Прокаженные

Если смотреть на людей сверху вниз, то можно сказать, что все мы очень даже похожи. Со стороны мы просто черные точки, если смотреть с высоты птичьего полета, к примеру. Ничего вычурного, уникального и выделяющегося. Только точки, перемещающиеся в пространстве. Без проблем. Без эмоций. Стою на крыше. Подо мной этажей двадцать, около сотни квартир, еще больше семей. В каждой из них происходит что-то, что заставляет их переживать, чувствовать, отличаться от других эмоционально. Не первый раз стою на выступе, наблюдая за ними. Кто-то мило смеется, машет рукой соседу. Радиус никогда не превышает пары метров. Кто-то захлопывает дверь машины с грохотом, ругаясь и выплевывая слюни, пока орет. Стены — основное препятствие. Живут своей обычной эгоистичной жизнью внутри одной головы, одного эмоционального диапазона. Желчь подступает к моему горлу. Ничего не могу поделать со своей ненавистью к окружающим. Нет, это даже скорее зависть. Я делаю один крохотный шажок к краю. Порывы ветра отбрасывают мои волосы в разные стороны, из-за чего они то загораживают обзор, то вытягиваются почти в прямую линию над моей головой. Меня нельзя назвать хорошим человеком. Да что там! Меня нельзя назвать даже полезной. Большую часть своей дрянной жизни я потратила на построение стен от всего, что могло бы подавить мое душевное равновесие. И я не хочу проблем, у меня их больше никогда не будет. Это не первая попытка, но клянусь четырьмя стенами, будет последняя. Мой мозг устал работать на несколько человек разом. Левая часть вообще сдохла от безделья, пока правая работает на износ. Я отступаю снова, чтобы сделать один большой шаг в бездну забвения. Подо мной уже собралась нехилая толпа зевак. Как хорошо, что между нами так много метров. Я чертовски рада тому, что радиус так мал сейчас. Даже если кто-то и чувствует что-то — это меня не остановит, не сейчас, когда я так близка. Я расправляю руки, словно птица, доставая из мешковатой парки два желтых пузырька, и выкидываю их с крыши. Первый заход удался. Я делаю еще шаг, моя нога замирает в полете. Одной ногой в могиле, точнее в воздухе. Я закрываю глаза, хочу сделать вдох. Воздух тяжелый, влажный, с привкусом смолы. Идеальный день для суицида: выходной, на улице погода менее дрянная чем обычно. И дождь не обещают до следующей недели. Мои мозги еще долго останутся на асфальте. — Элинор! — еще до того, как мое имя сокрушает воздух, я чувствую треклятую волну позади меня. Она словно цунами накрывает меня с головой, я едва ли удерживаюсь на одной ноге. Волна поднимается к самому моему сердцу, затрагивая легкие, и дыхание перехватывает. Я быстро открываю глаза и отшатываюсь назад с характерным рычанием. Быстро убираю руки в карманы. Еще пара шагов, и он вступит в пространство. — Дорогая, ты всех так напугала! Я так волновался, что ты… Мое лицо вытягивается в легком удивлении. Он все еще за линией огня, но я чувствую, все чувствую. Я невольно ухмыляюсь, доставая из кармана полуполоманную сигарету, и хлопаю по ним в поисках зажигалки. Зараза! Дома, видимо, оставила. Френк был придурковатым работником социальной службы и занимался тем, что без умолку врал суицидникам о том, что мир чудесен и прекрасен. Он не на шутку бы разозлил меня, если бы не те теплые чувства, которые я начала к нему испытывать за его постоянное безразличие к любой ситуации. Он никогда не становился слишком близко ко мне, но я все равно знала, когда он мне врал, а когда говорил правду. И это не потому что у него на лице все написано! В голове у Френка заботы об ипотеке и радость от того, что его дочка отлично играет на тромбоне, чтобы это ни был за инструмент. Я не могу видеть, из-за чего люди испытывают переживания и восторги, зато могу предположить из того, что они рассказывают о себе. Еще один отвратительный побочный эффект: людям кажется, что мне не все равно, что я понимаю их. Но даже если я понимаю, мне все равно. Я эмпат, а не Мать Терреза. Я не отхожу от края, только отступаю и падаю на карниз. Рукой я небрежно зачесываю волосы назад, чтобы не так сильно в глаза лезли, но это явно не утешает. Я то и дело балансирую, раскачиваясь на собственной заднице, словно на качелях. Зажигалка оказалась во внутреннем кармане. Я ухмыляюсь, засовываю поломанную никотиновую трубочку в зубы и аккуратно поджигаю. С минуту я просто наслаждаюсь умиротворением. Сейчас полдень, солнце прямо над моей головой. Даже облака выглядят особенно миловидно. Люблю такие моменты, потому что в полдень все на работе. Ну, а чертово солнце с облаками — приятное дополнение. Я выдыхаю дым в пространство над своей головой. — Фре-енк, — протягиваю я, — давно же мы с тобой не виделись. Не пытайся делать вид, что волнуешься. Ты раздражен. Так что попытайся несколько поумерить свой пыл, иначе я точно сигану, а ты лишишься премии за будущий квартал. Делаю одну глубокую затяжку. Не один раз слышала, что курение убивает намного быстрее пассивного курильщика. В такие моменты я мечтаю стоять в центре самой большой курящей группы на планете и погибать быстрее, чем они. Но и само курение тоже ничего. Успокаивает, причесывает мои нервы, запутанные в клубок. Хотя и выброшенные тюбики играют свою роль. Мужчина вздрагивает и его лицо так сильно вжимается в шею, словно бы он хочет спрятаться от меня, но черт, он бы не смог. Дело далеко не в глазах. Между нами метр и два шага. Он сидит на корточках, потирает лысину рукой и явно нервничает. Невольно мои ладони начинают потеть. Из моего горла вырывается недовольное бормотание. Ненавижу это. — Мне позвонили полчаса назад. Ты тогда кружилась в вальсе на карнизе с собственной курткой. Я чувствую, как сильно он старается обойти эту тему. На его лбу появились испарины пота, взгляд он сфокусировал на своих ботинках. Слишком дорогих, чтобы свободно перемещаться в этом районе. Да если бы он хотя бы из подъезда в них вышел, то скорее бы всего остался в трусах буквально через секунду. Воришки налетели бы на него, как смерч, и прихватили бы с собой все добро, даже золотые коронки на зубах. Френк никогда не умел чувствовать ситуацию, что подвергает сомнению его выбор профессии. — Ага, это все препараты, — довольно поддакиваю я, поднимая руки над головой и заливаясь уставшим хохотом. Смеюсь будто в замедленной съемке, складываясь почти в четверо. Почти падая. — Мне казалось, что я танцую с самим Дьяволом, а под нами пылающая бездна. Жаль, что меня отпустило так же быстро, как и накрыло. Теперь я гожусь только для любителей некрофилии: бледная и желания шевелиться вообще никакого. Френку становится тошно от моих шуток. Совсем ему не весело, бедному. Обычно люди в такие моменты говорят, что мерзко и неправильно шутить на такую тему, особенно мне, человеку, который так хочет стать трупом. Не знаю. По мне так крайне забавная шутка. Сигарета в моих зубах почти догорела до фильтра. Пепел, в который уже раз, упал на джинсы, еле заметно прожигая их. От постоянности этого «ритуала» мои черные джинсы от колен и до самых бедер уже стали серого цвета с легкими просветами. Щелчком я выбрасываю окурок в пропасть. Слежу за тем, как он стремительно летит до земли. Второй заход. В этом заходе должна была лететь я. — Давай пропустим эту часть, где мы молча стоим на крыше с минут двадцать, — начинает Френк. — Ну-у, это моя любимая часть! Кажется, препараты реально начинают слабеть, потому что еще немного и меня начнет клонить в сон. Зараза, я хотела снять на камеру свой одиночный полет. Может, мне реально стоит попробовать в другой раз? Через месяц или завтра. Все лучше, чем нытье Френка о том, что он пропустит концерт дочери, обед или еще какую-нибудь ненужную херню, которой занимаются нормальные ублюдки вроде него. — А моя любимая часть тогда, когда я звоню твоей матери. Эх, Френк, ты включил режим нечестной игры. Моя мать начнет кричать, что обед остыл, что в комнате не убрано, что я снова не пойми, где шатаюсь, а на звонки ее не отвечаю. Матери такие дотошные. Особенно моя. У нее в голове только рецепт тыквенного пирога да список гостей на Новый год или День Благодарения. Этой женщине сорок с небольшим, она носит старомодную прическу и до сих пор думает, что розовая помада ей к лицу. Ее самая большая проблема — сломался каблук, а самое большое счастье — найти нового мужика, чтобы больше не пришлось с кредиторами видеться раз в неделю. Жестока ли я? Возможно. На самом деле этому есть причина: я отвечаю тем же, чем и она. Помню, как рассказала ей про свои проблемы, а она предложила мне сделать маникюр. Мозгами я точно не в нее. — Френк, кажется, ты стал жестче, — я стою и отряхиваю задницу от бетонной пыли и грязи. — Иди в политики. Крайне странно было наблюдать, как старик Френк тут же чуточку озлобился в душе. На его лице не было ни испарины пота, ни бьющейся на лбу жилки. Он смотрел на меня, как на безумную. Я же понимала, что пока еще