Слухи не врут

Путь из точки до вечности, Слова не считаются. Болезнь безупречности — От неё и спиваются. Красота предсказуема. Злость обоснована. Я думал, всё кончилось, Но опять все по-новому. ©

В Москву Максим вернулся на несколько дней раньше, чем планировал. У отца как обычно появились срочные дела в России, и он принял решение вернуться домой уже второго числа. У Максима не было никакого желания оставаться вместе с Аней в Париже, поэтому он настоял, что вернётся вместе с отцом, тот возражать не стал. О своём скором приезде парень решил никому не сообщать. Да и какой в этом смысл? Он чувствовал, насколько сильно отдалился от своих друзей и насколько спокойно они все могут существовать друг без друга. А если быть честным, то раньше казалось, что он всегда мог быть без них и цеплялся за них только из-за Дани. Из-за Дани, которого по своей же тупости и потерял. Хотя… Разве можно смириться и закрывать глаза на то, что человек тебя не любит? Максим не понимал, что с ним происходит, не понимал всех противоречий в своей голове — это сводило с ума. Иногда казалось, что у него раздвоение личности и в нём живут одновременно два абсолютно разных человека. Один — он сам, циничный, наглый и сволочной, а второй — пятнадцатилетняя истеричная девица, влюбленная в мальчика и абсолютно непонимающая, что с этой любовью делать. Отсюда все эти противоречия, отсюда страх и непонимание, что делать дальше и как общаться с тем, по кому ты с ума сходишь. Только вот, если быть с собой абсолютно честным, в этом ли дело? Максим никогда не тешил себя иллюзиями, он прекрасно понимал, насколько у него дерьмовый характер. Он знал, что он эгоистичен, разбалован и местами не сдержан. Он помнил, как кидался в Никиту всем, что попадалось под руки, когда тот пытался отнять у него очередную дозу, помнил, как поливал грязью Аню, когда отец привёл её в дом и помнил, как ненавидел Даниила просто за то, что тот не мог ответить ему взаимностью на те чувства, о которых даже не знал. И вся эта история была бы даже забавной, если бы не оказалась настолько отвратительной. В Париже было много времени для того, чтобы просто сесть и подумать. И его оказалось вполне достаточно не только для того, чтобы вынести себе мозг, но и чтобы осознать, что причиной всей фигни, которая происходит в жизни является он сам. Максим Зарецкий: и то, что с отцом отношения хуже некуда, и то, что Аня только при одном взгляде на него вздрагивает, и то, что Даниила он теперь может увидеть только на фотографиях. Да, конечно же, можно было всё исправить, но имело ли это смысл? Стоило ли биться головой об стену за невидимое счастье, за то, чтобы просто держать Даню за руку и надеяться на то, что когда-нибудь тот почувствует хотя бы капельку того, что испытывал к нему Максим. На этот вопрос Зарецкий ответить не мог и, не потому что боялся отказа, а потому что знал через сколько своих принципов ему придётся переступать и не понимал сможет ли он это преодолеть свой страх и эгоизм или опять психанет и сделает всё только хуже? Максим понимал, что не заслуживает Даниила, понимал, что тот солнечный и милый мальчик, что все истерики и злость посещают его только по вине самого Зарецкого и, что Дане это, скорее всего, не нужно. Но и как жить без него он понятия не представлял. Смог бы, наверное. Но какой в этом смысл? Два дня Максим просто безвылазно провёл в своей квартире, правда один раз пришлось сходить в супермаркет за едой и пивом, а всё остальное время он копался в телефоне, смотрел старые фотографии и думал. Никто не писал и не звонил, не считая отца, Ани и парочки ничего не значащих приятелей, которым Зарецкий даже не планировал отвечать. Ни Миша, ни Олег, ни уж тем более Даня на связь с ним не выходили. Никита тоже молчал, что безумно напрягало. На Орловского Максим