Слухи не врут

Я забыл, с чем рифмуется «жди», Но у времени много слов, Я увидел, как впереди, Точит косу старуха-любовь. Снова краски меняет страх На плетень моих белых стен. С темной ночи и до утра Черной женщины падает тень. ©

Миша буквально завис, увидев Никиту рядом со своими родителями. Никиту, который сейчас сидел в его квартире, смеялся рядом с его мамой и папой и делал вид, что это гармонично, что так и должно быть. При этом тот же самый Никита неделю назад выставил его за дверь, как шлюху и думать о нём забыл. Это был тот самый Никита, который пару часов назад говорил о том, что у него не приют и ясно дал понять, как он к Мише относится и куда ему стоит пойти. А теперь он сидит здесь и видимо считает, что ничего не случилось, что так и должно быть, что можно унижать человека, втаптывать его в грязь, а потом приходить в его дом и садиться за один стол с его родителями. Миша сделал глубокий вдох и с силой сжал кулаки, пытаясь не думать о том, как мило и уютно это выглядит. И это казалось безумием, потому что такие люди как Никита Орловский просто не могут вписываться в интерьер его обычной квартиры, не могут находить общий язык с его родителями и так заразительно смеяться. Но самое главное даже не это. Он не должен был сидеть здесь, просто не имел на это право, особенно после того, как унизил Мишу, как растоптал его чувство собственного достоинства, после того, как сам дал понять, что Миша для него просто глупый мальчик на ночь, ничего не значащий и совсем ему не нужный. Возможно, Мише очень нравился Орловский, вернее, он уже признался в себе, что не равнодушен к Никите. Да, это было тяжело принять, но врать себе не имело смысла. Никита был не похож на всех тех парней, с которыми ему доводилось иметь дело. Он будоражил кровь, заставлял краснеть от его шуток, голоса. Он заставлял быть собой. Заставлял чувствовать. Для Миши это было странно, пугающе и безумно прекрасно. Он никогда не думал, что ему когда-то понравится парень вроде Орловского, но к удивлению, принял это спокойно, со смирением. Да и как иначе? Каким бы другим и «не в его вкусе» не был Никита, мимо таких парней не проходят, а вот мимо таких как сам Зареченков запросто. Миша очень много раз бросал и отшивал парней, которым он нравился и которые были в него влюблены. Не видел в этом ничего плохого, считал, что не стоит давать им ложных надежд, даже считал себя в какой-то мере благородным. Но только после той ночи с Орловским он понял, насколько отвратительно себя вёл и осознал, какого это быть использованным и брошенным. Миша не понимал зачем Никита припёрся к нему домой, но осознавал, что не простит его. Да, Орловский ему нравился, он интриговал и притягивал к себе, только вот себя парень всё-таки любил больше, поэтому обида на Орловского была сильной и черной. Не прощаемой. И казалось, что они уже всё решили, расставили все точки и разошлись настолько же быстро, как и переспали. После того, как Никита его прогнал, Миша отчётливо понял, что больше не предпримет попыток, не будет искать встреч с Орловским и вообще постарается его забыть, ведь всё что успело произойти между ними было под влиянием алкоголя, эмоций и какой-то всё сметающей на своём пути страсти. Но такое проходит, и Миша это прекрасно знал, а ещё он даже убедил себя — это именно то, что им нужно. Они окончательно поругались и должны были больше никогда не пересекаться, а если бы и встречались где-то, делали бы вид, что совершенно не знакомы или что презирают друг друга. Миша искренне верил, что так оно и получится, потому что находится рядом с Никитой было тяжело, а терпеть его выходки и просто молчать он уже не мог. Только вот Орловский в очередной раз решил всё за них. — Привет всем, — сухо произнёс Миша, решив дать о себе знать. Мама с отцом расплылись в улыбке, стоило им только увидеть сына, а Никита заметно вздрогнул и развернулся. Мягкая