не в таком плачевном состоянии. Часто люди говорят, что такие как я отлично понимают других — они чертовски правы. Нет ничего, чтобы я не могла понять из гребанного сочетания эмоций в голове каждого. Крохотная часть мозга, отвечающая за эмоции, постоянно показывает мне средний палец, будь то на улице, дома или в общественном туалете. Представьте, что вы сидите на толчке, читаете новости часа и тут в соседней кабинке у бабы целая гамма эмоций от стыда до наслаждения. Как-то раз я даже не удержалась и проорала: «не такая, да?». Наверное, это было грубовато. Не так грубо, как требовать от Френка продвижения в политической карьере, но тоже довольно по-скотски. Мы расходимся у перекрестка. По ту сторону стоит мой дуплекс. Не совсем мой, конечно. В нем проживает две семьи. Два абсолютно зеркальных друг другу помещения только с разной мебелью. Моя мать делит этот дом с другой не особо приятной семьей. Они, конечно же, замечательные люди на вид, но в душе… фильмы Хичкока многое теряют, пока нет хотя бы одного представителя этой семейки в их актерском составе. Думаю, у них в голове тоже примерно такое же представление и о семействе Гримм. С одной единственной разницей: я знаю, что чувствует каждый… в радиусе пары метров. Та семья была действительно бедной. Настолько, что им еле хватало на аренду половины дома, поэтому, они и сами сдавали свою половину в аренду кому-нибудь. В той половине дома жили престарелая пара кубинцев, перебравшихся сюда в годы холодной войны, семья «мечта Хичкока», состоящая из двух кровососов-близнецов и их старшей сестры (она ишачит на трех работах, но все равно умудряется меня бесить одним своим существованием и постоянными душевными переживаниями), и еще кое-кто… с отцом алкоголиком, который постоянно выкидывал его из дома в детстве. По факту, семья «Хичкок» это два последних пункта разом, но последние все же платят аренду сестре, которая быстро переписала и дом, и опеку над близнецами на себя. Умный ход, учитывая, что, когда дом принадлежал алкоголику-папику, то в распоряжении постояльцев была только холодная вода и унитаз — то, что нельзя было просто так вынести из дому. Пожилая София, представительница кубинцев, имела смуглую кожу, похожую на сушеную сливу, и кудрявые седые волосы. Она помахивала мне рукой с порога дома, держа другой рукой газету. София была довольно приятной личностью в плане соседства: ее эмоции чаще всего были светлыми, а годы и опыт давно не давали ей сильно заморачиваться по поводу проблем. Ее муж был примерно таким же, вот только его часто посещало чувство тревоги. В эти минуты я мыслила, что собственная компьютерная мышь — посланник Ада, призванный задушить меня во сне. Стоило мне только поднять руку, чтобы помахать ей в ответ, как она улыбнулась и закрыла дверь. Машина Френка только что завернула за угол и растворилась в куче домов. Я мысленно просчитала, сколько минут нужно простоять, чтобы не столкнуться с пространством человека, который выгуливал свою псину. Собак я тоже недолюбливаю. Спустя минуты три я подхожу к своему дому. Это был один из самых пустынных районов в это время суток. Днем и в сумерках тут и мышь не проскочит — обожаю это. Если подумать, то уже как одиннадцать лет я ненавижу многолюдность и люто презираю общество. Раньше в это время суток я возвращалась со школы, весело припрыгивая и моим лучшим другом был… бред! За мной с грохотом захлопывается дверь и ровно в эту самую секунду в нос ударяет сладкий запах домашнего печенья, а в ушах звенит детский смех. Вот дерьмо! Одной ногой поддеваю ботинок и швыряю его в стену, второй второпях снимаю двумя руками, постоянно оглядываясь в сторону коридора и кухни. Слышится шарканье ног. Я спешно расстегиваю куртку и принимаюсь стаскивать ее с рук. Времени все меньше. Я закидываю ее на крючок в прихожей, чуть ли не спотыкаясь о первый ботинок. — Дорогая, ты уже дома? — женский голос доноситься из-за двери. Я даже не оглядываюсь. — Мы тут с близняшками готовим печенье, не хочешь поучаствовать? Даже отсюда я унюхала аромат ее новых духов. Очередные духи с приторно-сладким ароматом, которых в этой доме, думаю, больше миллиарда. Эта женщина со старомодной прической, ранним маразмом и любовью ко всему банально женскому никогда и никому бы не дала испортить свой шикарный и прекрасный мир в стиле сериала «отчаянные домохозяйки». Поверьте, я пыталась разрушить его, но не вышло. Только нервы зря потратила. Я прекрасно понимаю, почему мой отец бросил ее. НЕ понимаю только, почему не прихватил меня с собой. — Я только что пыталась покончить с собой. Мне не до печенья, мам! Наконец-то она меня догнала. Женщина средних лет в странном переднике и белесой пудре, покрывавшей ее руки и лицо. От моего заявления ее лицо вытянулось так, что можно было заметить тщательно скрываемые морщинки под глазами и на лбу. Она моментально встала в позу, положив руки себе на бедра, и цыкнула. Ой, ну извини, что не вписываюсь в твой трущебно-богемный орнамент! — У всех дети, как дети. Вот у дамы через дорогу уже внуки! — она махнула в сторону дома с голубыми занавесками и милейшим белым заборчиком. — Но нет, мне досталась дочь со своими вечными детскими эгоистичными замашками! Я была бы рада, если бы ты хотя бы была умной, ну или в какой-то мере привлекательной, но ты же вся в отца! Такая же тощая и болезненная, так еще и с какими-то бзиками. То ты с крыш бросаешься, то в ванной утопиться пытаешься — а у меня и своих проблем хватает, пока ты там своей особенностью щеголяешь! Даже сейчас я ощущаю пульсирующую в ней злость. Она стоит ровно в двух метрах от меня. Я прижимаюсь к своей двери, а она стоит на входе в коридор. Моя рука подрагивает на ручке двери. С другой стороны я могла бы закрыться на засов, прикрыть окно досками, включить музыку или что-нибудь другое. Чтобы сбежать от ее проблем и чувств. Диапазон этой женщины крайне скудный от недотраха до восторга от распродажи выпечки. Меня заглатывает этот мир, ну или же имеет во все щели, пока я довольно звучно ругаюсь на нее же, пытаясь наконец-то с ней расстаться. — Прости, что мешаю в поисках мужика с большим… достатком. Рискну напомнить, что я не виновата. Женщина недовольно скрещивает руки. — Родная, смени тон, — чеканит она голосом, которым говорят с детьми или умственно отсталыми. Примерно таким тоном она и говорит со мной последние одиннадцать лет. — Я понимаю, что наш развод мог сказаться, что в этом может быть и крошечная часть моей вины, но ты все же не должна так говорить с человеком, который дал тебе твою жизнь. А теперь повторюсь: твое настроение подходит для готовки печенья в этот раз или ты предпочтешь и дальше покрываться плесенью в своей комнате? Тон моей матери вполне мог бы послужить воем сирены ну или объявлением войны. Она делала нажим на каждом важном для нее слове. Женщина, чьим идеалом стала кукла Барби, учит меня жизни… не туда катится моя жизнь. Лучше бы меня растили волки в джунглях, чем блондинка с комплексом бога. Что-то мне подсказывает, что волки бы не ныли по поводу отсутствия у меня романтических отношений или того, что я не особо общительная. И уж точно не стали бы злиться из-за печенья. — Мое настроение неизменно и мрачно, как этот самый мир. Все мы однажды, к счастью, покинем его, и от нас не останется ничего, кроме костей, — я вздыхаю, — и даже твое печенье не изменит этого факта. К счастью, не изменит. Но уверена, что у престарелых домохозяек оно будет пользоваться огромным спросом. Могу поклясться, что на секунду ее злость полностью растворилась и исчезла. Говорят, что иногда ты так сильно начинаешь кого-то ненавидеть, что полностью игнорируешь его существование. Ты закрываешься и говоришь себе забыть о нем, и все уходит. На секунду она приказала себе забыть обо мне. Ни одна моя собственная эмоция не всколыхнулась в тот момент, потому что тот же приказ я отдала себе уже давно. Он был един для всех и каждого, даже для меня самой. Мой эгоцентризм перерос в полное безразличие к жизни в целом, а не только к тому, что не касалось меня. Тут же мир сжался в одну крошечную черную точку, которую звали Элинор Гримм, а затем сжался еще сильнее, и не осталось ничего. Наверное, я и сама больше ничего не могу чувствовать, кроме ненависти. И чужих эмоций, которые я просто не могу отторгать. Помню, как это случилось впервые. Впервые моя эмпатия достигла стопроцентного пика. До того момента времени я была просто чуточку эмоциональнее других детей и просто потрясающе понимала других. У меня было с миллион друзей. Да что там. Тогда у меня было все. Теперь же есть только я и одиночество. Это случилось одиннадцать лет назад. Тогда наши соседи в очередной раз ссорились, а я спешила к тому, кто там жил. Они кричали, я чувствовала, как атмосфера в доме становилась все более и более угнетающей. И я подумала, что лучше зайти потом, в другой раз.

Другого раза не случилось.