уже давно не злился, злился скорее на себя за то, что правильно не мог объяснить Никите то, что он чувствует, не смог доказать, что если он и начнёт встречаться с Даней, их дружбе ничего не угрожает, что никого ближе Никиты у него никогда не было и не будет. А это ведь действительно так. Во все самые тяжёлые моменты жизни именно Орловский был рядом. Только он и отец. Лишь Никита вытаскивал его из всяких притонов, именно он пытался привести его в чувства и именно он терпел все эти приставания Дани лишь потому что сам Максим не хотел расстраивать Звягинцева. А чем он платил Орловскому взамен? Только делал вид, что заботится. Носился с ним как с ребёнком, при том даже платил Юре, чтобы тот с этим ребёнком нянчился. В общем-то, был собственным отцом несколько лет назад — откупался от родного человека подарками и заботой, при этом даже не пытаясь понять суть его проблем. За последнее время они с Никитой очень отдалились друг от друга, и он понимал, что виноват в этом сам. А ещё понимал, что Никите нужна не помощь, только не советы и не его жалость, а просто уверенность в том, что хоть кто-то на этой планете его любит. Максим знал, что эта уверенность была раньше незыблемой. До появления в их жизни Дани… *** Поехать к Никите Максим решился только пятого января, когда осознал, что ещё один день в одиночестве и он просто начнёт сходить с ума от незнания того, что происходит с его лучшим другом. Звонить Орловскому не хотелось, писать тем более, их новогоднее общение завершилось не на очень хорошей ноте и Максим прекрасно понимал, что если Никита решил о чём-то подумать, то самоедством он будет заниматься долго и со вкусом. Орловский был дома и открыл практически сразу же. На удивление Максима друг даже не стал издеваться над ним и оттачивать на нём своё остроумие, как делал обычно при их ссорах. Открыл Никита молча, в квартиру пустил также молча, закрыл за другом дверь и дождавшись, когда Максим разуется, пошёл в свою спальню. Зарецкий быстро скинул свою куртку и направился следом. Орловский же уже валялся на смятой постели и просто смотрел в потолок. Выглядел он, мягко говоря, не очень, из чего Максим тут же сделал вывод, что праздники у Никиты прошли мимо него и что таблетки снова оказались забытыми. Он был помятым, сонным и взлохмаченным, не похожим на себя, потерянным и пустым. Максим вздрогнул и нахмурился. Такого Никиту он не любил и это его состояние опустошённости пугало Зарецкого больше всего. Ведь именно в таком состоянии Орловский вскрывал себе вены и пытался даже прыгнуть под поезд в метро. Тогда ему повезло, первый раз вовремя навестить его пришёл отец, а в метро его успел схватить за капюшон какой-то мужик. Только вот больше всего на свете Максим боялся, что в третий раз удача не будет так к нему благосклонна, а также, что Никита мог действительно решиться на эту третью попытку. — Не будешь спрашивать зачем я пришёл? — осторожно спросил Максим, садясь на кровать. — Зачем ты обычно ко мне приходишь? — холодно спросил Никита, даже не смотря на друга. — Либо выпить, либо попиздеть о Данечке. Что на этот раз? Не знаешь, как с ним помириться? Ну хочешь я позвоню ему, извинюсь, скажу, что ты раскаиваешься и что я не буду мешать вашему счастью. — Что с тобой происходит? — Максим старался не реагировать на провокации, понимая, что Никита иногда даже не понимает всех тех жестоких и мерзких фраз, которые он говорит родным для себя людям. — Мне не нравится то, что происходит с тобой последнее время. Ты ведёшь себя странно, Кит. Да, я на тебя злюсь из-за того, что ты сделал, но это не повод. Не повод забывать о тебе. Я приехал поговорить. Не о Дане, а о тебе. — Меня кроет, Максим, — Никита сказал это как-то буднично и спокойно, как будто бы говорил о погоде, при этом на Максима он даже не смотрел, взгляд