силой выталкивать его наружу, преодолевая боль. – Меня действительно прислали сюда по приказу императора, чтобы захватить крепость. И мне придется это сделать. Но нужна помощь. Я... – он запнулся и вновь опустил голову, – я не имею права никого просить об этом, не имею права впутывать, но иначе не справлюсь. Если сможешь, прости за то, что я выбрал тебя.
– Фо, о чем ты говоришь? – я неловко усмехнулся, пытаясь скрыть растерянность и то, что мне стало не по себе от интонаций, прозвучавших в голосе друга. – Мы не виделись четыре года, а сейчас ты сваливаешься точно снег на голову и вместо приветствия говоришь такое... Объясни, прошу!
– Я сейчас не хочу об этом говорить. Даже тебе... Нет, особенно тебе, Вильеро. Не злись, пожалуйста. Позволь мне объясниться завтра, после того, как все закончится. Если, конечно, тебе захочется объяснений после увиденного.
Вывернувшись из моих рук, Форн отвернулся и торопливо пошел прочь, оставив меня в одиночестве. На мой оклик он даже не обернулся.
Спал я плохо и беспокойно. Звучавшее на уровне звериных инстинктов чувство беды не покидало меня ни на миг, смешиваясь со злостью, недоумением и какой-то совершенно детской обидой. Ну почему в столь важные моменты внутри меня просыпается эта глупая робость, которая простительна подростку, но никак не взрослому человеку, каковым я себя считал? Оставалось надеяться, что завтрашний день расставит все по своим местам, и это непонятное предчувствие, которое утвердилось в моей душе после недавнего разговора, окажется всего лишь плодом чрезмерно распалившегося воображения.
* * *
Рано утром, когда восточные вершины гор только-только позолотили нежные рассветные лучи, мы с Форном двинулись в сторону Нарлы. Мой друг выглядел еще бледнее обычного, настолько, что его кожа казалась почти прозрачной, и светло-золотистые веснушки яркими крапинами выделялись на ней. Несмотря на вчерашнее обещание, он явно не спешил пускаться в объяснения. – Может, все-таки расскажешь? – я первым не выдержал и нарушил тяжелое молчание, повисшее меж нами. – Я закончил обучение, Вильеро. Хоть и постиг совсем не то знание, что хотел изначально. И теперь император приказал мне... использовать его во благо страны. Это заклятье действительно позволит одолеть гарнизон Нарлы. Но крепость слишком большая, моих сил не хватит на то, чтобы все сделать самому. Поэтому я прошу тебя поделиться ими со мной. – Что ты собираешься сделать? – Увидишь. Мы успели отъехать на порядочное расстояние от лагеря и остановились лишь тогда, когда впереди показались мощные трехъярусные укрепления Нарлы. Окутанные сиянием вошедшего в полную силу утреннего солнца, они смотрелись величественно и даже немного сказочно на фоне темных горных пиков. Такими художники-умельцы изображают в книгах королевские замки из детских сказок. Прежде я ни разу не разглядывал крепость столь внимательно и в то же время отвлеченно, не думая о том, какую роль она играет в этой войне и сколько крови пролито под ее стенами. Манящей и не дающей покоя, но недостижимой мечтой показалась она мне в этот миг. Пока я предавался размышлениям, Форн спешился и принялся расчерчивать на земле перекрестия, на которые накладывались фигуры, помогающие управлять потоками силы во время колдовства. Целых восемь, в то время когда даже для Шторма, сильнейшего моего заклятья, было достаточно пяти. Я наблюдал за тем, как Форн покрывает основные линии совершенно незнакомой вязью фигур. Ничего подобного в пору нашего ученичества он не делал, и сложно было определить даже природу колдовства, для которого творился этот рисунок, не говоря уже о его действии. Знакомых сочетаний символов было слишком мало, и они упорно отказывались складываться в единую картину. – Что