Я оступилась на дороге, глупо зацепилась за собственный шнурок и влетела в столб. Потом больницы, доктора, дрянная еда и куча, просто огромная куча дерьма. Каждый, кто приходил, каждого ждал только мой оглушительный крик. Меня не волновали ужасный запах медикаментов, медсестры с их запретами, томографы и ЭМР… этот шум в голове — все, что я слушала, чувствовала и ощущала — это этот шум, исходящий от любого человека. От больных он был оглушающим, звенящим, сшибающим голову, а от посетителей — приглушенным, давящим монотонностью и скоростью. Я не читала мысли, а слышала волну. Каждую эмоцию на разной частоте. Она воздействовала на меня, словно ударяя током и гипнотизируя одновременно, и проецировалась на мне. От прохожих в дверях я заливалась плачем, от больных — начинала молить о прекращение боли, страдала и ревела так, что меня приходилось успокаивать. Тогда тот человек пришел и, как всегда, на его лице не было ни одной эмоции. Он старался меня развеселить, что-то рассказывал, пока в нем кипело настоящее безумие. Помню, как не выдержала и опрокинула на него поднос с отвратительной больничной едой. Я была так зла, так оскорблена, так унижена и сквозь все это… мне было больно и одиноко. Я понимала, что в этом виноват лишь только этот человек. Только тот, кого я звала лучшим другом. По телефону я извинилась, рассказала о своей проблеме. Он понял меня. Не покрутил у виска пальцем, не начал говорить скорбящим голосом или еще что-то. Он просто сказал, что теперь мы можем говорить по телефону намного чаще. Счастье окружило меня со всех сторон, словно укутывая. Когда я пошла в старшие классы, напичканная нейролептиками, мы случайно столкнулись в коридоре. На нем не было живого места. Мне с трудом пришлось осознать, что его снова избили в собственном доме, а я ничего не знала об этом. Я ведь больше не чувствовала его, через все эти стены и кабельные провода. Я хотела что-то сказать, но в голову начали биться волны. Между нами не было и шага. В нем было столько скрытой обиды и злости, даже под кайфом, я чувствовала это в нем. Я занесла кулак над головой и с силой ударила его в единственную здоровую щеку. Видимо, этого он желал больше всего для своего обидчика. А затем моя собственная голова будто бы взорвалась, будто бы из нее начала сочиться кровь. Я упала на пол и затряслась в конвульсиях. Меня душила злоба. Меня поглощало безумие. Я захлебывалась собственными слезами. В голове звучал этот треклятый гул. Затем все словно растворилось в сожаление. Я взглянула на него. На его лице почти не было эмоций, только в глазах читалась искренняя жалость и сожаление. Он медленно начал отступать назад, выходя из пространства.

Шум стих.

— Будет лучше, — произнесла я тем вечером, — если мы больше не будем общаться. Твои эмоции уничтожают меня. Прости, я понимаю, что фраза заезжена донельзя, но дело, и правда, во мне. — Как скажешь. Я все еще помню, как хотела узнать, что чувствует этот человек. По нему никогда нельзя было сказать, что он чувствует. Поэтому это и было так губительно для меня: этот человек переживал самые настоящие бури в своей душе, не давая им выйти наружу. А я была словно бы громоотводом. Тот день был единственным с того случая, когда мне захотелось по собственной воле войти в его пространство и понять, была ли я груба или же обидела ли я его. Но я не сделала этого. Мои ноги приросли к полу, а мышцы отказывались слушаться. С тех пор я ни разу не встретилась с ним взглядом. Тот человек… Дафф, всегда умел держать свое слово. Я видела его раз в несколько месяцев, если случалось такое, что он все же возвращался в дуплекс. Единственное, что я знала о своем лучшем друге детства, что он стал намного выше. И что он до сих пор не смог научиться хоть как-то выражать свои эмоции. Когда я пришла в себя, то осталась в абсолютном одиночестве в коридоре. Кажется, я на какое-то время выпала из реальности, что только подкрепляло мою теорию о помешательстве и полном психозе. Реальность стала для меня чем-то вроде ночного кошмара. Я могла не есть и не спать целыми сутками, занимаясь чем-то своим, но если вокруг меня было хоть что-то отражающее действительность, то мне тут же хотелось убежать в какой-то далекий угол. Со скрипом и нажимом дверь в мою комнату все же отворилась. Честно сказать, я была крайне довольна собой за то, что когда-то выбила именно эту часть дома. Комната была абсолютно не большой: в ней помещались только кровать, довольно древний шкаф, который уже давно не закрывался от постоянного потока различных вещей (не только одежды, но и ботинок, кроссовок, шарфов и прочего гардероба), и множество книжных полок. Не сказала бы, что у меня было так уж много книг, но большинство из них были довольно массивными, да и сами полки были отличной заменой любой другой мебели. На них так же лежали сигареты, остатки пачки печенья, различного рода техника. Не смотря на то, что сейчас я принадлежу, пожалуй, к самому низшему классу города (при том, что я даже школу не окончила), мой отец как-то выбился в люди и очень неплохо откупался от меня. На прошлое рождество мой любимый родитель (собственно, любимый он, потому что мы не видимся и звоним друг другу раз в пару месяцев) подарил мне неплохой ноутбук. И теперь я каждый раз прошу его купить что-то новенькое: то наушники, то новую зарядку, то плеер. Большей частью я даже не пользуюсь, а продаю по сходной цене на eBay — мой единственный стабильный доход. А так же в моем распоряжении была собственная ванная комната. То есть унитаз и душевая кабинка. Но знаете, для такого человека, как я, и такие удобства, словно бы сошли с обложек глянцевых журналов. А так же было окно, которое я не так уж и часто открывала. Занавески я давно сняла и использовала, … никак я их не использовала, просто кинула в угол, там и пылятся. Уже давно я заклеила окно фанерой. Невыносимо было наблюдать, как люди, из-за которых я не могла даже спокойно выйти в магазин, просто-напросто живут. Первое время это вызывало у меня ностальгию. Зудящую и болезненную, как если бы мне в задницу вставили ершик для унитаза и прокрутили бы там раз двадцать. Но затем… все стало серым, однообразно гадким. Это произошло, когда я впервые за несколько месяцев увидела Даффа на улице. Не сказала бы, что ему было прямо-таки очень весело. Нет, напротив. Его отчитывала сестра прямо около нашей калитки. Она неустанно показывала то на его разбитую нижнюю губу, то на порванную одежду. Она была буквально в ярости. Хрупкая на вид девчушка через каждую фразу давала брату пощечину. Не такую, что он улетал на другую сторону улицы. Это были скорее пощечины из серии «я так зла на тебя, что приглажу щетину на твоем лице в более суровой манере!». Парень что-то отвечал, пожимал плечами, а затем посмотрел в мое окно. Черт, я еще никогда не чувствовала себя более неловко, чем в тот момент! Он буквально просверлил во мне дырку за пару мгновений, пока я не спряталась за стенкой. И снова мне захотелось понять, что он в тот момент подумал. Дафф был тем, на чьи чувства тогда мне было не наплевать. На протяжении всей моей жизни мы были вместе, и просто так забыть о нем, перестать думать о нем и его проблемах в общение, я попросту не могла. Он был, как бы, социальным инвалидом. Мне даже казалось тогда, что это все чудовищная несправедливость. Если он не мог понять людей, не мог даже собственные эмоции выразить в словах или действиях, то почему мне досталась такая губительная эмпатия? Почему нельзя было просто поровну разделить ее на нас двоих? Но время шло, и мое беспокойство сменилось депрессией. Всепоглощающей и необузданной. С месяц я прибывала в овощном состояние, хоть в салат режь — никто не заметит! И это состояние вошло у меня в привычку. После «тяжелого», как и всегда, дня я могу лечь на кровать, уставившись в потолок, и зависнуть на пару дней. Сама не знаю, что происходит в моей голове в тот момент, что я чувствую. Не знаю даже, закрываю ли я глаза. Единственное, что я знаю точно в этом состояние — это абсолютное спокойствие, на сто процентов гарантированное спокойствие и приватность. Не глядя, прохожусь рукой по своему тайнику с пузырьками и капсулами. На одной из полок стояла целая аптека: одни лекарства были прописаны врачом, другие не совсем прописаны. Их было огромное количество, если не ошибаюсь, цифра приближалась к двадцати. Я беру одну из самых оранжевых склянок. — Кажется, — произношу я негромко, — я выкинула последние. Одно из самых больших разочарований неудавшегося суицида — выбросить все, о чем хотелось забыть, а затем вернуться и обнаружить, что тебе все это еще пригодится. Вот дерьмо-то.