был пустой и отсутствующий, устремлённый куда-то вверх, — ну ты знаешь, как это бывает. И, если сначала я думал, что всё хорошо, то я проснулся первого января с мыслями о том, что я ничтожество. А ты знаешь, к чему меня иногда приводят эти мысли. — Кит, послушай, — Максим тяжело вздохнул, осознавая, что все его опасения подтвердились. Это уже случалось много раз, но до сих пор Максим не мог привыкнуть к этим пустым и чужим глазам, — ты пьешь таблетки? — У меня был приступ эпилепсии в Новый Год. Максим сжал кулаки и сделал судорожный вдох. Он видел этот приступ у Никиты всего два раза. Первый раз ещё в школе, после чего ему и поставили эпилепсию, второй раз был больше года назад, они сидели и пили коньяк у Максима дома, а потом Никита как-то замер, остекленел и упал на пол. Бледное лицо Никиты и пену из его рта Максим, наверное, запомнит на всю жизнь. — Отомри, — усмехнулся Никита, заметив, как напрягся Максим, — я вызвал своего врача. Он прописал мне очередной курс таблеток. Я начал их пить. Всё хорошо. Но знаешь… Мне сейчас кажется, что я дерево, уже четыре дня подряд ход моих мыслей всё замедлялся и замедлялся. И сейчас я в полном ступоре. Мне кажется, я забыл, что такое думать. Серьёзно. Ещё я разучился делать что-либо правильно. Все мои поступки даже под таблетками и при фазе адекватности дико идиотские. А самое тупое я никогда не могу понять в этом виновата моя биполярочка или же просто я сам такой мудак. Ты уже сотню раз это всё слышал и меня таким видел, но… Я знаю, что заебал тебя, но просто дай мне выговориться. Мне кажется, что станет легче. Просто тебя не было и людей не было. Мне даже казалось, что я единственный живой человек на Земле. Ну ещё ты. В моей жизни ты, наверное, единственный выживший. Остальных я сам уничтожил. — Никит, — выдохнул Максим, крепко сжав ладонь парня в своей, — пошли погуляем. На каток можно сходить, ты же любишь. Максим сделал неимоверное усилие над собой, чтобы не ринуться за таблетками и не заставить Никиту их выпить. Это было лишним и спровоцировало бы Орловского на агрессию. Он понимал, что Никиту снова кроет и знал, что сейчас он вряд ли чем сможет ему помочь, но всегда не оставлял этой надежды. Только Юра умел вывести Никиту из депрессии за считанные сроки. До того момента, как стал продаваться за деньги… Он мог как-то развеселить Никиту, смотрел с ним фильмы, водил его в зоопарк, на выставки, как-то смог пробить ту броню из депрессии, которая иногда проявлялась у Орловского. С гипоманиями было сложнее, но и здесь Юра был молодцом, потому что не убегал от Никиты с криками, а вместе с ним совершал глупые и безумные поступки, которые так нравились Орловскому. Максим не знал, как у Юры это получалось. Может быть, действительно любил Никиту, поэтому и справлялся? Может быть, любил, а потом просто устал и сдался… — Я ощущаю себя ничтожеством, это ужасно, — Никита как будто бы не слышал друга, находясь полностью в своих мыслях и это неимоверно пугало Максима, — я знаю, о чём ты думаешь, что мне просто нужно время, мне станет лучше, я приду в норму, мне просто нужно выпить таблетку и вновь посетить врача. Но ты даже не представляешь, что я чувствую, о чём я думаю, ты просто тешишь себя надеждой, что понимаешь меня. Но тебе сложно меня понять при условии, что я сам порой не знаю, кто я. Сейчас я не могу думать, чувствовать, мне кажется, что за эти пять дней я разучился ходить и улыбаться. И о каком катке ты говоришь, если им проехались по мне? А знаешь, что самое хреновое? Потом, возможно уже завтра, я проснусь бодрым и возбуждённым. Я буду улыбаться во весь рот, и ты решишь, что меня отпустило или, что подействовали таблетки. Но я вот не знаю, какой из моих сдвигов лучше. Иногда мне кажется, что лучше бы всю свою жизнь я был в амёбном состоянии, может