это за заклятье? – Мне пришлось этому научиться после того, как ты уехал. Оно... убивает. Когда я осваивал свой дар, открылась еще одна его сторона, и наставники приказали мне развивать именно ее. Вновь я услышал эти мучительные паузы, прорезающие его речь. И вновь мне стало не по себе из-за них. Заклятье, которое убивает... Почему он должен его использовать? Неужели из этого светлого человека, того, кого я люблю вот уже столько лет, решили сотворить убийцу подобного мне?! От этой мысли мне стало горько. Еще хуже было то, что я совершенно ничего не мог сделать, не мог помешать, и эта беспомощность заставляла стиснуть кулаки в приступе острого и злого отвращения к самому себе. Но оспорить приказ императора мог только безумец или глупец. Даже после того, как я перестал верить в непогрешимость нашей армии и ее методов, даже после того, как разочаровался в себе и собственных силах, у меня не возникло даже тени мысли ослушаться велений владыки мира. Это было совершенно невозможно. Страх и трепет перед этим человеком, которые я впитал еще в детстве, как и почти каждый имперский ребенок, были намного сильнее голоса разума и любых принципов. Император являлся абсолютом, и подчинение ему было для нас столь же естественно и привычно, как дыхание или сон. Точно так же, верно, считал и Форн. Отбросив в сторону тонкую металлическую палку для черчения, он осторожно вышагнул из готовой фигуры и повернулся ко мне. – Поможешь? Обмен силами был одним из самых простеньких навыков, и уже детьми мы могли это делать. Поэтому я привычным жестом уложил чуть дрогнувшие руки на спину Форна, крепко зажмурился, представляя, как объединяются потоки сил, что текут по нашим телам, а затем, не разрывая связи, отступил назад, чтобы не мешать ему. – Пожалуйста, отойди как можно дальше, – Форн прекрасно знал, что после этого объединения даже расстояние в несколько сотен шагов не помешает мне отдавать собственную силу или брать чужую. – А лучше – вернись в лагерь. Это может быть опасно. Я подозревал, что Форн сказал неправду, и дело было вовсе не в опасности, которую таило его колдовство. Скорее всего, он попросту не хотел, чтобы я видел его в момент сотворения заклятья, однако не решался сказать об этом напрямую. Но я не стал возражать и спорить, а скрепя сердце кивнул и отправился назад, оставив его в одиночестве. Это желание было мне знакомо. Я точно так же прогонял прочь всех любопытных, не желая, чтобы они на меня таращились. Мало кто из убийц хочет, чтобы за ним наблюдали в миг совершения преступления. Удар, а именно это слово точнее всего описывало ощущения в тот миг, настиг меня уже в лагере. Если прежде нить связи, протянутая меж мной и Форном, вытягивала силы незаметно, по капле, то теперь они хлынули к нему целым потоком, точно вода прорвавшая плотину. От этого голова закружилась, перед глазами заплясали яркие переливающиеся пятна, и я покачнулся, нелепо взмахнув рукой, как будто пытался схватиться за воздух. – Вы в порядке? – один из офицеров заметил, что меня шатает из стороны в сторону, и забеспокоился. Я обернулся, пытаясь сфокусировать на нем взгляд, и хотел было ответить, что все в порядке, но не успел. Словно чья-то огромная лапа стиснула мои внутренности и рванула куда-то прочь из тела вместе с последними крупицами сил, оставив вместо них лишь сгусток ледяной пустоты, а секунду спустя по лагерю прокатилась такая волна-отголосок, что от нее, верно, встали дыбом волосы у всех находившихся здесь колдунов. Похоже, Форну удалось сотворить свое заклятье. Однако я не успел ни с кем поделиться этой вестью, потому что потерял сознание от слабости и рухнул в руки едва успевшего подхватить меня мужчины. Очнулся я уже в лазарете, куда меня