***

Вдох. Воздух поступает в легкие, насыщая кровь кислородом, она же поступает в мозг и сердце. Все начинает работать в обычном режиме. Запах корицы за несколько дней так и не выветрился из дома. Печенье, наверное, все еще стоит где-то в коридоре и просто требует, чтобы я откусила от него хотя бы кусочек. Выдох. Я все еще жива. Глаза открываются, показывая до боли знакомую комнату: мое пристанище и убежище. Если б была моя воля, то я лучше бы проснулась на необитаемом острове в окружение голубого моря и песка, но и эта комнатушка — отличное место. Машинально нащупываю около подушки телефон и смотрю на часы. На часах около одиннадцати. Странно, что еще никто не попытался меня разбудить громкой руганью… — Дорогая, — как все же иногда пагубно думать о плохих вещах. Элинор, ты должна была уже запомнить: мысли материальны! Мой единственный родитель в доме вроде говорил довольно приятным, мелодичным голосом, будто бы его все устраивало, однако, за годы пребывания в этом доме я уже научилась отличать «будто бы хорошо» и режим Амбридж. — Ты наконец-то очнулась?! Я слышала скрип кровати. Быстрее вставай, Френк назначил вам встречу на двенадцать часов. Интересно, почему я ни разу не слышала об этом? Наверное, потому что последние пару дней прибывала в своем астрале. Без таблеток мне было бы совсем тяжко выдержать общение даже через стенку. Пульсирующие волны… сейчас я даже вижу их перед собой. Они пронизывают комнату, выходят через стены, распространяются по всему миру. Словно бы нейронная связь. Если бы не моя болезнь, то из меня вышел бы неплохой биолог, я так думаю. — Почему я только сейчас об этом слышу? — мой тон звучит слишком безразлично. Ответ очевиден, но иногда мне требуется некая «проверка» эмпатии на расстояние, чтобы узнать точное расстояние. — А кто не спускал свою задницу с кровати несколько суток?! Ты сама-то знаешь, что губишь свое здоровье? Мои несчастные нервы не выдержат такой нагрузки! — о, отлично! Я слышу ее недовольство, вижу волны, но они не доходят до меня. Все не настолько критично, как я предполагала. — А лекарства? Лекарства твои знаешь, во сколько нам они обойдутся, если ты посадишь желудок? Я готовлю тебе каждый день! Могла бы хоть для приличия иногда завтракать со мной! Спускаю ноги с кровати. Опрятность мне только снится: я даже не сняла с себя свитер, перед тем как отключиться. Иногда я думаю, что не такая уж и хорошая была идея — не пускать никого в комнату. Так бы эта женщина, помешанная на порядке, хотя бы убралась. Веду себя сейчас как эгоистичный подросток, но самой мне делать это крайне лениво. — Ты же знаешь, что в моем состоянии… Зеваю, пока иду через коридор на кухню. Эта женщина стоит в прихожей, завязывает персиковый шарф на шее, кружась перед зеркалом. Чтобы пройти через нее придется впечататься в стенку. Чем ближе я к ней, тем сильнее чувствую это смешанное чувство раздражения и восторга. Полагаю, в последнем моей вины нет. — Это все твой переходный возраст! — возражает она, покосивший в мою сторону. — Однажды ты проснешься, захочешь завести семью, найти работу, помочь матери в приготовлении печенья. Ну, или хотя бы хоть с кем-то подружиться. Меня пробирает едкий ехидный смех. — Жду не дождусь. Теперь уже ее очередь разочарованно вздыхать. Она силится, чтобы не поддаться на мою провокацию, вижу и чувствую, как ее рот чуть приоткрывается и закрывается через секунду, как она с силой сжимает шарф правой рукой и шумно выдыхает через нос. Женщина с улыбкой машет мне рукой, затем захлопывается дверь. Не сказала бы, что она всегда была такой. Уверена, что в молодости она была приятной женщиной, но затем она попала в этот район, встретила моего отца… он от нее ушел в нормальную жизнь, а она начала срываться на всех вокруг. Повторюсь: почему отцам нельзя сразу забирать себе детей или же ему было на меня плевать чуточку больше, чем моей матери? Наконец-то путь на кухню свободен. На кухне самые тонкие стены, по сути, именно она и соединяет нас с нашими соседями. Через хилые перегородки я чувствую, как на меня накатывает отвращение и злоба. Я стою в паре шагах от перегородки, около холодильника… вполне возможно, что между мной и кем-то в том доме меньше пары метров. А стены здесь реально тонкие… Только я взяла из холодильника остатки салата, как новая волна прошла через мой мозг, закоротив его, как молния, прошедшая через провода в доме. Я чувствую пульсацию в пальцах. Рывком рука вытягивается над моей головой. Словно кровавая пелена застилает мои глаза. Хватаюсь за ручку холодильника одной из рук так сильно, что собственная боль проносится эхом через меня. Через секунду я начинаю слышать разъяренные голоса. Прие-ехали… семейство «Хичкок» тоже решило принять немного пищи и поорать на кухне. Прекрасно, господа, давайте! Я абсолютно не против. — Ты даже не представляешь, что это такое — каждый день на работе слышать, какая ты дура, раз помогаешь своему разлагающемуся семейству с финансами! Что нужно жить для себя! Что ты еще молода! Представляешь или нет?! С каждым словом пелена, застилающая глаза, становится все более красной, все более пугающей. Это были сильные эмоции. Настолько сильные, что меня парализовало. Хочется кричать и плакать. Вместо этого гнев начинает нарастать и превращается в чистую и неконтролируемую ярость. — Чего это ты молчишь?! — хватит… Боже, если ты есть, пусть собеседник мисс «Хичкок» ответит, а то у меня сейчас глаза из орбит вылезут. Но чуда не произошло. Она все продолжала кричать на кого-то вне зоны моей досягаемости, а я продолжала бороться с этим чувством, зная, что игра не стоит свеч. Я с легкостью поддамся им. Эти чужие чувства всегда брали вверх надо мной. Они были сильными, крепкими и незыблемыми, потому что исходили от человека, державшего в себе все это довольно долго. Они были, как хорошее вино, настоявшиеся, терпкие. Тарелка с салатом, которая каким-то чудом уцелела, когда я вскинула руку над головой, полетела в стену, когда я начала неистово орать. Уверена, это даже остановило перебранку через стенку. Падая на колени, я била кулаками пол и холодильник так сильно, что на ладонях оставались покраснения. Руки дрожали, как у заядлого алкоголика, но я продолжала отбивать пол и холодильник так, словно выбивала из них всю дурь. Несколько секунд я не могла никак прийти в себя. Все мысли были только о том, что я как-то должна освободиться от этой ярости. Ни волны, ни голоса уже не прорывались через стенку, пока я вновь и вновь продолжала разбивать руки о пол. На редкость жалкое зрелище, поверьте. Последний приступ был неделю назад. Пора заводить табличку «на предприятии без происшествий…». Больше семи дней все равно не наберется. И как вообще меня угораздило взять именно этот салат, а не булочку или то же печенье в коридоре? Хуже этот день мог не начаться. Лучше б вообще тогда не начинался, раз так вот подставил меня! Когда я уже собиралась собрать остатки салата и разбитую плошку, телефон на другой стенке начал нещадно звонить, словно добивая меня еще и головной болью. Что ж, могло быть и хуже. К примеру, на шум могла бы сбежаться полиция и их постоянный настрой «мы самые классные, но ссым войти в дом» убили бы меня окончательно. Хм, это было бы лучшее окончание дня. — Да-да, — поднимаю я трубку. — Гримм у телефона. Обожаю так говорить. Серьезно, это звучит самым офигенным образом из всех. Пожалуй, только ради этого я и поднимаю трубку. Ради этого и того, чтобы этот шум не вредил моей психике еще больше. На другом конце раздается перешептывание. — Ты там в порядке? — слышу я голос одного из близнецов. У меня есть пара вариантов ответа, вот только ни один из них не обойдется без мата, так что придется выдумать специальный «детский» ответ на вопрос «в порядке ли я». Обычно я выбираю из пары фраз. Одна заставляет человека убежать от меня, чтобы никаким образом не потревожить больше никогда и ни за что, а другая — просто заставляет впасть в ступор. Оба варианта — бесподобны. Но для близняшек Янкей это будет слегка перебор. Таким словам должен учить двор и интернет. Близняшки были, конечно, малолетними кровопийцами, которых я выносила только в спящем состоянье, потому что они уж больно гиперактивные, но так же они были самыми нормальными из семейства «Хичкок». К слову, их имен я даже не запоминала. Я зову их «первая» и «вторая», причем неважно, в каком порядке. Виделись мы с ними примерно столько же раз, сколько выпадал дождичек в четверг. Однако моя мать обожала приводить девочек к нам и готовить с ними. Им было не больше тринадцати — идеальный возраст для сорокалетней женщины, которая уже потеряла всякую веру в собственного ребенка и жаждет передать свои «женственные» знания преемницам. У близняшек были светло-русые волосы и ростом они были чуть ниже меня — это все, что я запомнила. — Относительно, — вот, думаю сойдет. — Ну, ты просто кричала, Элли… — поспешила добавить «вторая», потому что голос явно отличался. Он был более взволнованным, чем у «первой» и даже несколько понимающим. Не знаю, чем близняшки Янкей отличаюсь друг от друга, но иногда они были даже слишком разные по интонации. Хотя эта «Элли» меня ужасно раздражала. Так называли меня только они и обычно за глаза. Каждый раз, когда они приходили к моему родителю, то тут же спрашивали «а дома ли Элли?». И каждый раз эта Элли вымораживала похлеще «Восставших из Ада». В прочем, пару раз в год можно было стерпеть и это дикое прозвище. Дафф и не так называл меня, когда мы были друзьями. — Такое бывает, — отмахиваюсь я, почти что повиснув на шнуре от телефона. — Взрослые проблемы. Какая же глупая отмазка. Не поймите меня неправильно, я крайне редко использую отмазки «потому что потому», но в плане эмпатии я стараюсь ограничиваться именно такими ответами. Да и потом, я более чем уверена, что эту отмазку они слышат не первую сотню раз: их сестрица наверняка уже все уши прожужжала, какая же у взрослых «сложная» жизнь. — Ага, ну да, — даже с ними это не прокатило. Обе девочки ответили безразличным тоном в трубку, будто бы я втирала им, что Санта Клаус — реальный персонаж и от него зависит судьба их подарков на Рождество. — Раз ты так говоришь, то пока. Коротко. Дети сейчас стали такими холодными.