улыбка на его губах тут же сменилась на хищный оскал стоило ему только столкнуться с тяжёлым взглядом Михаила. — Что ты здесь делаешь? — он понимал, что не должен устраивать разборки при родителях и осознавал, что потом ему придётся перед ними объясняться, но просто молчать он сейчас был не в силах. Обида и злость на Орловского снова проснулись и просились выскочить наружу, просили разрешения, чтобы взять и выплеснуться на ухмыляющегося Никиту, чтобы стереть с его губ самодовольную ухмылочку, чтобы поставить его на место, чтобы ударить, уничтожить, чтобы сломать и заставить умолять о прощении. Но Миша знал, что никогда так не сделает, знал, что он слаб и бессилен, да и к тому же Никита не типичный мальчик-одуванчик и вряд ли уступает ему по силе. Всё было бессмысленным. Миша хотел поскорее выпроводить своего гостя, уйти в свою комнату, включить музыку в наушниках и просто лежать, глядя в потолок и ни о чём не думая. Ему нужно было одиночество. Ничего более. Но Орловский его планов на вечер не знал, да если бы и знал, то его бы они мало волновали. Никита был полной противоположностью того человека, каким он пытался казаться в Университете. Он не был правильным, добрым и справедливым. Человек, сидящий в его доме был наглым, самоуверенным, жестоким, но при этом Миша видел его насквозь. Он видел того маленького мальчика, которого Никита так старательно ото всех прятал. Напуганного и одинокого. Точно такого же мальчика прятал и сам Миша. Где-то глубоко внутри себя. Но их разительное отличие друг от друга было в том, что бегать от этого мальчика Зареченков не планировал. Никита, наоборот, пытался его уничтожить вместе с ним уничтожая и людей рядом с собой. Мишу, например. — Поговорить пришёл, — наконец-то ответил Орловский, тем самым выводя Мишу из своих мыслей, — твои родители сказали, что ты у друзей и любезно предложили подождать тебя с ними. — Миша, очень странно, что ты не знакомил нас с Никитой, — тяжело вздохнула мама и по её взгляду Михаил понял, что Орловский уже успел им напеть в уши всякой ерунды, в которую его романтичная мама наверняка поверила, — он очень хороший мальчик и я рада, что вы… — Мы пойдём к соседям на часик, — подал голос отец, поднимаясь со своего места, — вы можете поговорить. Только Миша, не уходи никуда. Мы хотим, чтобы ты ночевал дома. Миша вздрогнул, смотря как поднимаются с места его родители. Мама обняла его, поздравила с Новым Годом и вышла, отец одарил строгим взглядом и пошёл следом. Миша скривился, осознавая, как же стрёмно всё это выглядит. Орловский не был его другом и вряд ли представился именно им, зайдя в этот дом. Пускай родители и знали о его ориентации, но свою личную жизнь Миша старался с ними никогда не обсуждать, несмотря на то что приняли они его вполне спокойно и старались всегда поддерживать. Хватило той истории с Мишей, которого он планировал трахнуть, а в итоге сам же убил. Тот осуждающий и презирающий взгляд отца он не сможет забыть даже в страшном сне. Именно после того случая он пообещал родителям, что никогда не втянет их в нечто подобное. Даже сказал матери, что он не способен любить и что ему даже мужчины не нравятся. Это было отчасти правдой. Да, мужчин он любил, но только трахать. Даже представить себе не мог, что будет переживать за кого-то, будет о ком-то заботиться и что ему действительно захочется просыпаться с кем-то по утрам. И он действительно был уверен в том, что просто не способен любить и дорожить кем-то. До того пока не познакомился с Орловским. — Что тебе нужно? — произнёс Миша, как только хлопнула входная дверь. Его голос звучал жестко и холодно, но он даже не пытался говорить мягче и спокойнее. Злость на Никиту никуда не делась, а уязвлённое самолюбие требовало отмщения, и не хотело успокаиваться. — Я пришёл поговорить, — деловито ответил Орловский, смотря Мише прямо в глаза. — Пойдём, — кивнул тот, направляясь