дотащил тот офицер. Не без труда мне удалось подняться и, слегка пошатываясь из-за все еще гулявшей по телу слабости, выбраться из шатра. Судя по солнцу, которое еще только-только подошло к точке зенита, я пробыл без сознания все утро. От этого понимания спину продрал мороз. Если я, будучи всего лишь передающим силу, свалился без чувств, то что же сталось с Форном?! Волна-отголосок заклятья была настолько мощной, что думать о ее источнике было страшно. Я заметался по лазарету, расспрашивая целителей о моем друге, но никто из них не видел его. Эта мрачная обреченность на лице Форна, его извинения... Неужели?! Вспомнив о заклятьях, которые выпивают из творящего их колдуна не только силы, но и жизнь, я почувствовал себя дурно, но совсем не от слабости, отягчающей тело. – Мастер Шторм! – я рывком обернулся на голос и увидел стратега, который шел ко мне. – Поздравляю с очередной победой, герой. Сегодня вас... – Где он? – О чем вы? – стратег поднял брови, неприятно удивленный тем, что я перебил его с совершенно неуместным вопросом. – Форн, – немалых трудов мне стоило сохранить в голосе хотя бы подобие спокойствия и не сорваться в крик. – Где Форн? Что с ним? – У вас, мастер Шторм, совсем не было нужды меня перебивать, потому что это я тоже рассказал бы сразу после поздравлений, – недовольно произнес мужчина, но я проигнорировал все эти укоры, и он, не дождавшись извинений, продолжил: – Мастер Форн отправился в Нарлу, и скоро туда подтянутся остальные. Кто же откажется от лицезрения собственного подвига, особенно такого? Ведь именно благодаря ему Страж нам покорился. У меня отлегло от сердца. Жив. Жив! Но потом, когда я осмыслил сказанное стратегом полностью, запоздало пришло новое потрясение. – Как – покорился? – О-о, когда из Нарлы примчались разведчики с докладами, у меня было такое же глупое лицо, как и у вас сейчас, мастер колдун! – рассмеялся стратег. – Тем не менее, это правда. Этот туман, который призвал Форн, принес нам победу. Вы разве не видели тот темно-серый столп над крепостью? Я знал, что ваше колдовство невероятно, но даже представить не мог, насколько! Так что сегодня в мире появилась еще одна легенда по имени Темный сон. Думаю, вам стоит наведаться в Нарлу, ведь вы тоже в какой-то степени являетесь частью этой самой легенды... Скоро и я присоединюсь к вам, как только допишу нужные письма – не прощу себе, если не увижу это собственными глазами. Стратег говорил что-то еще, но я уже не слушал его и, спотыкаясь от слабости, которая и не думала покидать тело, мчался к конюшням, на ходу приказывая, чтобы мне поскорее седлали лошадь.* * *
Крепость окутывала глухая, давящая на уши тишина; такая бывает лишь в старых склепах, которые давным-давно заросли пылью, равно как и прах тех, кто их возвел. Не может быть такой тишины в местах, где живут люди. Я ступил за ворота, глянул по сторонам и обомлел. С деревьев опадали листья. В середине лета! Зеленые, яркие, полные душистых соков, они тяжело срывались с веток и ложились на пожухлую траву, засыпая многочисленные трупы птиц. Когда по крепости пронесся слабый порыв ветра, ветви чуть всколыхнулись, и целый зеленый дождь пролился с них на землю. Именно в этот момент мое сознание связало воедино разрозненные фрагменты картины, и тут же спину продрал ледяной озноб. Я наконец понял, что происходит, и почему Форн так упорно не желал ничего объяснять. Его заклятье действительно убивало. И не только людей. Абсолютно все в этой крепости было мертво – серый туман, про который говорил стратег, уничтожил каждое живое существо здесь. Я попал в царство смерти. Именно поэтому окружающее казалось чуждым, безумным и нереальным, словно страшный предутренний сон. Вот только пробудиться от него