***

Все же крыша — мое любимое место во всем этом городе. В этот раз идти через улицы было трудновато, я же шла по оживленным улицам до полудня. Будем надеяться, что такого больше не повторится. Снова смотрю вниз. На этот раз нет такой большой толпы или хотя бы скопления народу. Никто не замечает меня. Думаю, для эпичности можно было бы и куртку расстегнуть, развевалась бы будто плащ. Ага, плащ горчичного цвета. Но все равно выглядело бы сверху-вниз крайне занимательно. Как если бы я парашюта прыгала. Вот только без парашюта. Я подступаю совсем близко к краю. Эта многоэтажка хороша многим, но самое хорошее в ней — на последнем этаже перила достают даже такому низкому человеку, как я, по грудь. Я легко смогу перемахнуть заграждение и с наскока прыгнуть. Никогда еще я не была так близка к своей цели. Ну, кроме как пару дней назад. Не могу сдержать застывшую какую-то излишне сумасшедшую улыбку. Зрачки то и дело расширяются, даже без действия нейролептиков. Может, даже хорошо, что таблетки закончились (были выброшены) именно сейчас. Если бы я приняла их сегодня утром, то смогла бы хоть немного утихомирить эмоции сестрички Янкей. Возможно, мне даже бы не захотелось идти сюда. Хотя о чем это я? Я хожу сюда, как на работу. Даже если не прыгаю, то просто смотрю вниз, представляю, как лежу внизу, бездыханная, на мне нет ни одного живого места. Если бы Санта существовал, то это было бы моим подарком на Рождество. Я не поклонница смерти, не какая-то эмо или гот. Просто, я устала. Устала еще в первую секунду, как со мной это случилось. Врожденная патология — чушь собачья! Проклятье это, не иначе! Кто-то где-то решил, что Элинор Гримм обязана страдать, страдать, как никто другой! И сегодня я разорву этот порочный круг. Сама себе удивляясь, я начинаю заливаться истерическим смехом, не в силах себя остановить. Я столько строила планов, так долго думала, что же буду делать, когда настанет идеальный день, чтобы наконец-то сдохнуть, что, когда этот день наконец-то настал, я почувствовала себя крайне… пустой. Этот смех был не счастьем, а безысходностью. Кто-то когда-то решил, что Элинор должна страдать. Но решил ли этот кто-то, что от Элинор только страдания, да таблетки и останутся? То есть… я не окончила школу, никогда никому не помогала, ничего не сделала, чтобы хоть кто-то после испытывал эмоции, схожие с моими страданиями. Это словно бы от моей смерти никто не выиграет. Да, я перестану бороться с чужими чувствами, стану свободной, но не заставлю никого чувствовать то же, что и я. Весь мой эгоцентричный мир, включающий меня одну, перестанет существовать, прослужив цели, которая перестанет существовать вместе со мной? То есть я сдохну и все! Это чертов конец! Великое ничто! А ведь, когда я упаду, то причиню себе страшную боль. Только лишь себе. Все то, что я пережила за все эти годы… станет бессмысленным. Я могла бы в тот же день сброситься из окна, но не стала этого делать. Тогда какой смысл сейчас, причинив страдания лишь себе, умереть так и не поняв, а в чем же тогда был смысл? Кто-то когда-то решил, что Элинор обязана страдать, но никто не решил, за что она должна страдать. Никто не сказал Элинор, в чем смысл ее существования, а до Элинор никак за всю ее жизнь и не дошло. Если Элинор Гримм умрет сейчас, то точно никогда этого не узнает. Я отшатнулась от края. А ведь точно. Если сейчас я все закончу, то смысл был ждать так долго? В чем был смысл «проверок», «пространств» и всех тех прощаний, которые были сродни смерти? Почему еще тогда кто-то где-то не сказал мне, что я должна умереть в день, когда моя патология стала невыносимой? Скрип двери. Я узнала бы его из тысяч других скрипов. Я никогда еще не пропускала прием препаратов несколько дней подряд. Может ли быть эта навязчивая идея лишь следствием отказа от лекарств, а не моя собственная мысль? Могу ли я утверждать, что этот скрип не звуковая галлюцинация? Могу ли верить своим ушам и глазам, тогда как сразу после приема могу видеть пришествие Христа и посчитать это реальностью? Чушь какая-то. От отказа я должна мыслить яснее, но все идет только к моему помешательству. В голове появился знакомый гул. Я оборачиваюсь так резко, что слышу хруст собственных костей. В дверях стоит неизвестный мне мужчина, чуть старше меня. От него разит неопытностью в подобных делах. Мужчина смотрит испуганным взглядом, почти настолько же растерянным, как и я, и постоянно поправляет свои очки. Его руки дрожат, а дыхание неровное, отрывистое, почти как мое. Только я несколько запыхалась, а вовсе не ошеломлена. — Ты еще кто такой? — говорю я даже слишком угрожающе. Я все еще с трудом верю, что он не плод моего больного воображения. Он сам еле стоит на ногах, а хочет отговорить меня от моего великого Ничто. Хотя я и сама сейчас подумываю бросить эту затею на месяц или больше. Но он выглядит таким потерянным, прямо как ребенок в магазине. Он так сильно сжимает собственные руки, что, кажется, сейчас их же и сломает. — Я-я… — он замялся, сделал пару шагов. Я машинально отшатнулась. Еще бы пару шагов… он бы вступил в пространство и, черт знает, чтобы произошло со мной. — Колин. Психолог. Френк не смог приехать, потому что… в пробке, вроде как. Я удивленно выгибаю бровь, уставившись на парня во все глаза. Быть этого не может. — И послали тебя разговаривать с суицидником, который утверждает, что может чувствовать эмоции? Послали парня, который сам на ногах еле держится? Он пожимает плечами, смущенно пряча глаза. Либо он в чем-то конкретно провинился, либо его в коллективе местными дурачком считают, честное слово. Я же гиблый случай. Меня только ради премии или поржать берут. Он думает сделать пару шагов, но я демонстративно вытягиваю руку: — Чувак, лучше не стоит. Послушай, это все, конечно, очень круто, что ты пришел такой… зеленый сюда, но я в полном порядке. Да уж, звучит это как-то неуверенно, ну да черт с ним. В любом случае все это крайне странно: девушка стоит на краю, говорит, что с ней все отлично, а ее пытается успокоить парень, которого ветром сдуть можно. Не день, а какой-то сборник нелепых ситуаций. Хотя я вовсе не врала, что со мной все в порядке. Думаю, я даже реально была «в порядке». В достаточном порядке, чтобы не спрыгнуть прямо перед этим нервным типом, пусть и очень даже милым. — Н-но вы… — Только сдвинься! — угрожающе командую я, не опуская вытянутой руки. — Я серьезно, может случиться все, что угодно. Так что давай так: ты идешь к двери, я за тобой на расстояние где-то двадцати-тридцати шагов. Идет? Самая нелепая ситуация из всех. Просто не верится, что я пытаюсь успокоить парня на крыше, а не он меня. Даже сигарет нет, чтобы предложить этому Колину. Он заметно насторожился. Вот черт, неужели женщина на краю крыши не кажется достаточно убедительной? Вопреки моим рекомендациям, он начинает двигаться ко мне почти что уверенным шагом. Я же вжимаюсь в перила с такой силой, что еще немного и реально вместе с ними вниз улечу. — Колин, не тупи. Я же попросила… — Я вам помогу. — Нет, он реально местный дурачок в их отделе по спасению жизней! Его работы лишить надо, черт его дери! Да только чокнутый к нему на прием запишется! И вот он вошел в пространство. Меня словно бы ударной волной отшатнуло еще дальше, впечатало еще сильнее в перила. Казалось бы, куда сильнее, но, видимо, и такое возможно. Я чувствую, как сильно он волнуется, сколь много сил тратит. Еще чуть-чуть и я бы стала его уважать, по сравнению с Френком он прям супермен. Мысленный. В реальности он идиот, каких мало. Ноги теряют опору, а затем и руки отпускают поручни. Я медленно падаю лицом вниз. Последняя мысль перед падением была о сломанном носе.