в свою комнату, Никита поплёлся следом. Логичнее всего было послать Орловского к чёрту и выгнать его из квартиры. Но Миша понимал, что он просто так не уйдёт и может снова начать играть в эту грёбаную игру с будоражащими кровь словами и жаркими прикосновениями, от которых Миша ещё не так давно сходил с ума. Поэтому проще просто поговорить с ним, чтобы решить всё раз и навсегда. А делать это лучше всего в собственной комнате, на случай того, если вдруг вернутся родители. К тому же там большая кровать… Миша сжал кулаки, ненавидя себя самого за эти мысли. Он не понимал, что с ним происходит. Он никогда и не кому не позволял так с собой обращаться, он бы любого с грязью смешал, если бы кто-то попытался себя вести с ним так, как это делал Орловский. Но здесь… Он просто стоял, ждал, что скажет Никита и думал о своей кровати, ненавидя себя в эти секунды и ощущая себя жалким и ничтожным. — У тебя действительно классные родители, — улыбнулся Орловский, насмешливо смотря на Мишу, — я им понравился, кстати. — Что ты им наплёл? — раздражённо произнёс Зареченков, осознавая, что ему теперь предстоит долгий разговор с мамой, которая наверняка захочет знать всё про Никиту и про то, как к нему относится Миша. — Сказал, что мы встречаемся, — самодовольно ответил Никита, — они были удивлены. — Какого хрена?! — зло прошипел Миша, схватив Орловского за ворот рубашки, но потом тут же отпустив. — Что ты себе позволяешь, ублюдок? — Блять, какой же ты красивый, особенно, когда злишься, — выдохнул Никита, подойдя вплотную к Мише и практически касаясь его губ своими. Миша не знал, кто первый потянулся к другому. Сначала они просто смотрели друг на друга, а потом он ощутил на своих губах губы Никиты и кажется, что сам сделал тот полушаг их разделяющий и просто уткнулся в Орловского, а тот не был против. Абсолютно. Никита ответил напористо и жадно. Схватил Мишу за шею и снова притянул к себе, при этом также, как и он, не отводя взгляд, глядя прямо глаза в глаза, как будто бы проверяя на прочность, выжидая, когда же у Миши окончательно сорвёт тормоза. Но, как и в прошлый раз Никита проиграл в этом сражении и, судорожно выдохнув, закрыл глаза, после чего притянул к себе Мишу ещё ближе и укусив его за губу резко оторвался от него, пошло ухмыльнулся и принялся облизывать его ухо, от чего парень нервно дёрнулся и застонал. Миша снова поплыл, глядя на такого Орловского и думая о том, что вот он — тот Никита, которого он увидел в машине у Макса, тот самый Никита, к которому он непонятно зачем поехал в гости, тот самый Никита, с которым они валялись на кровати у него дома и тот самый Никита, который сначала спровоцировал его на секс, а потом сам же и выгнал из своей квартиры и из своей жизни. Эта мысль отрезвила и позволила Мише наконец-то взять себя в руки. — Проваливай отсюда, Орловский, — Миша всё-таки нашёл в себе силы не поддаваться чарам Никиты, благодаря чему смог отпихнуть от себя парня и отойти от него на пару шагов. Орловский тяжело дышал и явно плохо соображал, что сейчас произошло. Его губы были опухшими от поцелуев, волосы встрёпаны, рубашка задралась вверх, оголяя идеальный живот с кубиками пресса. Миша нервно сглотнул, убеждая себя, что всё сделал правильно. Никита умел манипулировать им, что абсолютно не нравилось самому Зареченкову. Он не хотел быть тем, кто станет для Орловского кем-то вроде игрушки, не хотел тонуть в нём окончательно, осознавая, что Никита, когда захочет вполне может подчинить себе его волю и разум. — Ты серьёзно? — усмехнулся Никита, вновь сокращая расстояние между ними. — Чего ты от меня хочешь, Зареченков? Я сам пришёл к тебе, а ты ещё и выёбываешься. — Оу, да ладно, ты не шутишь, да?! — истерично рассмеялся Миша, осознавая, что начинает выходить из себя и сейчас абсолютно не хочется сдерживать свою злость и обиду. — Ты унизил меня, при чём унизил два раза. Сделал