не было никакой возможности. Сюда еще не успели согнать солдат, и лишь несколько разведчиков нерешительно мялись возле стены, стараясь говорить приглушенно, чтобы не нарушить угнетающее и давящее на уши безмолвие, которое вместе со смертью пало на крепость. – Эм... Мастер колдун, – один из них, совсем молоденький мальчишка, несмотря на шиканья товарищей, все же не удержался и подошел ко мне. – Как ловко тут всех уложили-то, – он хотел еще что-то добавить, но, напоровшись на мой дикий взгляд, съежился и вжал голову в плечи. – Вы, это... Не гневайтесь только, я спросить только хотел, а нас-то на тот свет это ваше колдовство не отправит? Ну, в смысле, вдруг тут осталось что-то?.. Помрем тут еще и не узнаем, отчего. – Не помрете, иди лучше делом займись, – огрызнулся я на него, но потом все же смягчил голос. – Хотя, постой-ка! Тут должен быть Форн – колдун, который вчера приехал и сотворил это заклятье. Где он, не знаешь? – Там, – приободренный моими словами солдатик махнул рукой в сторону внутренней стены. – Он туда пошел, а нам приказал здесь оставаться и запретил за ним идти. Как будто больно надо нам следом соваться! И так жуть берет... Мне казалось, что за четыре года войны мое чувство сопереживания погибшим притупилось, смазалось, сменившись пустым безразличием, и смерть уже не способна была меня поразить. Но увиденное за внутренними укреплениями развеяло эту уверенность. За стеной, которую я преодолел, протиснувшись в узкую калитку возле ворот, располагался лагерь беженцев. Командиры даже словом не обмолвились о них – либо не знали сами, либо сочли, что эта информация будет для нас лишней. Эти люди, бросив свои дома и хозяйства на разграбление, попытались укрыться за стенами Нарлы, но вместо желанного спасения встретили здесь смерть. Гибель – нежданная, безвременная и бессмысленная, а оттого вдвойне страшная – вторглась в людские жилища, нарушив привычный быт, на полуслове оборвала разговоры, страшной линией перечеркнула все дела и начинания, забрала дыхание каждого живого существа, не разбирая, пришел его срок или нет. Неимоверным усилием воли я заставлял себя шагать вперед, хоть все мое существо противилось этому точно так же, как сопротивляется, не желая слушаться всадника, испуганная запахом крови лошадь. Видимо, мой разум отказался воспринимать окружающее, и оно сохранялось в голове какими-то бессвязными и жуткими обрывками, словно кто-то, щадя мою память, милосердно вырывал из действительности целые куски. Двое стражников. В пальцах одного зажата грязная ложка, похлебка расплескалась вокруг перевернутой миски, а у его ног – труп лохматой собаки, которая, верно, попрошайничала, выпрашивая кусочек чего-нибудь съестного. Оборванный мальчишка валяется в пыли лицом вниз, раскинув руки так, что кажется, будто он пытается обнять землю под собой. Лошадь, впряженная в груженую телегу, припала на передние ноги, словно почтительно кланялась кому-то невидимому, и так замерла, удерживаемая высокими оглоблями в этой нелепой позе, а отпустивший вожжи возница завалился спиной на мешки. Двое сморщенных стариков, расположившихся возле палатки и о чем-то беседовавших, упали, так и не завершив разговора. Маленькая пухлая женщина, перебиравшая крупу в миске, сидела на лавке, уронив голову на стол, и зерно рассыпалось у нее под ногами, а рядом скорчился маленький ребенок, который ей помогал. Вороны, галки, синицы – все мертвые. Стайка воробьев похожа на серые, в беспорядке рассыпавшиеся по земле бусины порванного ожерелья. Птиц бессчетное множество, они всюду, куда ни кинешь взгляд. Посреди всего этого ужаса, бессильно опустив руки, замер Форн. Каменная неподвижность, землисто бледное лицо и пустой, абсолютно бессмысленный взгляд