Цена легенды

      Гордая кавалькада под приветственные крики горожан ехала по центральной улице. Толпа рукоплескала, и брошенные ею цветы разноцветным ковром ложились на мостовую под копыта коней, которые, будто бы тоже прочувствовав торжественность момента, горделивее обычного изгибали шеи и вскидывали головы. И – невиданное дело! – сам великий император оторвался от государственных забот, дабы встретить свою вернувшуюся с победой армию и поприветствовать героев. Но не только владыка – весь город желал увидеть того, кто на этой войне из простого смертного переродился в живую легенду.       Много раз в своих детских фантазиях я рисовал картину нашего триумфа, и происходящее сейчас полностью ей соответствовало. Осененное блеском победы войско, торжественно въезжающее в город, нарядная площадь, залитые ярким солнцем улицы, громкий и восторженный людской гам, глашатаи, выкликающие имена героев, звонкие трубы... Но в тех волнующих мечтах я радовался и гордился заслуженными почестями, а сейчас ощущал лишь тяжелую бездумную усталость и тревогу за своего любимого друга. Все происходящее казалось мне какой-то нелепицей, глупой, из издевательства порожденной шуткой жестоких людей.       Форн ехал рядом со мной, даже не глядя по сторонам и словно отрешившись от всех этих криков. Ни капли тожественности не читалось в его чертах, и даже парадные одеяния имперского колдуна, пошитые из тяжелого изумрудного сукна и украшенные золотой канителью, не могли этого изменить. Наверняка горожане, ожидавшие увидеть внушающего трепет героя, яркий образ которого так старательно рисовали в своем воображении, сейчас ощущали разочарование. Невысокий, сутулый и неприметный Форн абсолютно не соответствовал людским представлениям о могучем колдуне, покорившем крепость, которую вот уже столько лет никто не мог взять.       – Вон он! Вон Темный сон – на гнедом с красной упряжью! – неожиданно взвился над толпой чей-то ликующий вопль, и Форн вздрогнул, услышав свое ненавистное прозвище.       «Держись, прошу тебя, держись! Немного осталось».       Сотни нетерпеливых взглядов впивались в нас с такой жадностью, словно бы желали растерзать на части в попытке добраться до самого лакомого куска. Я скользнул взглядом по людским лицам, и неожиданное осознание пронзило меня: ведь точно так же разглядывает толпа и преступников, которых ведут на казнь! Столь злая ирония заключалась в этом случайном открытии, что я против воли усмехнулся. Как же схожи с ними были мы в этот миг! Одним и тем же путем шли мы, пронзенные насквозь алчными людскими взглядами, за одни и те же деяния чествовали нас на главной площади. Лишь в том заключалась разница, что убийц, избравших жертву, гибель которой была угодна людям, именовали героями, осыпая при этом золотом и титулами, а тех, кто ошибся в выборе, клеймили преступниками, и наградой им служила плаха.       Оглушительно закричали трубы, перекрывая многоголосный гомон толпы. Под этот рев воины въехали на площадь и замерли напротив высокой и пышно убранной трибуны, куда взошел, окруженный охраной, владыка мира сего – отец народа и надежда империи. Он небрежно повел рукой, отчего вспыхнули огнем рубины в тяжелых перстнях, и в тот же миг на площадь пала звенящая тишина. Казалось, даже ветер притих, не смея ослушаться властного повеления и страшась пропустить слова приговора, что должен быть вскоре провозглашен.       – С возвращением, мои воины! – голос императора, ясный, звонкий и звучащий слишком молодо для мужчины его возраста, прежде вселял в меня благоговейный трепет, но теперь он едва ли не болью отдавался в голове. – Вы принесли мир и покой в наши земли, вам принадлежит победа и ваши имена будут звучать в песнях, прославляющих этот день. Но есть среди вас тот, кто на полях сражений отличился более, чем кто-либо другой. Форн, прозванный Темным сном, подойди же ко мне!       Я видел, как окаменело осунувшееся лицо моего друга, видел, как проступили желваки на бескровных щеках, когда он двинулся в сторону трибуны, словно кандалами скованный липкими и тяжелыми взглядами толпы. Как же хотелось мне схватить его за руку, удержать, не позволить сделать эти несколько шагов, а лучше – и вовсе сбежать вместе с ним отсюда... Но любое слово владыки мира есть непреложный закон, и никто не вправе нарушать его. Поэтому мне оставалось лишь бессильно смотреть, как мой друг ступает по потемневшим от дождей и времени деревянным ступеням и восходит на эшафот для героев.       Дождавшись, когда Форн поднимется, император протянул руку ему навстречу, и все, кто присутствовал на площади, ахнули – кто-то восторженно, а кто-то завистливо. Очень немногие удостаивались великой чести прикоснуться к владыке. Форн прошел мимо склонившей копья стражи и опустился на колени перед венценосным, а толпа замерла на полувдохе, наблюдая за тем, как он осторожно коснулся протянутой ладони, приник губами к тонким и холеным белым пальцам нашего владыки и замер, не поднимая головы.       – Встань, – наконец объявил император, разрывая повисшую над площадью тишину. – Ты прекрасно проявил себя на этой войне, поэтому тебя и всех остальных воинов ждет награда, соразмерная свершенным деяниям.       – Ваша доброта безгранична, ваше величество, – тихо и немного хрипло проговорил Форн. – Но все, что я сделал, выглядит жалким и незначительным рядом с величием этой страны и ее владыки, а потому вовсе не заслуживает столь высокой похвалы.       Немногие на этой площади могли представить, каких усилий стоит ему сохранять этот спокойный голос, услышав окончательный приговор обличенного властью.       – Не стоит проявлять скромность там, где ей нет места, – ответил ему венценосный с той снисходительной добротой, что звучит в голосе отца, который отчитывает непонятливого, но любимого сына. – Величие страны и слава императора слагаются из деяний его подданных. И в этой войне ты и все, кто держал в руках оружие, одержали победу и тем самым приумножили его. Славьтесь же, победители!       – Славься! Славься! Славься! – прокричали глашатаи, и толпа, ждавшая этого момента, взревела вслед за ними.       Торжественная часть завершилась, людей оттеснила шеренга солдат, освобождая дорогу, и воинам-героям позволили отправиться на заслуженный отдых в свои дома. Когда Форн спускался вниз, наши взгляды на миг встретились, и я понял, что пережить эту ночь будет трудно. Быть может, так же трудно, как ночь после взятия Нарлы.       – Не нужно сегодня сторожить меня, Вильеро, ты и так достаточно сделал, – попросил Форн, увидев, что я направляюсь следом за ним. – Я не собираюсь сегодня лезть в петлю, клянусь. Пожалуйста, отдохни, я справлюсь сам.       Эти слова не смогли бы обмануть даже маленького ребенка, не говоря уже обо мне, знавшем этого человека с детства.       – Именно это сделать я и хочу. И кто посмеет осудить меня за то, что я собираюсь провести ночь вместе с любимым человеком? Разве можно вообразить себе более приятный отдых? Заодно и посмотрю, как ты обжился здесь, пока меня не было.       В ответ Форн улыбнулся, вернее, попытался улыбнуться, но вместо этого смог лишь скривить губы в напряженно-горестной гримасе, однако взгляд его впервые за этот день потеплел. Я одобряюще потрепал его по плечу, и мы двинулись в сторону дома, который мне очень хотелось бы когда-нибудь назвать нашим. За всю дорогу мы не перекинулись ни единым словом и до самого порога хранили ставшее уже привычным молчание.       Тогда, возле Нарлы, Форн не ответил взаимностью на мое признание. Может, он не поверил в него, может, решил, что я лукавлю и говорю все это из жалости или стремления утешить, а может, перегорел, утратив все желания, и уже не способен был что-либо почувствовать. Но при этом он все же не отверг меня. Как ни странно, даже этого молчаливого приятия оказалось достаточно. Я не стал ничего выспрашивать, равно как и требовать признание от него. А ответ на свой невысказанный вопрос находил в неумелых попытках отвечать на поцелуи, осторожных объятиях и том, как порой спросонья он хватался за мою руку, точно страшась, что я исчезну. При этом Форн покорно принимал мои ласки в постели, но никогда не проявлял инициативу сам, и я понимал, что все это он делает лишь только ради меня. Мой друг не стремился к близости, но и не чувствовал отвращения, занимаясь любовью со мной. И нельзя было укорять за подобное равнодушие человека, который в одночасье потерял желание и волю к жизни. Поэтому чаще всего вечера и ночи мы проводили в тишине, и вскоре я понял, что именно это являлось сутью и основой наших отношений. В этой тишине мы спасались от себя, спасались от отвратительной необходимости вести бессмысленные и бесполезные разговоры, которые теперь не приносили ничего, кроме отвращения и усталости. Молчание связывало нас, и такое единение было куда сильнее и глубже, чем телесная близость. Именно в тишине я особенно остро чувствовал его, и это ощущение было столь же явственно и четко, как связь во время обмена силой.       Вот и сейчас мы сидели на широкой софе и пили вино – мне по-прежнему не удавалось заснуть, без туманящего голову хмеля, который отгонял кошмары. Форн устроился рядом, перебирая в пальцах полупустой кубок, и временами тоже прикладывался к нему. Часто бывало так, что за целый вечер мы не произносили ни слова, но в этот раз мой друг решил отступить от привычного хода вещей и затеял беседу.       – Тебе, наверное, неприятно будет это слышать, Вильеро, но... – он помолчал, вопросительно и немного виновато глянув на меня, но все же продолжил: – Пока тебя не было, в меня влюбилась одна девушка. Ведь раньше они только на тебя обращали внимание, а меня не замечали совсем, но тут... Я сначала не поверил, когда она заговорила именно со мной, думал, что это чья-то шутка. Но оказалось, что я ей действительно нравился, она за мной наблюдала с тех пор, как пришла на обучение. Мы начали общаться больше, и стало понятно, что она действительно меня любит. После этого я сразу ее отверг.       – Почему? Ты же ведь хотел этого.       Девушки действительно куда чаще смотрели на меня, игнорируя при этом Форна. Я прекрасно помнил, как сильно он расстраивался и с какой досадой делился своими переживаниями со мной, мечтая походить на меня статью и внешностью. В то время мой друг даже представить не мог, насколько нелепо выглядела его зависть, и как страшно я скрипел зубами в бессмысленной и бессильной ревности после таких разговоров. Даже сейчас неожиданно я почувствовал ее легкий укол, что было совсем уж глупо.       – Я представил, что мы поженимся. Будем жить вместе, у нас родится ребенок... А что если он унаследует мой дар, Вильеро? Что если он вырастет таким же, как я, станет частью этого кошмара? Тогда эта бедная девушка станет женой и матерью чудовищ, которые убивают по приказу. Разве может женщина такое выдержать? Нет, я не имел права ломать ее судьбу. И не имею права оставлять что-то после себя. Нельзя такому, – он с отвращением ткнул себя в грудь костяшкой большого пальца, – существовать. Знаешь, похоже, мы с тобой заблуждались все это время, думая, что были рождены спасителями людей. Не должно быть у человека такой силы, нельзя, чтобы она ему принадлежала. И это проклятье должно умереть вместе со мной, чтобы не было больше чудовищ.       – Нет, – я обнял Форна за шею, притянул к себе, заставляя уткнуться лбом в собственное плечо, и зарылся лицом в тонкие растрепанные волосы. – Ни ты, ни я не чудовища. И не проклятые. Колдуны действительно могли бы спасти других, и силы нам были даны именно для этого. Вот только мы с тобой не учли, что слишком много птиц совсем не хотят быть спасенными, а иным кошкам просто нравится убивать без причины. Нельзя помочь тем, кто этого не хочет, Фо, и здесь даже наш с тобой дар окажется бессилен.       Хотелось бы мне самому верить в эти слова достаточно твердо, чтобы утешиться ими... При всем своем могуществе мы оказались слишком слабыми и не смогли исполнить предназначение, которое сами для себя придумали. А возможно, его и вовсе не существовало, и были лишь выдумки не познавших мир детей, которые из-за глупой наивности поломали себе жизнь.       – Но знаешь, теперь я еще больше рад тому, что родился мужчиной. У нас не может быть детей, а значит, ты уж точно не прогонишь меня из-за этого.       – Прогнать тебя? – Форн поднял голову и глянул мне в глаза. – Отречься от единственной причины жить? Кроме тебя, у меня больше ничего нет. Даже меня самого уже не осталось. Знаешь, Вильеро, возле Нарлы я понял: человек заканчивается там, где начинается легенда. Такую цену нужно заплатить, чтобы ею стать. И мне пришлось это сделать.       Вот и прозвучал наконец-то ответ, который я уже не чаял услышать.       – Я люблю тебя. Любил, когда ты был глупым Фо, который чуть не разревелся из-за того, что не удалось спасти задушенного кошкой воробья, люблю и сейчас, когда ты стал Темным сном... – я заметил, как заблестели его глаза, а брови горестно изогнулись, отчего лоб прорезали две вертикальные морщины, и вдруг улыбнулся. – Ну вот, снова ты готов разреветься, как тогда, в детстве, по глазам вижу! Ничего ведь не изменилось. Не это ли доказательство того, что ты по-прежнему человек?       Форн ничего не ответил, а лишь глубоко вздохнул, подавляя выступившие слезы, крепко обнял меня и поцеловал в губы. И мне отчаянно хотелось верить, что это признание станет для него хотя бы подобием того света, который пятнадцать лет назад до дрожи поразил меня, заставив иначе взглянуть на мир. Пусть хотя бы слабый отблеск коснется души этого человека и остановит его руку, когда он вновь захочет свести счеты с жизнью. Пусть хотя бы это! Пусть живет, а большего мне и не нужно.       Героями нельзя родиться, ими можно только стать. Мы с Форном мечтали об этом и смогли достичь желанной цели, но цена, которую пришлось заплатить, оказалась непомерной для нас обоих. Окупить ее были не в силах ни обещанные титулы с наградами, ни людской восторг, ни ласки императора. Даже любовь не сотворила тех чудес, которые с таким удовольствием описывали сочинители в своих красивых сказках. Она не заглушила грохот бури и крики умирающих, что неумолчно звучали в моей голове, не излечила поломанную душу Форна. Не смогла примирить со ставшим ненавистным колдовским даром, который превратил нас в убийц. Но любовь позволила нам выжить, отчаянно цепляясь друг за друга и в этом калечном союзе пытаясь отыскать смысл существования. Оставалось лишь гадать, насколько еще хватит нашей воли к жизни. Близилась очередная война, и ей были необходимы свои герои.