быть, тогда бы не заставлял других людей чувствовать боль из-за моих поступков и слов. Ты ведь знаешь, что в моей голове слишком много идей, знаешь, как человек, который мне не нравится вмиг становится предметом моего интереса при моих маниях. Я иногда ощущаю себя самым классным парнем на планете, понимаю, что мне подвластно всё и все, я могу получить кого хочу и знаю, что это всё достижимо. А потом я просыпаюсь разбитым, без мыслей в голове. Как сейчас. И не понимаю, действительно ли мне нравится человек или он нравится моей мании. — Ты о Мише сейчас? — Максим понимал, что этот вопрос всё-таки стоит задать хотя бы для того, чтобы наконец-то расставить все точки на «i». У них с Никитой никогда не было секретов друг от друга и Максим понимал, что в их нынешних не слишком уж тёплых отношениях виноват он сам. Никита ведь прав — его накрыло и очень давно, только вот Максим всё это видел, но как обычно ничего не делал. — Я не знаю, я уже ничего не понимаю. Я не понимаю, как отношусь к людям вокруг себя, но, наверное, он мне действительно нравится. Я чувствовал себя хорошо, когда стал общаться с ним. Вернее, я чувствовал себя обычным и мне нравилось, что он изначально знал о моих проблемах, но не жалел меня, воспринимал как равного, — Никита не стал увиливать и как-то замалчивать. В своих депрессивных состояниях он всегда был такой: отстранённый, холодный и очень прямой, — мне просто не нравится мысль о том, что он должен со мной возиться. Я думаю, что не должен навязывать ему такого себя. Мы виделись недавно, я был маниакально увлечён мыслью, что должен сделать ему как можно больнее. Мне казалось, это забавно. Мне иногда нравится причинять людям физическую и душевную боль. Ты знаешь. Тогда меня всё злило и раздражало, даже воздух. А теперь я бы хотел чувствовать злость, но не могу. Меня парит, что эпилепсия вернулась и что…  — Кит, послушай, — Максим сделал глубокий вдох и рывком развернул друга на себя, при этом сам также легко набок. Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза, но взгляд Никиты по-прежнему ничего не выражал кроме пустоты и обречённости, — ты не единственный человек на планете. Я с тобой. Всегда буду с тобой. Может быть, я что-то не так делаю, веду себя с тобой неправильно, но я иногда просто не знаю, как реагировать. Кажется, что научился тебя понимать в такие минуты, но иногда ты умеешь меня удивить. Но это не значит, что я тебя не люблю или что я тебя брошу. Ты мой самый лучший друг и я никогда тебя не оставлю. Ты можешь не верить и считать мои слова слишком вульгарными, но это реально так. Чтобы ты не делал и как бы не поступал. И это не значит, что я тащу своей крест на правах лучшего друга. Честно, я не представляю тебя другим. Вот если быть до конца откровенным, ты был жутким занудой пока тебе не поставили биполярку. Учился хорошо, в бассейн ходил, весь такой мальчик-идеал, а потом, когда ты пошёл на тренировку в бассейн и вышел оттуда голым, я понял, что ты свой в доску. — Бля, не напоминай — скривился Никита, но уголками губ всё-таки улыбнулся, что Максим тут же засчитал, как свою маленькую победу, — помнишь, как я умолял отца отдать меня в монастырь? — А ещё ты хотел уехать в Ватикан, — рассмеялся Максим, вспоминая когда-то страшные, а теперь смешные события из жизни. — Мне кажется, что из меня бы получился крутой Папа Римский, — голос у Никиты почти не изменился, но Максиму казалось, что в его тоне появилась нотка веселья, что не могло не радовать. — Был бы даже ахуеннее Джуда Лоу в этом образе, — усмехнулся Максим, вспомнив сериал, который они вместе смотрели с Никитой и после которого тот всерьёз хотел уехать в Ватикан. — Спасибо, что пришёл, — резко перевел тему Никита, после чего перевернулся обратно на спину, — я уже во времени потерялся, честно говоря. Не знаю, какое сегодня число. — Пятое января, — буднично ответил Максим, после чего подвинулся ближе к другу и крепко обнял его, уткнувшись носом куда-то в шею. Рядом с Никитой было уютно и спокойно и Максим понимал, что Орловский для него это самый дорогой человек на планете. Единственный, кто был и остаётся рядом несмотря на любые обстоятельства.  — Как будешь отмечать Рождество? — задал вопрос Максим, задрав голову и посмотрев на друга. Сейчас он думал о том, что впервые в жизни ему бы хотелось преодолеть все эти непонятные глупости и неприязнь и отметить всем вместе. С Никитой. Даней. Мишей и Олегом. Почему-то казалось, что это нужно не только Максиму, но и Никите тоже. Они всегда были только вдвоём и последнее время Зарецкому стало казаться, что Никита на этом зацикливается. На них двоих, от чего общение с другими ребятами то и дело заходило в тупик, но терять их также не хотелось. Они все были абсолютно разными и держались друг за друга по разным причинам, но почему-то только сейчас Максим подумал о том, что хочет видеть этих людей рядом в канун Рождества. Просто, потому что они есть. — Если ты спрашиваешь, значит с тобой, — последовало в ответ, — папа будет занят, думаю. Как обычно. А я куда-то идти не хочу. Ну, а если честно, отмечать тоже не хочу. Я же не верю в Бога. И ты тоже. Так почему мы должны отмечать Рождество Христово? Тебе не кажется, что это перебор? Ты же не отмечаешь Хэллоуин, кричишь, что это не наш праздник и что в этот день нужно отмечать только твой День Рождения, но разве может атеист считать праздником Рождество? — Я не атеист, Кит, ты же знаешь, — фыркнул Максим, — я не верю в Бога как такового, но мне кажется, что где-то там что-то всё равно есть. В период резкого перепада настроения с мании до депрессии Никита становился замкнутым и безучастным, но при этом стоило его только заинтересовать чем-нибудь, то в нём просыпался въедливый и прямолинейный циник. Сначала это Максима раздражало. Приходилось постоянно одёргивать себя, чтобы хоть как-то не задеть Никиту, но потом парень вошёл в кураж, осознавая, что Орловский оживает именно во время их буйных дебатов и дискуссий. — Но всё-таки, ты же веришь в, мать её, эволюцию, — усмехнулся Никита, — поэтому такое существо как Бог ставится под сомнение. — Кит, ну людям же нужна вера. Тебе и мне. Всем, — попытался объяснить свою позицию Максим, ловя себя на мысли, что он даже скучал по таким вот разговорам с Никитой, — и даже, если кто-то не верит в Бога, он также хочет думать о новогоднем чуде. И о рождественском тоже. Рождество — это больше дань традициям, ты же не встаёшь с бокалом шампанского и не говоришь «За Рождение Христа», это больше семейный праздник. Уютный. Всем нужно тепло и ощущение уюта. Дело даже не в вере, а в уважении к уже устоявшемуся жизненному строю. Это часть культуры, наверное. Если ты хочешь, мы можем отметить в этот день что-нибудь другое. Какие ещё праздники есть седьмого января? — День банковских и финансовых работников в Беларуси, — спокойно ответил Никита, а заметив недоумённый взгляд Максима, добавил: — я гуглил, так и знал, что ты заведёшь разговор о Рождестве. — И? Какой будет твой ответ? — Давай завтра решим, — тяжело вздохнул Никита, — я отдохну сегодня и завтра буду огурчиком, обещаю. Расскажи лучше, когда именно направишься мириться с Данечкой? — Кит, ты опять? — Максим постарался держать себя в руках, осознавая, что не стоит провоцировать Орловского на ссору или наоборот поддаваться его провокации. — С Даней всё глупо получилось. Мне неприятно говорить об этом. И я не виню тебя, просто… Давай не будем. — Я хочу побыть один, если ты не понял, — холодно произнёс Никита, — поэтому я хочу, чтобы ты сейчас ушёл. Лучше всего к своему Даниилу. Потому что как бы ты не пытался показать, что у тебя