делали его похожим на мертвеца. Разрушало пугающее сходство лишь то, что губы несчастного шевелились, словно бы он силился что-то произнести, но никак не мог совладать с голосом. Наверное, даже если бы я набрался смелости дойти до поля боя, где бесновался призванный мною шторм, то вряд ли чувствовал себя хуже, чем он сейчас. Даже мое беспощадное и отнимающее жизни колдовство не способно на столь страшные вещи. От любого шторма можно уберечься, он всегда дает пусть и ничтожную, но возможность выжить. Его можно осязать, можно видеть, от него можно скрыться, ему можно противостоять. Смерть не давала ни единого шанса на спасение. За одно лишь утро мой несчастный друг залпом осушил ту чашу, из которой я по глотку пил на протяжении вот уже четырех лет, и мне становилось страшно, стоило только представить, что творится сейчас у него в душе. Форн не слышал или не хотел слышать оклики, и только после того, как я основательно встряхнул его, посмотрел на меня. – Вильеро... – голос его был таким же, как у человека, который вот-вот потеряет сознание. – Мы ведь их спасать должны. Я должен... Как же так? Обратно в лагерь я вел его словно слепца. Форн машинально переставлял ноги, глядя в пустоту перед собой, и не сопротивлялся, двигаясь туда, куда я направлял его поступь. Он не проронил ни слова с того момента, как мы покинули крепость. Да и я не знал, что сказать. Зато знал, что делать. Когда горе, гнев или страх столь сильны, рассудок уже попросту не может их объять и принять, отчего человек словно бы перегорает, не в силах более это выдержать. Он может казаться спокойным, сдержанным, но в этом усыпляющем бдительность обмане заключается главная опасность. Необходимо позволить всем запертым в душе эмоциям выплеснуться, иначе они приведут несчастного страдальца к одержимости и даже безумию. Поэтому, усадив Форна в собственном шатре, я отправился за выпивкой. Это был самый простой и быстрый способ вывести человека из подобного состояния. По собственному и не только отвратительному опыту я знал, что любые попытки рассуждать и осмыслять произошедшее сделают только хуже, равно как и порывы утешить или отвлечь пустыми разговорами. Сейчас думать нельзя, нельзя говорить, нельзя сопереживать. Нельзя оставаться собой. Новость о взятии Нарлы разнеслась по лагерю, и люди отмечали победу. Многие приглашали меня присоединиться к торжеству, но я отрицательно мотал головой. Думать о веселье мне сейчас не удавалось совершенно. Нужно было как можно скорее вернуться к Форну. Нельзя, ни в коем случае нельзя сейчас оставлять его одного надолго. Поэтому, набрав несколько темных бутылей с крепленым вином, я поспешил назад. Досадуя на себя за то, что не удосужился запастись выпивкой заранее, я отдернул полог шатра и застыл, пораженный увиденным настолько, что даже не заметил, как бутылки выскользнули из рук и упали на пол. Побагровевший лицом Форн стоял на коленях возле стены, дергаясь и суча руками, а его шею под самым подбородком захлестывала удавка, прикрепленная к одной из распорок шатра. За ту четверть часа, что меня не было, он успел раздобыть веревку и скрутить из нее петлю, рассчитав длину так, чтобы она затянулась и пережала горло, если опуститься на колени. Мгновения оцепенения прошли, и я, не помня себя от страха, схватил со стола маленький ножик для фруктов, валявшийся там, и кинулся к хрипящему Форну. Лезвие оказалось заточено настолько паршиво, что совершенно не годилось для вещей, которые были тверже хлеба или яблок, поэтому перепилить веревку мне удалось только с четвертой или пятой попытки. Но она затянулась вокруг шеи так сильно, что узел петли все равно не ослаб, и Форн продолжал задыхаться даже после этого. Развязать его не удалось, так что