***

Проснулась я от знакомого запаха: смесь хлорки со спиртом. Характерный запах больничной койки. Блеск, просто. Не хватало еще здесь задержаться на пару дней, пока меня под белые руки Френк не возьмет. Вот же ж укуренный пацан попался! Изначально же сказала, чтобы на месте оставался, не подходил ко мне, а у него мозгов на такую простую команду не хватило. У собаки бы хватило мозгов, да что там у блох на той собаке тоже мозгов хватило бы остаться на месте! Первым же делом, как выйду — лишу его лицензии. В дверях появился Френк. Судя по тому, что меня не пронизывали холодные волны, тело уже было под завязку напичкано медикаментами. Не сказала бы, что мой разум пришел в себя, но я хотя бы не лезу на стенку. Френк же выглядел крайне раздраженно, причем я более чем уверена, что причиной его раздражения был тот самый Колин. Френк не особо верил в мое проклятье (патологию), однако свято нуждался в премии, которая бы полетела ему в руки, если бы я не лежала здесь. Проблема в том, что тут была и толика моей вины. Сейчас я буду говорить, как моя мать, но сами посудите, я не могу просто так спорить с генами! Короче, я, разумеется, была виновна в том, что пошла на крышу, чтобы умереть, но… Колин сам пошел ко мне, когда я просила этого не делать. То есть он причина того, что я в больнице. На нем вина. Не на мне. На нем! — Приветики, — я сверкаю, как новогодняя елка. Френк же скорее сейчас был Гринчем, Похитителем Рождества. Мужчина облокотился на стенку, смотря на меня взглядом человека, который готов был совершить преступление. Сейчас бы отлично вписалась шутка про мой скверный район, но, кажется, из-за удара головой об крышу моя память слегка начала барахлить. — Я еще живая. Социальный работник цыкнул на мои слова. Он сразу же заприметил стул около моей койки и двинулся к нему. Я было хотела его остановить, вскинуть руками, ну или что-то такое, но он просто отодвинул стул рукой так, чтобы между нами было шагов десять. Когда я в таком состояние, то радиус был заметно меньше, хотя я и ощущала его эмоции, видела их на лице, распознавала в глазах. — Знаешь, это не смешно, — начал он. Я не перебивала, лежала на кровати с перебинтованной головой и слушала его крайне внимательно. У меня было такое настроение, когда я могу быть послушной. — Какой идиот станет подходить к тебе в принципе? Колин у нас новенький, но все же мог бы понять ситуацию. Вау. То есть… В-А-У. Френк, который сам плохо чувствует ситуации, сейчас говорит, что кто-то это делает хуже него. Причем он не сильно злится. Скорее я чувствую некую вину, исходящую от его слов. Мужчина искренне верил, что вина Колина тут больше моей. — Но и ты тоже… подождала хотя бы до ежемесячной выплаты, — говорил он с натяжкой. Все же премия пролетела мимо Френка. До меня только сейчас дошло, что я понятия не имею, какая у него фамилия. Это не сильно-то и волнует меня, просто когда столько знаешь человека, не знать его фамилию — грех. Френк начинается почесывать затылок, пряча глаза. — Ничего опасного не случилось, к счастью для моей карьеры. — Рада за тебя, Френки. Это даже не сарказм. Френк стал для меня единственным мужчиной, чье присутствие не вызывало у меня рвотных позывов. Мы знали друг друга уже давно, даже не помню сколько, что делает нас только ближе. Как будто бы Френк всегда был моим социальным работником. Однажды он даже принес мне на крышу буррито. Ну, или это было в одном из моих снов, но определенно это влияло на формирование моего хорошего отношения к нему. Я поднялась на локтях. Ничего, думаю, серьезного со мной не случилось. Это простое волнение… другого человека, так повлияло на меня, что я упала в обморок. Хорошо, что я еще не успела тогда перепрыгнуть через перила, а то бы было довольно больно. И хорошо. Но не вписывалось бы в мой новый план. — Он очень волновался, Френк. Я думала, что нужно его уволить, но сейчас, кажется, было бы лучше дать ему понять, что он еще может помочь в этой сфере. Мужчина уставился на меня во все глаза. Я и сама не ожидала, что буду снисходительна к этому парню, но альтруизм — дело внезапное. Возможно. Я в этой сфере только пару минут, так что всех тонкостей пока не знаю. — Рановато тебя выписывать…, но и день тратить не хочется, так что вали. Колину я передам, что у тебя нет претензий. Вообще-то у меня есть парочка претензий к нему. Парочка сотен! Но, пожалуй, не стоит так сильно акцентировать на моем обмороке внимание. Бывало и хуже, честно. До того, как судьба послала мне Френка, моим постоянным посетителем была восторженная дамочка моего возраста, может старше на год или два, и у той всегда было настроение помогать людям. Она никогда не знала, что такое горе, пока ее не бросил парень. И так уж совпало, что в этот же день я решила, что мир мне опротивел в сотый раз и пора бы с этим кончать. А она была вся на эмоциях. Аж противно становилось, когда она подходила слишком близко и я, как последняя идиотка, начинала громко и неистово рыдать. Хорошо, что они помирились. А потом она ушла в декрет. Мы обе были очень рады этому, по разным причинам. Я подпрыгиваю на месте, попытавшись сойти с кровати. На мне было только нижнее белье, а моим телом вполне можно было бы пугать детей на Хэллоуин, но Френк все так же был невозмутим. Годы практики дали ему ясное представление, что дистрофия бывает и в более запущенном состоянии. Я буквально передвигалась на костях. Обычно одеждой можно было скрыть все это, но когда я была только, к примеру, в чем мать меня родила, то подобное довольно быстро вычислялось. Я была настолько тощей, что, когда я ложилась, по мне можно было определить, где находится печень, почки и прочее. Я спешно разбинтовываю голову и надеваю вещи, лежащие на прикроватной тумбочке. — А не стоит ли тебе питаться… вообще питаться, — отозвался Френк. Я не смогла сдержать смеха. Между нами было около двадцати шагов, а во мне было минимум пол-литра лекарств с веселыми побочными эффектами, так что я могла себе это позволить. В обычной бы ситуации я разозлилась, скорее всего, даже бы ответила, что могу откачать жир из его живота, чтобы помочь не только себе, но и ему. А сейчас я чувствовала легкость, как и всегда после приема лекарств внутривенно. — Дайте-ка мне лучше таблеток и пинка для ускорения, шеф! Через пару минут я уже получала направление на нейролептики, антидепрессанты и другие подобные лекарственные средства. Вокруг ходило слишком много людей, чтобы оставаться спокойной. Одна пожилая дама случайно задела меня локтем, когда я уже забирала лекарства из будки, от чего я могла бы прийти в ярость, если бы не оглушающая боль в груди. У всех этих людей было одно чувство на всех: боль. Одна лишь долгая и мучительная боль, которую нельзя спутать ни с чем другим. Я уже говорила, что я не поклонница смерти, но я и не боюсь ее. Говорят, эта привилегия достойна только молодости, когда мы так спокойно можем смотреть на смерть и не бояться, что можем встретиться с ней. Но я считаю, что это относиться не ко всем людям. Даже с переосмысленными ценностями я понимаю, что смерть для меня — самое сильное и чудодейственное лекарство, нужно просто подождать с его принятием. Стоит подойти к нему более творчески, с изюминкой, так сказать. Может быть, выпущу пару сотен воздушных шариков, завещаю себя мед. институту или еще что-нибудь, что было бы светлым и радостным. Это же праздник. Почти как день рождение. К слову, мой день рождение уже давно не является праздником. Мне некого приглашать. Я могла бы пригласить Френка, но навряд ли мы с ним сможем долго сидеть молча, если рекорд на крыше составляет всего каких-то двадцать несчастных минут. А мне, действительно, не хватает тишины. Если бы я могла остановить этот мир всего на мгновение и насладиться полной тишиной, без волн, без эмоций. Наконец я вышла из рассадника грустных людей. Около больницы все так же было довольно много людей, но их эмоциональный диапазон все же был чуточку позитивнее. Знаете ли вы, что есть особая эмоция, которую я называю «надо бухнуть»? Такая эмоция встречается довольно часто и это такая эмоция, которая появляется после радостных новостей, которые можно обмыть. В этот момент человек пребывает, как бы в предвкушение дальнейшей попойки. И это состояние крайне сильно отличается от состояния, когда человек просто счастлив или просто в предвкушении чего-то хорошего. Это иной уровень. Такая вот сложная эмоция есть примерно у половины людей около самого выхода. Группа людей стоит и радуется чему-то, не так сильно, что бы я прям так же радовалась, но довольно ощутимо. Из больницы можно выйти в двух направлениях: дворы и нормальный проход, которым пользуются нормальные люди. Ну, вы сами понимаете, что как нормальный человек я не состоялась.