всё ахуенно, но лицо у тебя уныло-тухлое. Возможно, отношения ваши твоя попытка не вернёт, но их у вас и не было. Поэтому не страшно. — Ты ревновал, да? — Максим сделал глубокий вдох и подполз еще ближе к другу, ложась тому на живот. — Поэтому и полез к нему целоваться? — Я не знаю, Макс, — пожал плечами Орловский, — тогда мне казалось, что я хотел его разоблачить, а сейчас… Я, наверное, действительно ревновал. Только не тебя, а его. Ту мысль, что он бегал за мной, а потом резко переключился на тебя. Мне было неприятно. — То есть ты хочешь сказать, что… — Максим нервно сглотнул и замолчал, пытаясь подобрать правильные слова. Внутри всё похолодело и сжалось, он очень боялся того, что скажет Никита. Потому что одно дело, когда твой любимый влюблён в твоего лучшего друга, но совсем другое дело, когда этот друг решает, что все эти чувства можно сделать взаимными. — Да не нравится мне твой Данечка, — рассмеялся Орловский, но смех был фальшивый, абсолютно пустой и искусственный, — я просто хотел сказать, что поступил неправильно. Но кажется, я дал тебе повод задуматься. Над всем, что ты делаешь. И вообще, Макс, я просто хочу побыть один, не обижайся, я правда рад, что ты пришёл и что мы поговорили. Мне стало лучше, честно. Давай ты постараешься решить свои проблемы, а я просто отдохну. От Никиты Максим вышел с четким пониманием того, что ему делать. Он не знал, как это объяснить. Как будто бы открылось второе дыхание. Или у него появился третий глаз, и он наконец-то прозрел. Всё встало на свои места и сейчас понимание того, что он действительно хочет уже не пугало. «Я приеду за своими вещами, которые ты успел у меня украсть за годы нашей недодружбы. Собери их, буду через час.» Первым делом он отправил сообщение Дане. Знал, что тот не ответит, но понимал, что Даниил сделает так, как просит Максим, потому что гордый и упрямый, а ещё местами истеричный, но не менее любимый за это. Максим сделал глубокий вдох и вымученно улыбнулся. Пускай получилось немного грубо, но нужно было именно так, чтобы без намёков на какое-то раскаяние или извинения, иначе Данька даже на порог не пустит. Что именно он будет говорить Максим не знал, но проведя несколько дней далеко от друзей и любимого человека осознал, насколько легко было считать себя жертвой и постоянно всё портить и насколько сложно будет это всё собирать. А ещё он осознал, что очень хочет дать второй шанс. Но не кому-то из ребят, а самому себе. *** Было страшно и в тоже время волнительно ехать к Даниилу. Максим не знал, что говорить ему, не знал, как себя вести. Да ещё и эти глупости с вещами. Наверное, стоило придумать другой повод, ведь тот факт, что Максим потребовал свои вещи назад наверняка обидел и оскорбил Даню, но Зарецкий понимал, что более веского повода приехать у него не было, Звягинцев бы его даже на порог не пустил, а так хотя бы был шанс просто с ним увидеться и либо тут же получить в морду, либо попытаться поговорить и объяснить. Что именно и как говорить Максим пока не понимал, но точно знал, что им с Даней это необходимо. Хотя необходимо это было больше ему… Потому что… Максим осознавал, что он в очередной раз проебался, при чём знатно и со вкусом. Снова вместо того, чтобы доказать Даниилу, что тот сделал правильный выбор он лишь поддался сомнениям, злился, психовал и хотел всего и сразу. Да, было страшно, страшно, что Данька наиграется и бросит, страшно, что ничего не будет, страшно, что Звягинцев просто решил его пожалеть, поэтому и возится с ним. И даже поступок Орловского был не при чём, сейчас Максим знал, что это было даже к лучшему. Своеобразный пинок под зад, возможность осознать, что все его эмоции, которые он то и дело выплёскивал на Звягинцева детские, эгоистичные и больше надуманные. Даниил изначально поддерживал его и старался