так, что я себя ничтожеством почувствовал. Ты сначала выгнал меня как шлюху, потом сам же позвал к себе и когда я пришёл, снова выгнал меня. И о чём ты говоришь сейчас? О том, что я выёбываюсь? Знаешь, я, конечно, мог бы списать всё на твою болезнь, но мне кажется дело не в ней. Ты сам не понимаешь чего хочешь, вот и бегаешь туда-сюда. Лучше бы ты сначала в себе разобрался, а потом бы приходил ко мне и что-то доказывал. — Да? — насмешливо произнёс Никита, подойдя вплотную к Мише и смотря ему прямо в глаза. — А ты в себе разобрался? Все твои мальчики были только на одну ночь, ты сам их постоянно выгонял и наверняка гордился этим. А теперь я выгнал тебя. И тебя это задело, верно? Противно чувствовать себя ничтожеством? — Решил отомстить за всех обиженных и униженных? — холодно спросил Миша, осознавая, как злоба внутри скручивается в одно большое нечто, которое уже сформировалось, пропиталось ненавистью, болью, обидой и страхом, которое готово вылезти наружу и вылиться на Никиту, утопив его в этом. — Нет, конечно, — фыркнул в ответ Орловский и закусил губу, при этом потупив взгляд. Как будто бы нервничал, как будто бы боялся признаться в том, чего Миша не признает и не поймёт. — А что тогда?! — всё больше и больше распылялся Зареченков. — Я не понимаю тебя, Никита. Если для тебя это был пьяный секс, пусть будет так. Если ты решил проучить меня за то, как я обращался с парнями до тебя, хорошо, я усвоил урок. Но зачем всё это? Я пришёл к тебе не потому, что мне было некуда пойти, а потому что я хотел быть там. С тобой. Хотел встретить с тобой Новый Год. Но ты решил иначе. И я принял это, поэтому сейчас я не понимаю тебя. Не понимаю зачем ты пришёл ко мне домой, зачем мило болтал с моими родителями и зачем снова клеишь меня, говоря, что я красивый. Чтобы потом снова меня унизить, так? — Мне кажется, что ты слишком много думаешь, — усмехнулся в ответ Никита, как будто бы пропустив слова Миши мимо ушей, — я пришёл, потому что захотел. Я понял, что был не прав, когда прогнал тебя. И тогда, и сейчас. — И? — выжидательно произнёс Миша, осознавая, что говорит это всё Орловский не просто так. — Не жди, что я буду извиняться, — нагло усмехнулся Никита, после чего вновь сократил расстояние между ними до минимума и провёл длинными красивыми пальцами по щеке Михаила, от чего тот вздрогнул, но не отодвинулся, — я просто подумал… Неожиданно для себя самого я осознал тот факт, что ты меня дико возбуждаешь. Не просто то, что ты красивый, а то, что я тебя хочу. Всего и во всех позах. Хочу, чтобы ты меня трахнул и хочу нагнуть тебя так, чтобы ты неделю сидеть не мог. Для меня это стало проблемой. И тот факт, что ты ни с кем больше раза не трахаешься вдвойне усложнил дело. Я испугался тогда, подумал, что уж лучше я тебя пошлю, чем ты меня кинешь. А когда ты пришёл, я тоже перегнул палку. Просто я написал тебе, пересилил себя, но ты меня послал и явился только тогда, когда поссорился со своими дружками. А я не запасной аэродром, знаешь ли, поэтому… — Чего ты хочешь, Орловский? — слова Никиты будоражили кровь и задевали за живое, но это не было похоже на типичное признание в любви или хотя бы симпатии. Миша уже успел немного изучить Орловского и понимал, что за подобными словами скрывается что-то низменное и жестокое, как и сам Никита. — А ты? — вопросом на вопрос ответил Никита. Миша тяжело вздохнул. Он отчаянно не понимал этого парня, не понимал свои чувства к нему и не понимал, что происходит между ними. Никита ни во что его не ставил, унижал его, а Мише вместо того, чтобы врезать Орловскому хотелось обнять его, хотелось поддаться, расслабиться и оставить всё как есть, поддаться и поверить Никите. Но он знал во что это выльется, знал, что Орловский не такой белый и пушистый, каким пытался казаться. Ему нужно было сопротивляться этому грёбаному обаянию самого невыносимого ублюдка на планете, нужно было научиться говорить «нет». Но проблема была в том, что Миша не хотел. Это выводило из себя, бесило и раздражало. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — прозвучало, наверное, очень холодно и зло, от чего Никита резко дёрнулся, как будто бы от пощёчины и отошёл от Миши, сжимая и разжимая кулаки, после чего взял себя в руки, ухмыльнулся привычно и неприязненно и Миша, посмотрев ему в глаза, осознал одну простую вещь — это конец. — Возможно, я вёл себя по-ублюдски, возможно, не должен был выгонять тебя и портить тебе Новый Год, но… — он замолчал, потом как-то растерянно улыбнулся и махнул рукой, после чего обошёл замершего от неожиданности Мишу и направился к двери. Миша сделал глубокий вдох и закусил губу, умоляя себя не разворачиваться и не окликать Орловского. Всё было правильно. Никита должен был уйти и никогда больше не появляться в его жизни, должен был исчезнуть раз и навсегда. Всё, что было между ними случилось спонтанно и на эмоциях и никуда их обоих не приведёт. Миша не готов ещё к отношениям, особенно с Никитой. А Орловский… Он не так давно расстался с Юрой, с которым у них была не очень хорошая история и новые отношения явно не для него. Да, эти мысли были правильными, точными, но почему-то не приносили облегчение, а вызывали лишь тупую боль. — Орловский! — Миша всё-таки не смог сдержаться и снова сдался, резко развернулся и посмотрел на выходящего из комнаты парня. Тот замер на месте, оглянулся, с недоумением посмотрел на Мишу, хотел было что-то сказать, но потом резко поменялся в лице. Замер неподвижно, как будто бы и вовсе перестал дышать, просто стоял застыв и смотря куда-то в пустоту. Взгляд стал жутким, каким-то холодным, как будто бы неживым. Это длилось буквально несколько секунд, но Мише показалось, что этот взгляд прожигал его насквозь несколько лет подряд. Потом Никита громко вскрикнул и упал на пол, весь вытянулся как будто бы гитарная струна перед тем как лопнуть, тут же резко выгнулся и задёргался на полу, а Миша показалось, что его тело само себя подбрасывает то вверх, то вниз. Миша с ужасом застыл не в силах сдвинуться с места. Он как будто бы оказался в фильме ужасов и сейчас наблюдал за тем, как в Никиту вселился демон и экзорцист пытается его изгнать. Глупые мысли лезли в голову, но сейчас он видел только это. Стоял растерянно смотрел на бьющегося в судорогах Никиту и с ужасом понимал, что даже с места двинуться не может. Что просто стоит и смотрит как его Никита извивается в приступе и осознаёт, насколько он беспомощный. Разум вернулся ещё быстрее, чем исчез. Миша внезапно осознал, что это вовсе не фильм, а самая, что ни на есть реальность, где Орловский не притворяется и не пытается его как-то пронять, а действительно страдает. Миша уже видел приступ эпилепсии и помнил, насколько это жутко и отвратительно. Но тогда не было так страшно. Тогда мысли не путались, и он не думал о том, что до ужаса боится, боится за человека, которого сам же и выгонял. Миша резко бросился к Орловскому, стараясь не зацикливаться на том, что видит, стараясь не думать о том, что Никита сейчас без сознания, а его тело бьётся в судорогах и что он сам сидит рядом и даже боится притронуться к нему. Но страх за этого человека пересиливает животный ужас. Миша примерно знал, что нужно делать, видел, как отец помогал своему другу, видел, но тогда считал, что с ним не произойдёт ничего подобного. Позже он сам поражался тому, как быстро смог успокоиться и оказать Орловскому первую помощь. От шока помнил всё урывками. Помнил, как не стал пытаться тащить его на кровать, а просто схватил подушку и аккуратно положил её Никите под голову, помнил, как переворачивал его на бок, сгибая ему ногу и подкладывая под голову руку, точно также, как делал отец. Досадливо подумал о том, что во время приступа папиного друга тот разжимал ему рот ручкой и проклинал себя, что ничего нет под