***

Я уже давно привыкла ходить обходными путями, чтобы точно не влипнуть в неприятности, вроде массовой истерии на шоссе или чего-то еще. Во дворах легче наткнуться на маньяка и стать такой же, чем встретить среднестатистического парня, которому только что обломилось, и тот в порыве ярости колотит стенку. В этом темном переулке я никогда не натыкалась ни на кого, думаю, потому что я дальше своего носа вообще не вижу, но суть вовсе не в этом. Здесь даже мышь не смогла бы проскочить, не вызвав при этом звукового сопровождения из склянок. В таком месте крайне трудно встретить кого-то случайно или не знать о его присутствие заранее. — Ты че, ублюдок, не врубаешься?! — сказал кто-то с характерным американским акцентом, из-за чего скорее вышло что-то вроде «тьи что, ублюдок, не врубаишься?». Грозный бас раздается эхом по улочке, когда я рефлекторно вжимаюсь в стенку всем телом. За поворотом была небольшая потасовка, как мне показалось на первый взгляд. При таком освещении было крайне сложно понять даже пол нападавшего. Но по голосу я могла со стопроцентной точностью определить, что он был мужчиной. Выглядывая из-за угла, я наблюдала, как высокая тонкая фигура нависла над другим человеком, который уже скрюченным комком лежал на асфальте, дрожащими руками закрывая свое лицо. Тень падала на мужчину и лежавшего человека так, что четко я видела лежавшего, но не самого виновника. В замахе его нога ждала своего часа, чтобы снова пнуть беззащитного парня в живот. Тот всеми силами пытался показать ему что-то руками, размахивая перед лицом, но ему было все равно, потому что даже хриплое харканье кровью и мольбы о пощаде остались без внимания. Мужчина только выше поднял ногу. — Хоть почку продавай, хоть банк грабь, но чтоб бабки в общак сдал, тьи мьеня понял? — снова акцент стал более заметным. До этого фраза вполне была внятной, без языковых особенностей. Однако спокойный тон этого человека пугал куда сильнее, чем его мнимый акцент. Ему было будто бы наплевать на то, что человек может умереть по его вине. Не успел тот отреагировать, как удар за ударом нога нападавшего начала вклиниваться в его живот с такой силой, что тот все сильнее и сильнее впечатывался в стенку. Из горла лежавшего парня вырывался сдавленный кашель, а в воздухе уже заметно начал чувствоваться металлический вкус крови. Я буквально чувствовала его на кончике языка. Но человек, нависший над ним, даже не шелохнулся. Он нанес ударов сорок в один заход, после чего буквально втоптал того в асфальт. Нога американца стояла на голове побитого и измученного парня, пока тот все сильнее оседал на асфальт, переставая подавать признаки жизни. Хотя он все еще дышал. — Надеюсь, так стало хоть немного понятно, укурок, — щелчком он кинул сигарету, державшую все это время в руке, в мою сторону. Невольно я даже отшатнулась. Окурок потух в паре сантиметров от моих кроссовок. Мое сердце колотилось как бешенное. В метре двух от меня происходило преступление, а у меня даже не было с собой телефона или камеры, чтобы заснять это. В еле пробивающемся свете макушка нападавшего начала отдавать бронзой. На меня нахлынуло удушье. Я подняла руки к горлу, схватившись за него, а затем подняла, заслоняя рот. Голос показался мне знакомым, но я все отставляла эту мысль на задний план, надеясь, что ошибаюсь, но теперь, когда я увидела его волосы, то тут же не смогла больше сдерживаться. Этого не могло случиться… Меня трясло. Я старалась отходить от того места, как можно тише, как можно более незаметно, чтобы никак не выдать своего присутствия. Парень начал откашливаться, пытался выползти из-под ноги мужчины, но тот с силой ударил его ногой вновь, после чего тот распластался на земле. Страх волной прокатился по мне, будто бы это была та игра «кто ударит сильнее» и этот страх должен был подскочить до самой макушки, но он задержался в горле. Я вскрикнула. Резким движение нападавший повернулся ко мне лицом. В этот момент я старалась не верить своим глазам, старалась как можно скорее заставить себя убежать оттуда, но ноги буквально вросли в Землю. Я не могла дышать, не могла пошевелиться, даже не могла думать ни о чем, кроме того, настолько сильно этот высокий человек был похож на него. Машинально я уже просчитывала, сколько между нами шагов, как быстро я смогу убежать, сколько пройдет времени, прежде чем и он узнает меня. Он почти не изменился со старшей школы. Конечно, его прическа претерпела изменения: я слышала, что выбритые виски сейчас в моде, но не знала, что он следит за модой. Его рыжие волосы стали намного темнее с того времени, а на глазах были темные солнцезащитные очки. Я все никак не могла понять, зачем они были ему нужны вечером. На лице была двухдневная щетина, она сильно выделялась на его бледной, почти пепельной коже огоньками. Он стал чуточку мускулистее, более жилистым с того времени. Даже эти шрамы на его скулах и подбородке не казались мне чужими, они будто бы всегда сопровождали его, были его частью. Одетый в старую американскую летную куртку, тот казался пришельцем из другого времени. По сравнению с ним я действительно была тощей, маленькой и болезненной. У нас всегда была разница в несколько лет, но никогда еще она никогда не была так явно видна. На секунду я даже забыла, что он избил этого человека, надеюсь, до полусмерти. Дафф тоже не ожидал меня увидеть — это было заметно даже на его безразличном лице. Мужчина буквально застыл в пол-оборота, смотря на меня во все глаза. Он тоже изучал меня. Я не была даже уверена, узнал ли он меня, или просто прибывает в шоке от того, что его застал кто-то. Да и видит он сейчас только мое лицо и пару рук. Шансов на то, что Янкей узнает меня, почти не было, так что мне стоило бы надеяться на то, что он не сочтет меня опасным свидетелем и не решит избавиться от меня раньше, чем его эмоции добьют мою психику. Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать. Умом я понимаю, что нужно бежать оттуда так быстро, как только могут унести ноги. Я понимала, знала это, но все равно не могла все еще опомниться. Он был так близко, ближе, чем когда-либо за эти одиннадцать лет, но все же этот факт омрачняло другое. Мой друг детства стал каким-то барыгой или участником уличной банды, каких много в этом районе. Наверное, меня стоит убрать как свидетеля преступления, но он должен знать, что я лучше, чем кто-либо другой могу сохранить этот секрет. Он делает один неуверенный шаг, а затем снова встает на свое место, снимая очки. И я точно убеждаюсь, что это он: ни у кого больше не может быть таких пустых серых глаз, как у Даффа Янкей. Прошло буквально секунды три не больше, но для меня время остановилось на целую вечность в нерешительности и растерянности, как и я сама. — Эль… — Раньше у него не было акцента. Уверена, что моя память не подводит меня, и я не в бреду. Значит, это все же было частью чего-то такого, о чем я не знаю. Но это слово приводит меня в чувство. Я, словно укушенная чем-то вроде зайчика из рекламы батареек, срываюсь с места и бегу со всех ног в темноту. Я никогда раньше не бегала с такой скоростью, как сейчас. Казалось, что мои кроссовки сейчас разойдутся от напряжения. Он нагонит меня через пару секунд. Я слышала, как он в ту же секунду сорвался с места и кинулся за мной. Я не оглянусь, не посмотрю ему в след. Это собьет темп. Через пару метров я заворачиваю за угол и кидаюсь в туннель, которого еще никогда не изучала. Надо мной были кучи белья, прямо как в этих старых итальянских фильмах, а подо мной настоящие лужи. Дождя не было уже несколько недель, на улице было прохладно, а мои кроссы промокли от этих чертовых луж, но я продолжала со всех ног бежать. Нужно было только выбежать на оживленную улицу и смешаться с толпой — лекарства дадут мне не свихнуться секунд сорок, а затем я что-нибудь придумаю. Но я не успеваю выбежать, он стремительно нагонял меня на каждом повороте, пока не вступил в «пространство» и тут же мои ноги подкосились. Я буквально проскользила на своих коленях по асфальту пару сантиметров, пока до меня не дошло из-за чего это произошло. Гул раздался подобно вою сирен или крику животных в зоопарке. Я просто не знала, что со мной происходило. Словно во мне что-то закипало, жаждя вырваться. Я схватилась за голову, зажмурившись. И секунды не прошло, как из глаз полились слезы, капая и раздражая стертые колени. — Простите, — не могла я прекратить. Сожаление нахлынуло на меня, как цунами, как стихийное бедствие. На мои плечи будто упал свинцовый груз, который я не могла спокойно вынести. Все тело трясло, руки сами собой обхватили его, сжимая с даже слишком большой силой. — Я так виновата, не знаю в чем, но я так виновата. Уже давно я не испытывала такой сильной эмоциональной нагрузки. Собственное сердце меня подводило, слишком сильно ускорившись, из-за чего мне приходилось нещадно глотать воздух ртом. Боль в коленях перебивалась эмоциями Даффа. Я даже не могла злиться на него — он совсем не изменился. Позади меня запыхался Дафф. Он на секунду опешил от моей реакции. Его замешательство я чувствовала исправно. Он снова стал медленно отступать от меня. Шаг за шагом, пока мои всхлипы не прекратились. Между нами оказалось шагов десять, чему я была рада. Обычно для него нормой было шагов двадцать пять. Наверняка все благодаря нейролептикам. — Только не убегай, хорошо? Я не повернулась. Мое тело все еще трясло по инерции. Ком встал в горле, когда я захотела ответить на его слова или хотя бы что-то сказать. Было новостью, что он так скоро узнал меня. Я видела его довольно часто, но он меня ни разу не мог бы приметить из-за перегородок или окна моей