Пыльный мир

Тихо шумел лес – настоящая тайга, старая, вековая, прячущая папоротник в самом сердце, жаль, что не цветущий; о светильник, оставшийся там, за ее плечами, бились белые крахмальные мотыльки. За ее плечами вообще много чего осталось: обиды, но так, по мелочи, сожаления, разочарования – в себе, в близких, в утреннем кофе. Может, именно поэтому она и шла – маленькая, ломкая фигура в высокой траве, туфельки в руках, сигареты далеко, мысли тоже не здесь, да и зачем эти мысли… Она же блондинка. Жует орбит без сахара, вспоминает всех, о ком плакала – и о ком не плакала тоже. Ей глубже ведь задумываться не положено, ее нужно лелеять и голубить, о наша хрупкая статуэточка. Так думает ее семья, ее парень («Привет, я Жорик!»), ее однокурсники, так думает каждый встречный, когда видит ее походку, кожу, улыбку, когда становится очарован до жути и начинает капать слюнями на подол ее платья. Она же беззаботная, она же такая легкая, ей же не знакомо слово «проблемы», давайте погреемся у ее костра… Но «проблемы» она знает, хотя слово тупое, правда, начинается с глухой и заканчивается вообще Ы, лучше бы это Ы переставить в начало – тогда оно вообще существовать не будет, может, станет полегче. Проблемы у нее, впрочем, как у всех – забыла купить молоко, не откуда брать деньги на учебу, закончилась зубная паста, накричал парень («Привет, я Жорик!.. Заткнись, сука»). Обычные, бытовые проблемы, даже больших, глубинных монстров-проблемищ нет, так, одна суета. Ума, впрочем, тоже особенного нет – но так ведь блондинка… Ей, здесь, в тайге – хорошо. Все, что было на «превосходно», осталось в детстве – мороженное, подарки, мама вернулась! – для «удовлетворительно» у нее существует парень («Привет, я Жорик!.. Вечером перепихнуться не хочешь?») и зачетная книжка, неуды она приберегает для себя. Соврала – неуд, вовремя не поздоровалась – неуд, не обратила внимания на чужие проблемы – опять неуд, целые горы у нее этих неудов, можно бедным раздавать. Она стоит в море травы, метрах в трех впереди – озеро, черное, страшное, с платиновыми вкраплениями Млечного пути, далеко позади остался огонек светильника, студенческая вечеринка, умирающие мотыльки, падающие в бокалы пьяных… Ей хорошо, она немного навеселе, а если вернется – то будет еще и накурена, Ростик знает как делать правильные кальяны, Ростику можно верить. Выпей – избавишься от проблем, покури – избавишься от себя, будешь минотавром в древнем критском лабиринте, одиноким, пожирающим девственниц, но тебе же и от всего избавиться – забыть – тоже хочется. Пройдет дурман, и будешь жить дальше, снова блондинкой, рядом со своим парнем («Привет, я Жорик!. ну как, понравилось?»), семьей, Ыблемами, которых не может существовать по законам русского языка. Главное, не умирай: ты такая красивая… Она стоит, и ноги колет трава, и в руках красные туфли, как у Брехтовской проститутки. Ей не нравится этот мир, и неудов у нее по поведению тоже достаточно для той, которую все считают хрупкой статуэткой, белокурым ангелом во плоти, которую надо холить и лелеять («Привет, я Жорик!.. бля, постирай, а?»), которая хочет быть минотавром на всю жизнь – страшным огромным быком, терзающим пленников, потому что она такая и есть. Мерзкая внутри, грубая, неумная, животное со внешностью святой. Верните, приведите ее обратно, пожалуйста, заверните в дурнопахнущую шкуру, ей хочется. В черном провале озера отражается Млечный путь, Ростик уже раскурил свой кальян, а ее парень («Привет, я Жора!») где-то в темноте веранды тискает другую девушку. Она роняет туфли, делает шаг в звезды – и не падает в них. Главное, живи. Ты такая красивая…