рукой, хотя вряд ли он бы попытался провернуть что-то подобное с ложкой или ручкой. Слишком уж боялся причинить вред Никите. Приступ длился чуть больше минуты, хотя Мише показалось, что прошла целая вечность перед тем, как Никита затих, протяжно застонал и открыл глаза, от чего Миша выдохнул и начал успокаиваться. Он знал, что если приступ не серьёзный, то он не длится более двух минут, знал, что Никите теперь нужно просто отдохнуть и что медицинская помощь уже не требуется. Знал, но всё равно волновался и порывался вызвать скорую, но был остановлен самим Орловским, который просил его успокоиться и заткнуться. — У меня почти год не было приступов, — еле слышно произнёс Никита, после того как Миша стянул с него джинсы, рубашку и уложил его на свою кровать, накрыв одеялом, — должно быть, я смотрелся жутко? — Как будто бы из тебя дьявола изгоняли, — невесело усмехнулся Миша, стянув с себя свитер с джинсами и осторожно лёг рядом. Сейчас он смотрел на Орловского в своей постели и понимал, что он чуть не потерял его. Мог бы потерять из-за своей обиды, глупости и страхов. А если бы Никита ушёл и приступ у него случился в подъезде или на улице? Чтобы было тогда? Помог бы ему кто-нибудь или просто проходили бы мимо, стараясь не обращать на него внимания? Миша тяжело вздохнул, сделал глубокий вдох и пододвинулся к Никите, после чего обнял его, обнял почти невесомо, стараясь не причинить боль и показать, что он здесь. Он рядом. — Может быть, вызвать скорую? — всё же произнёс парень, понимая, что волнение никуда не делось и сжирает его изнутри. — Всё хорошо, — слабым и тусклым голосом ответил Никита, — правда. Глупо вызывать врача из-за каждого приступа. Вот, если через несколько минут меня опять накроет, вызывай экзорциста. — Ты считаешь, что это смешно? — с раздражением спросил Миша. — Я испугался за тебя. Это было жутко и ни капли не смешно. — Я не хочу говорить об этом, — устало ответил Орловский и закрыл глаза, — я правда не хотел, чтобы ты видел меня таким. Я вообще думал, что с эпилепсией мы давно расстались, но… — Ты принимал лекарства? — осторожно спросил Миша, осознавая, что давить на Никиту сейчас нельзя. — У меня год не было приступов, я… — Никита закусил губу и глубоко вздохнул, после чего Миша накрыл его руку своей, пытаясь сказать этим, что он рядом, — не парься, если что. Я вызову завтра своего лечащего врача. Мы с ним всё обсудим. Один приступ — это не страшно. Для меня. А для тебя видимо пиздец, ты бледный как смерть. — Никит, я правда за тебя испугался. Извини меня, пожалуйста. Я повёл себя как свинья. Орловский не ответил. Вытащил свою руку из-под руки Миши и накрылся одеялом с головой. Повисла оглушающая тишина. Миша сидел и думал о том, что он теперь не сможет отпустить Никиту. Не сможет, так как осознал, насколько тот дорог ему, потому что почувствовал ужас, страх и опустошение, увидев, как извивается на полу Орловский и почему-то думая о том, а бывают ли приступы эпилепсии смертельными. — Можно мне остаться у тебя на ночь? — шёпотом спросил Никита, чем вызвал улыбку на губах у Миши. — Не говори глупости, — так же шёпотом ответил Зареченков, после чего поднялся, выключил свет и лёг рядом. Миша лёг на бок, пододвинулся ближе к лежавшему на спине Никите и положил свою руку ему на грудь, думая о том, что, если Никита захочет и позволит, то сам Миша действительно будет счастлив вот так вот засыпать и просыпаться каждый раз вместе. Не смотря на характер Орловского, не смотря на эпилепсию и биполярное расстройство, не смотря на свои головные боли и панические атаки. Несмотря ни на что. Только вот утром он проснулся один. Орловского не был рядом, как и чего-либо, что хотя бы косвенно напоминало о его присутствии. Миша сел на кровати, посмотрел на часы, которые показывали ровно десять утра, после чего потянулся к телефону. Почему-то казалось, что Никита не мог просто так