пришлось поддевать глубоко впившуюся в горло веревку ножом, чтобы перерезать ее. Мои руки дрожали так, что я несколько раз задел шею Форна и сильно изрезал собственную ладонь, прежде чем смог одолеть проклятую петлю. Когда мой друг почувствовал, что его пытаются освободить, то впал в неистовство. Он дико, словно пойманный в капкан зверь, забился, пытаясь вырваться, и кричал – хрипло, остервенело, не щадя голоса, который то и дело прерывался надсадным, судорожным кашлем. – Оставь меня! Уходи, не трогай! Ост... кха! Оставь!!! Половину слов, что пытался он произнести, я не разобрал, так невнятно они звучали, а какую-то часть попросту пропустил, сосредоточенный лишь на том, чтобы удержать беднягу и не позволить ему вырваться. И вдруг я понял, что кричу сам – безумно, испуганно, как не кричал никогда в жизни. – Нет! Нет! Не смей! Слышишь, Форн?! Я тряс Форна за плечи, бил, обнимал, прижимая к себе и судорожно целуя, и одновременно поливал его отборной бранью вперемешку со сбивчивыми признаниями в любви. Сравнимая с истерией паника, в которую я впал, осознав, что любимый мною человек только что едва не умер, придала мне невиданную доселе храбрость. А Форн перестал рваться прочь из моих рук, затих на несколько мгновений и вдруг отчаянно и горько разрыдался. – Не оставлю! Ни за что не оставлю, никогда не брошу. Слышишь? – срывисто шептал я, гладя его по волосам, на которых оставались следы крови из порезанной ладони, и чувствуя, что сам задыхаюсь, будто бы мне на горло тоже накинули удавку. – Фо, ну зачем же ты так? Не надо, прошу тебя – живи! Я же не смогу без тебя... Он заплакал еще горше, подвывая, то и дело сгибаясь пополам от очередного приступа кашля и сотрясаясь всем телом. В ту ночь я напоил Форна до беспамятства, благо, из принесенных в шатер бутылок с выпивкой разбилась только одна, а остальные уцелели. Он морщился, отворачивался и сопротивлялся, но я едва ли не силком вливал в него вино, заставляя пить. Старания не прошли даром: спустя некоторое время он даже не мог подняться на ноги, а лишь всхлипывал, размазывая по лицу пьяные слезы, что-то сбивчиво бормотал и дрожал, а я обнимал его и успокаивал, точно маленького ребенка. Вскоре мне пришлось выволакивать Форна из шатра и держать под мышками, пока его мучительно выворачивало наизнанку, а после вытирать перепачканное нечистотами лицо мокрой тряпкой. То и дело внутри меня все цепенело, стоило лишь представить, что произошло бы, приди я хоть на пять минут позже. И тогда я порывисто прижимал к себе Форна, шепча какой-то несусветный бред, и сам едва не плакал, цепенея от запоздало явившегося страха. Бедолаге не потребовалось много, и скоро он не уснул, а, скорее даже, потерял сознание. Но я все равно следил за ним, боясь отлучиться даже на несколько минут. Засыпать было страшно. Меня передергивало всякий раз, стоило только взглянуть на багровый след от веревки, отчетливо видневшийся на светлой коже, и все еще сочащиеся сукровицей порезы от ножа возле него. Так я просидел всю ночь и утро, не сводя глаз с Форна и баюкая кое-как перевязанную руку, которую дергала боль при каждом неосторожном движении. Изредка дремота все же одолевала меня, но всякий раз начиная заваливаться набок, я вздрагивал, просыпался и сердито мотал головой, чтобы отогнать сон. Лишь когда время приближалось к полудню, Форн тихо и тяжело застонал, пробуждаясь, и попытался разодрать слипшиеся от слез ресницы. – Подожди немного, сейчас я позову целителя. Форн в ответ что-то невнятно прохрипел и попытался ухватить меня за руку, останавливая. Примерно такого я и ожидал. На моей памяти мало кто из колдунов желал избавляться от похмельной боли после таких пробуждений. Она отвлекала от всего происходящего