быть рядом, он простил то свидание, на которое Максим не пришёл, простил тот факт, что Максим не рассказал ему о наличии парня у Никиты, простил тот косяк с Днём Рождения. Он прощал всё и единственным его минусом было то, что он не мог врать и делать вид, что влюблён в Максима по уши. Он просто был тем самым лапочкой Даней, от которого Зарецкий сходил с ума и которого в очередной раз растоптал. От себя было мерзко. Мерзко и противно. Он всё время страдал от своей любви и когда Даниил дал зелёный свет, когда вроде бы надо было радоваться и хвататься за этот шанс, он сплоховал, струсил, испугался за себя и за свои чувства. Было проще просто упустить этот шанс, чем пытаться по крупицам построить их собственное счастье и показать Даниилу, каким он может быть на самом деле. И если не так давно Максим считал, что он прав, то теперь понимал, насколько он идиот. Осознание пришло там в Париже. Вдалеке от друзей и Даниила. Его не было рядом и Максим по полной ощутил, насколько ему от этого плохо. На его сообщение Даня так и не ответил, фотографий больше не выкладывал и Максим едва сдерживал себя от того, чтобы не схватить за телефон и не позвонить другу. Он знал, что Звягинцев не ответит и понимал, что будет больно. Будет больно ему самому. Вся его любовь и все переживания строились только на одной эгоистичной мысли «А что будет со мной?» «Я» было во главе всего. И Максим пошёл на поводу у своего эгоизма, решил не причинять себе лишней боли, решил, что так будет лучше. И что теперь? С друзьями он давно перестал нормально общаться, опять же из-за своего эгоизма, они его и не интересовали никогда, только Даня, он не пытался лучше узнать Мишу и Олега. Да и зачем это нужно было, если грёзы и мечты направлены совсем на другого человека? Про Никиту он также забыл, не интересовался его жизнью, бегал только со своими переживаниями и страданиями. А что в итоге? Никита в депрессии, а он даже не может ему помочь. И не потому, что не способен, а потому что собственное тщеславие уже давно установило стену между ним и другими людьми. И теперь снести её будет очень сложно и непонятно реально ли. Разговор с Никитой очень помог ему. Это Максим не отрицал. Помог осознать, что значат настоящие ценности — это общение, родные люди рядом и разговоры. Разговоры ни о чём, бессмысленные и странные, но в тоже время волшебные, приносящие облегчение, которое он сам раньше искал в алкоголе, наркотиках и потом в Дане, а не находя всё рушил, прятался в панцирь и снова страдал. Это было глупо, но грёбаный мазохизм день изо дня как будто бы врастал в него всё глубже и глубже и теперь совершенно не хотел выветриваться. Но Максим понимал, что жить так дальше бессмысленно и тупо. Он и так уже потерял практически всё, что мог, он остался один, как и хотел, только вот лучше не стало. Боль никуда не денется, а лишь только разрастётся и превратится в страшную пустоту, если ты не будешь её истреблять, а будешь холить и лелеять её как собственную дочь. Максим это понял лёжа рядом с Никитой и ощущая как боль недовольно скалится и просит его уехать отсюда, сбежать, оскорбить Никиту и больше сюда не возвращаться. А когда он обнимал Орловского боль внутри кривилась и кажется даже плакала. Обнимая дорого для себя человека, он ощущал как легко становится на душе. И это было прекрасно. *** Звонить в домофон он не стал, прекрасно понимал, что Даниил может ему просто не открыть дверь, а также, что подойти к двери может его отец, например. Вот с ним сталкиваться никак не хотелось. Максим до сих пор помнил этот подозрительный и внимательный взгляд Звягинцева-старшего. Помнил и каждый раз содрогался от этого. В подъезд вошёл вместе с какой-то девушкой лет восемнадцати, которая бросила на него заинтересованный взгляд, но Максим его привычно проигнорировал и