уйти, не мог взять и перечеркнуть ту ночь и не мог хотя бы не сказать «спасибо». Сообщение от Никиты Вконтакте действительно было, только увидев огромный текст, который написал ему Орловский, Миша тяжело вздохнул и сделал глубокий вдох, как будто бы перед прыжком в бездну. Мише было страшно, он понимал, что ничего хорошего здесь не прочтёт и почему-то до ужаса боялся этого. Кит 06:30 Я ушёл, сказал твоей маме, чтобы не будила тебя. Она как раз вышла попить воды. Знаешь, я не хочу вспоминать этот мой приступ и то, что было ночью. Я сам знаю, что это отвратительно. Просто… Чёрт, у меня даже слов нет. Я сам не совсем понимаю, чего я хочу. Но одно знаю наверняка — мне не нужна твоя жалость. Это самое мерзкое, что может быть. Я знаю, что я ничтожество, знаю, что я убог и что ничего кроме жалости не заслуживаю. Но мне это не нужно. Запомни. Не оправдывайся передо мной и не говори, что не жалеешь меня. Я знаю это. Тот твой порыв был минутным. Я очень хорошо тебя изучил. Ты жестокий и расчётливый. Ты скорее постараешься найти в этом пользу, чем будешь действительно меня жалеть. Мы равные противники друг для друга, не находишь? И если бы я захотел испортить себе жизнь, я бы даже согласился с тобой встречаться. Но мы ведь оба понимаем, насколько это глупо, да? Ты бы меня уничтожил. Не я тебя, а именно ты меня. Знаешь, я намного слабее, чем ты думаешь, и я очень быстро привыкаю к людям. Я умею любить, как бы странно это не звучало. Ты можешь считать меня трусом из-за того, что я ушёл, можешь доказывать мне, что я не прав. Но я знаю всё наверняка. Мы не подходим друг другу. Для тебя это просто эксперимент, думаю, все твои мальчики не были на меня похожи и тебе просто интересно. А я… Я знаю, что ты сделаешь мне больно. И не хочу в это впутываться. А ещё я знаю, что даже если сейчас ты меня не жалеешь, то обязательно будешь делать это опять, когда меня накроет. Пускай минутными порывами, но будешь. Тебе не нужно это. Не нужны мои мании и депрессии. Мне вообще стрёмно, что ты всё это увидел, у меня уже давно не было приступа. Видимо я просто перенервничал. И знаешь, наверное, я эгоист до мозга костей, но я не хочу нервничать из-за тебя, не хочу чувствовать себя ущербным ничтожеством. Я хочу быть свободным и хочу сам себя любить. Когда ты рядом у меня не получается это делать. Я надеюсь, ты понял весь тот бред, который я хотел до тебя донести. Я не буду добавлять тебя в чёрный список и где-либо блокировать. Я просто надеюсь, что у тебя хватит ума не писать мне и не искать со мной встреч. Помни о том, что у нас с тобой есть одна маленькая тайна, которую не должны знать твои друзья. Ты ведь не хочешь, чтобы они догадались о твоём благородстве по отношению к человеку, брат которого тебя чуть не убил? Думаю, что не хочешь, ты ведь до жути боишься их мнения. Ах да, тайны у нас всё-таки две. Мне кажется, что твоим друзьям не очень понравится новость о том, что ты меня трахал, при чём с явным наслаждением. Или они будут в восторге от этого? Особенно Даня. Я, кажется, опять отвлёкся…. В общем слушай, при других обстоятельствах я бы сам на тебя набросился и никому не отдавал такого, как ты. Но я не хочу оставаться у разбитого корыта после того, как ты со мной наиграешься, поэтому просто не попадайся мне на глаза. Давай сделаем вид, что ничего между нами не было. Ты просто придурок, который таскается с моим лучшим другом. Не более того. Миша откинул телефон в сторону и упал на подушки, ощущая, как глаза непроизвольно становятся влажными. Он знал, что Орловский сволочь, знал, что сам вовсе не святой и что ничего хорошего у них всё равно не выйдет. Но это было больно. Больно настолько, что внутри всё закручивалось в спираль из собственной боли, эмоций и пустоты. Пустоты, которая как будто бы вылезла из сообщения Никиты, разинула свою смердящую пасть и поглотила Мишу с головой, а он даже не сопротивлялся.