вокруг, и при должном умении благодаря ей можно было получить такое же забвение, как во время попоек. За целителем я все же послал, попросив привести Рейна – моего товарища по многочисленным попойкам. Именно этот человек и сунул мне в руки кубок с выпивкой четыре года назад после первого боя. Он был почти вдвое меня старше и за много лет служения смог взрастить в своей душе отчужденное и в какой-то мере даже циничное милосердие ко всем больным и раненым, которых ему приходилось лечить. Рейн делал все возможное, чтобы исцелить своих подопечных, но при этом с одинаковым бесстрастием принимал как их спасение, так и гибель. Он никогда не огорчался и никогда не радовался, избрав именно такой путь для того, чтобы выдержать все происходящее; не впервой Рейну было видеть и самоубийц, как несостоявшихся, так и достигших своей цели. И сейчас, явившись в шатер и взглянув на нас, он все сразу понял, но не сказал ничего. Неоспоримо ценной чертой его характера было и то, что он никогда не задавал лишних вопросов. Он бегло осмотрел пострадавшую шею Форна и принялся за дело, а после содрал присохшую повязку с моей ладони и обработал ее тоже. – К императору помчались послы заключать мир. Скоро будет приказ сворачивать лагерь, – сообщил он уходя. – Еще одну войну пережили. Что ж, теперь солдаты могут возвращаться по домам – вместо них за столами совещаний начнут воевать уже дипломаты, пытаясь урвать кусок побольше и выжать предельную выгоду из ситуации. Но нам не будет совершенно никакого дела до всего этого. – Прости меня, – тихо сказал Форн спустя некоторое время. – Я не мог больше, не... – Перестань, – я успокаивающе уложил здоровую ладонь ему на макушку и взъерошил волосы, успокаивая так же, как много лет назад. – Не нужно об этом говорить, я все понимаю и так. Единственное, что я никогда тебе не прощу – это если попытаешься снова себя убить. А за все остальное извиняться не стоит. – Это правда? То, что ты мне говорил вчера, – задавая вопрос, Форн неосознанно вскинул руку, словно хотел коснуться кончиками пальцев губ, и этот жест уже не оставлял сомнений в том, что именно ему захотелось узнать. – Правда, – кивнул я. – На самом деле я давно хотел признаться, еще до отъезда сюда, просто смелости не хватило. Форн резко вскинул голову, и в его взгляде, устремленном на меня, неожиданно вспыхнуло злое отчаяние человека, который осознанно запретил себе на что-то надеяться и от этого страдает еще сильнее, горе свое пытаясь превратить в гнев. Что ж, это было даже хорошо. Такой гнев куда менее опасен, чем глухое отчаяние. – И даже после всего, что я сделал? – едва ли не со злостью произнес он. – После того, как я стал убийцей – все равно любишь?! «Я такой же, как и ты, Фо. Я тоже стал убийцей, я тоже выполнял приказы, которые мне ненавистны. Из страха ли, наивности, слабости или чувства долга – не ведаю. Тоже возненавидел себя, пусть не за один день, как ты, а из года в год накапливал эти ненависть и презрение в душе. Разочаровывался в собственном даре, проклинал его, мечтая, чтобы он исчез, чтобы не пришлось убивать дальше. Я ведь не этого хотел, не об этом мечтал. Я хотел быть спасителем, хотел быть тем, кто прекратит ненужные убийства... А кем же стал в результате? Кому как не мне знать, что ты сейчас чувствуешь, Фо? Мне больно от того, что тебя, самого светлого человека из всех, кого я только знал в своей жизни, прозвали Темным сном – кошмаром. Но ведь твой свет никуда не исчез, он все равно есть в твоей душе, я вижу его так же ясно, как и при первой нашей встрече!» Как же много оправданий и утешений рвалось из моей груди в порыве быть высказанными, как много я хотел сказать, но то были лишь слова. И поэтому сказал я лишь одно: – Да, люблю.