побежал по лестнице, логично предположив, что девица может поехать в лифте с ним и строить глазки, этого не хотелось. Флирт сейчас не входил в его планы, по крайней мере не с этой барышней. Позвонить в квартиру было страшно. Очень-очень. Руки почему-то дрожали и сейчас хотелось просто сбежать. Даже появились мысли, что всё это не имеет смысла. Ведь он сам не хотел пробовать, сам не хотел ждать каких-то чувств от Звягинцева и сам послал его. А теперь как верный пёс прибежал сюда и машет хвостом. Зачем всё это? Иногда Максиму казалось, что биполярное расстройство не у Никиты, а у него самого. Ведь как иначе объяснить всю ту херню, которая сейчас сидела в голове? — Ебаный пиздец, — зло прошипел Максим себе под нос, после чего всё-таки решился и нажал на звонок. Ждать пришлось не долго и дверь ему действительно открыли. И открыл Даня. Вот только не тот. Максим уже видел стройного красивого блондина и прекрасно помнил, кто он такой, но почему-то стоять сейчас рядом с ним было очень даже стрёмно и неуютно. Однако в голове тут же промелькнула мысль, что это не Звягинцев-старший и что пугаться нечего, почему-то именно суровый взгляд Данькиного отца вводил его в полный ступор, лютый всё-таки мужик. — Добрый день, молодой человек, — подал голос мужчина, от чего Максим вздрогнул, выплыл из своих мыслей и посмотрел на него, — Даниил просил передать тебе это, — блондин протянул ему какой-то большой синий пакет и Максим закусил губу прекрасно понимая, что в нём находится. Даня сам к нему не вышел, более того, в квартиру его впускать явно не собираются. Это было логично, но настолько неприятно и больно, что выть от разочарования хотелось. Данька никогда его не динамил, пускай истерил порой, но всегда его выслушивал и прощал. А теперь он лишь собрал вещи и передал их через этого мужика. Вот так просто. — А Даня дома? — какое-как выдавил из себя Максим, всё же забирая пакет из его рук. — Это имеет значение? — мужчина вопросительно выгнул бровь. — Даня сказал передать тебе пакет и всё. — Мне нужно поговорить с ним, — настаивал на своём Максим — можно мне пройти? — Нет — прозвучало это холодно и как-то зло. Почему-то этого мужчину Максим не воспринимал как угрозу, он казался красивым, добрым и каким-то тёплым, только сейчас взгляд был стальной и холодный. Но Зарецкий не злился, прекрасно понимал почему к нему так относятся и знал, кто в этом виноват — он сам. — Послушайте, — Максим сделал глубокий вдох и собрался с силами, осознавая, что он не должен упускать свой, возможно, последний шанс, — я очень виноват перед Даней. Мы поссорились. Мне нужно объясниться с ним. — Мне Даня всё рассказал, — сухо ответил мужчина, — он просил передать тебе вещи и закрыть за тобой дверь. Поэтому тебе лучше уйти, пока не пришёл его отец. Тем более, кажется, ты сам говорил, что тебе не нужен Даня и его семейка педиков. Поэтому, молодой человек, до свидания. После этого входную дверь захлопнули прямо перед его носом, а Максим так и остался стоять и вспоминать все те гадости, которые он наговорил Дане тогда по телефону. То есть Звягинцев и это рассказал? Такое доверие было показательным. Даня ничего не скрывал от своих родных и это было очень мило и как раз в духе Даньки. Он ведь и от Максима бы ничего не скрывал, не врал бы ему, если бы сам Зарецкий из-за своего страха и эгоизма не решил в очередной раз обидеть этого мальчика. Максим сделал глубокий вдох и побежал вниз по ступенькам. Не злился на Даниила, не занимался самокопанием и не было даже желания биться головой о стену. Он понимал, что сам во всём виноват и знал, что исправить всё будет практически нереально, но попробовать хотелось. Выйдя из подъезда Максим глубоко вдохнул холодный январский воздух и написал Даниилу своё первое и самое искреннее «Прости, Данька. Я тебя люблю.»