Jeux de Enfants

Дэйв стоял на веранде. Хотелось бы ему сделать вид, что здесь он просто любовался природой — это было бы как минимум логично, просто здраво, даже полезно: доцветающие яблони, усыпанные мелкими зелёными плодами, уже покрасневшие клёны, один выстриженный спиралью кипарис и можжевеловая изгородь — все располагало к созерцанию, к спокойной радости, но Мастейн даже при всём этом успокоиться не мог. Не сказать что он до трясучки злился, что его как-то особенно сильно обидело произошедшее, нет; ему вообще было бы наплевать, если бы не... Было что-то, о чём говорить — даже с самим собой, даже у себя в голове — было почти невозможно, потому как не находилось для этого разговора слов: была тревожность, совсем необоснованная, какое-то слабое раздражение, и вроде бы ничего необычного, а сердце билось быстрее, а нервы кипели, стреляли, сдавали. Он оскалился и зажмурился. Локти его всё также дрожали, лёжа на шаткой деревянной перегородке — верхушке сплошных дощатых перил. Колено втиснулось меж двух кашпо, стоявших на полу. Он наклонился, оттопырив зад. Выглядело, наверное, странно, но ему так было многим удобнее. — Странные у тебя желания, Хамстер, — бросил Дэйв через плечо, и эхо отозвалось аж в коридоре. Он даже не обернулся — понял, кто стоял за дверью, только заслышав робкую поступь. Последняя звучала всё ближе, скрипела дощатым полом, шуршала сухими листьями. Остановилась. — Взаимно. Кирк повис на деревянной ограде, почти налёг на неё животом, пальцами коснувшись травы, — рисковал выпасть ниц, конечно, но сейчас ему было плевать. Он не решался заговорить, только легко покачивал руками — туда-сюда, туда-сюда, словно ждал, когда они оторвутся. Неловкое молчание, казалось, длилось целую вечность. За эту вечность сердце Мастейна совершило ударов пятьдесят, а сердце Хэмметта, наверное, в два раза меньше — тот выглядел совсем спокойным, будто просто заскучавшим. За эту вечность ничто не изменилось; только под самый её край Дэйву, почему-то очень нервному, осточертела тишина. — Следующее желание за мной, верно? Он подмигнул пустоте, наморщил нос, почесал бровь — видно было, что ему неймётся что-то сделать, что-то для него важное, а сам он не знает, что. — Верно, — Кирк облегчённо вздохнул. До этого ничто не могло уверить рыжего в том, что он тоже озабочен ситуацией, но теперь... Он был отчасти виноват, и потому хорошо сознавал, что вину следует искупить. — Прошу, месье, любой каприз. Хамстер театрально развёл руками, пролепетав нечто вроде «вот он я, месье, весь ваш, гол и нищ, готов к ударам». Дэйв снисходительно — но от этого не менее нервно — улыбнулся. — Любой? Абсолютно? — в его голосе явно звучало сомнение. А вместе с ним, наверное... смущение? Кирк просто кивнул в ответ. Он глядел себе под ноги, потирая нос рукой — ему было интересно, но интереса он не выказывал, — вернее сказать, старался не выказывать. — Тогда... — Мастейн слегка покраснел, но хитрый прищур явно нёс в себе нечто коварное. — Что? Кирк отступил, и снова руки непроизвольно оказались разведены. Жест этот значил «Давай, расстреливай» — может, формулировка не самая подходящая, но Кирк готовился к чему-то унизительному, такому, чтобы просто из ряда вон, чтобы раз и навсегда; такому, что не забудешь, сколько бы лет ни прошло; что так плотно въестся в память, так заклеймит собою и его самого, и эту игру, и их с Дэйвом отношения, и этот отрезок времени — беспечные школьные годы... Он был готов. — Ты всё исполнишь? И не побоишься? — Я смелый, мне бояться нечего, — Хэмметт пожал плечами, и физиономия его теперь выражала крайнюю степень безразличия. Из него вышел бы замечательный актёр... — Тогда влюбись в меня, если осмелишься, — Дэйв ухмыльнулся. Это было обезоруживающе, так резко, так странно, так неожиданно... К такому Кирк готов не был, но его ожидания желание рыжего оправдало с лихвой, и от этого ему стало странным образом не по себе — будто сердце сжалось и вовремя не расслабилось, задержав в себе много крови. Он вновь кивнул и, набросив на плечи пиджак, сошёл с веранды. Пошёл торопливо, но бежать не стал — было бы, наверное, просто неуместно. По его голове прошлась грузная ветка сирени, а он будто вовсе этого не заметил... Ботинки громко хлопали по асфальту, и даже тогда, когда сам Кирк уже скрылся из виду, они продолжали звучать. Его фигура затерялась среди зелени так быстро, что Мастейн не успел сообразить, куда он пошёл. Дэйв долго разглядывал двор. Глаза у него были пустые, лицо — тоже. Когда звук — а после и его отзвук, эхом раздававшийся в голове — утих, Мастейн словно бы вышел из прострации; прошёлся за курткой, обернулся ею, не застёгивая, и ушёл, про себя пожелав встретить его по пути. И он искал взглядом, пытался расслышать стук каблуков ботинок... Жаль, но Кирк, видимо, уже давно был дома. Дэйв не знал, где он живёт, не мог предположить, какими переулками обычно ходит, потому решил его не искать. Сам пошёл широкими, людными улицами, но, не признав среди толпы знакомого лица, посчитал, что бредёт в одиночестве. Дома его ждал бесконечно тихий вечер. Мать и отчим уехали, а вернуться планировали, судя по прикреплённой к холодильнику записке, только завтрашним утром. Соседи на глазах рыжего укатили в неизвестность на до отказа загруженном всяческой бытовой ерундой пикапе. Только болтовня, исходящая из включённого телевизора, шумела на заднем плане: кулинарный телеучебник иногда ставил приятный джаз, следующий за ним прогноз погоды одним только голосом диктора навевал сонливость, но после первых минут какого-то наиглупейшего реалити-шоу Дэйв коробку всё-таки выключил — под крики его участников и без того хаотично приходящие мысли путались напрочь. Поразмыслив о сегодняшней выходке Хамстера, — это заняло бесконечно большое количество времени, потому как даже думать Мастейну ближе к ночи было лень, — рыжий относительно быстро добрался до кухни. Найдя в телефонной книжке номер, прослушав идущий из трубки колокольный звон и протерпев часть записи автоответчика, он услышал в трубке знакомый голос. Пожалуй, извиниться перед Пэм — его самое адекватное за сегодня решение.