спальни. Кажется, спрыгнуть нужно было именно сегодня. Я все же кивнула. Было больно подниматься, поэтому я осталась сидеть на земле. Он наверняка бы хотел мне помочь по старой дружбе, но еще хотя бы шаг в мою сторону и моя психика снова даст сбой. Я была для него душевнобольной — в этом не было ни единой толики сомнения — для всех я просто псих, а сейчас я снова показала себя с этой стороны, так что и он в этом сомневаться не должен. Хотя он же теперь у нас вышибает дурь из людей и требует «бабло», так что мы квиты. — Эль… Гримм, рад видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах. Ложь. Я не чувствую от тебя и крохотной крупицы счастья, только боль и сожаление. Ты рад был бы от меня избавиться прямо сейчас, если бы я не встретила тебя здесь и не стала бы свидетелем, то ты бы и дальше жил. Жил, как все остальные. — Я никому не скажу, — бурчу я под нос, зная, что он расслышит. — Так что можешь не волноваться. Парень начал копошиться там, и я услышала, как он сел на мусорный бак. Его массивные тимберленды с грохотом долбились об железо, пока он болтал ногами. Похоже, его эта ситуация только забавляла. И я решила повернуться. Ноги перестали так сильно болеть, пока к ним не прикасаешься, поэтому я просто решила подняться и хотя бы опереться на стенку. — Я знаю, что ты не расскажешь никому, — говорит он уже без акцента. На секунду я даже подумываю, что это было только частью какого-то шоу, и сейчас на нас выпрыгнет парень и закричит: «вас снимала скрытая камера!». Дафф наблюдал за мной, словно хищник, не отводя взгляда. Если бы я была не таким социально-провальным человеком, то даже бы смутилась. — Ты изменилась. Я хохотнула, изучая кирпичный узор на стене. Конечно, я изменилась. Прошло много лет, кажется, около пяти, с тех пор, как он видел меня последний раз в том школьном коридоре. Я тогда же школу бросила. Вообще, тогда жизнь сильно изменилась для меня, изменяя меня следом за собой. Не было больше смысла в новых вещах, в модной стрижке или той же туши на ресницах. Я была горда в своем одиночестве без социальных благ. Вот и вышло, что я превратилась в ходячий скелет с кошмарным афро на голове и вещами, которые болтаются на нем, как на вешалке. — А ты тем более, — я так вовсе не считала, я говорила с явным сарказмом, но он бы этого и не понял. — Теперь я еще больше ощущаю себя ребенком, по сравнению с тобой. Знаешь, между нами всегда была разница в несколько лет, но сейчас она будто бы стала больше и ощутимее, — не верю, что говорю это. Меня посетило странное чувство ностальгии. Я вспоминала наши беседы по телефону, наши прогулки, даже то, как нас одновременно ругали, а я подсказывала ему, что нужно сказать, чтобы не отхватить больше. Я не ощущала этого уже давно. Я снова почувствовала, как мое великое Ничто стало крохотной точкой по имени Элинор Гримм. — Ты всегда была депрессивной, особенно, после того случая, но сейчас ты стала говорить точно, как героиня какого-то романа, больная неизлечимой болезнью. Я даже скучала по этому неуловимому сарказму в его голосе, по безразличному лицу и всему, что он делал, когда говорил со мной. В эти привычки входило и то, что он всегда наклонял голову в левый бок, смотря на меня под каким-то очень уж странным углом. Мне казалось это милым тогда, а сейчас это немного сбивало с толку. Я смутно ощущала, что и он правда рад нашей встрече. Это все было так ненатурально, как в кино. Он только что избил человека, а сейчас сидит и говорит со мной, прямо как раньше. Да и я тоже, несколько долгих лет молчания, а теперь залилась соловьем перед другом детства. Все это так глупо. Нужно было свалить сразу, как услышала его голос, но я осталась. Теперь нужно было только закончить этот диалог и вернуться обратно в свой мир, полный ненужных вещей от родственников и пустоты, которую мне нечем заполнить. — Я, и правда, больна. Душевно, морально и физически. Я прямо-таки ходячее пособие для всех остальных «как не надо жить», — отшучивалась я, хотя это было совсем не шуткой. Меня злило, что он все эти годы как-то обходился без меня. Когда-то я сказала ему, что мы должны расстаться, но тут же пожалела об этом, и теперь я остро ощущала, как сильно я скучала абсолютно по всему Даффу Янкей. И любое несоответствие образа из моей памяти и реальностью выбешивало меня, заставляло чувствовать себя крайне потерянной. Только ли я не изменилась с того дня, топчась на месте, потому что так безопаснее? Только ли я скучала и тайком надеялась, что однажды он мне позвонит, все будет как раньше, а потом злилась, потому что это причиняет мне боль? Физическую боль. Я была бы рада, если бы я морально не была готова с ним общаться, но я не хотела ради этого физически страдать. На секунду я почувствовала что-то от Даффа. Словно укол боли. На долю секунды мне показалось, что мои слова сильно задели его за живое, но большего я сказать не могла. Но этот укол боли был сильным, хоть и коротким, такое бывает только, когда человек слышит то, чего слышать точно не хотел. Он поднимается с бака, хочет пойти в мою сторону, но тут же останавливается и поворачивается в другую. Он размеренно ходит взад-вперед, не сводя своего взгляда с меня. Взгляд серых глаз прожигал во мне дырку, прямо как в тот день, когда мы встречались глазами последний раз. — На самом деле, — начал он, закуривая какую-то самокрутку. В бандах не курят медицинскую марихуану и не балуются разбавленным морфием, — я давно искал повод с тобой встретиться, но все никак не мог придумать, как бы поймать тебя между попытками свести счеты с жизнью. Кажется, это он так пошутил. Хотя я и не ожидала, что он так хорошо осведомлен о моей жизни. Мне это даже несколько польстило. Слегка так. Все же странно, что он так хорошо меня знает, даже после стольких лет, но и я его узнала сразу, так что, возможно, в этом и ничего нет. — Ты сменила номер телефона? — я кивнула, но не стала ничем это объяснять. Я с телефонами не сильно лажу, мне и звонить-то некому больше. Если только матери, отцу или Френку, но для этого есть домашний телефон. В свой первый заход на крышу многоэтажки я выбросила его через перила, поклявшись, что однажды присоединюсь к нему в лучшем мире. Затем отец прислал мне новый, но я не особо им пользуюсь. Могу забыть о нем вовсе, оставив дома, не заряжать неделями. — А новый номер скажешь? — Зачем? Мне казалось, что мы просто постоим тут в ночи, поболтаем, а потом каждый уйдет. И никто ничего не вспомнит в последствие, так зачем же ему мой новый номер? — Я буду звонить, — я почувствовала, что лекарства начинают потихоньку отходить. Радиус увеличился и теплая волна эмоций снова поглотила меня. Иногда случалось такое, что в обществе Даффа я внезапно чувствовала прилив нежности и полное умиротворение, какого не случалось ни с кем другим. Но это было слишком редко. Я отступила снова на пару шагов от него. — Есть небольшое дело к тебе, если ты, конечно, не собираешься в ближайшее время покончить с собой. Я засмеялась: — Как ты вовремя! Недавно я решила помогать людям, найти свое предназначение, смысл жизни — зови, как хочешь. — Не вижу повода, для смеха. Я говорю серьезно и это очень важно, Элинор. Он не часто звал меня по имени. Чаще это были прозвища или моя фамилия, да и давно это было. Ему тоже нравилось, как именно звучит это «Гримм», поэтому он не хотел звать меня по имени, как звали все другие. И опять же: как это было давно. Но мое имя прозвучало так… серьезно и деловито, что у меня пропал всякий настрой шутить. Вся легкость из меня ушла. Я снова стала депрессивной героиней какого-то романа. — Я слушаю. На пару секунд он попытался что-то изобразить, но у него ничего не вышло, потому что я так и не поняла, что же это было. А ведь я самый крутой эмпат в этом районе. Я разбираюсь во всем, что касается людских чувств и эмоций, как ни прискорбно это сообщать. — Видишь ли, — начал он так, словно пытается подобрать слова, — мне нужна помощь, которую может оказать кто-то с твоими способностями. Это не совсем законно. Янкей снова начал ходить взад-вперед, выпуская клубы странно пахнущего дыма в воздух. Он пытался это делать не в мою сторону, но это явно плохо выходило, потому что я все сильнее ощущала этот запах. Мужчина снова и снова в голове подбирал слова, или же просто ждал, когда я хоть что-то отвечу, но я не сходила со своего места. Содранные колени уже начали замерзать, а пальцев на ногах я уже минут пять не чувствовала. — Мне нужно, чтобы ты говорила, что чувствуют люди, с которыми я буду общаться. Я не знаю, как это работает, но ты всегда знаешь, что чувствуют другие, поэтому мне нужна помощь, ведь я в этом… — Худший, — закончила я за него. Дафф не растерялся: — Точно. Хуже некуда. Ты-то это знаешь, как никто другой. У меня есть цель и я… — Дай мне подумать, — перебила его я. Мой альтруизм резко иссяк, когда я услышала «не совсем законно». Замявшись, я начала потирать руки от холода, скрывая глаза, чтобы он снова не прожег в них дырку. Я стояла в ступоре, не зная, что предпринять. С одной стороны я искала свой смысл жизни, а с другой — это не совсем то, о чем я думала. Судьба играла со мной нечестную игру, подкидывая друга детства, как возможного работодателя. Я была опьянена нашей встречей, рада и поражена тому, как это нереально. Но я и не надеялась продолжать отношения, пусть хотя бы деловые. Мне хотелось помочь, но с другой стороны — «не совсем законно». Что это, черт возьми, значит? Я просто должна говорить ему, что чувствуют люди? Тогда что тут может быть незаконного? Внезапно ход моих мыслей был прерван грубым голосом. Он что-то кричал, но из-за эха я никак не могла разобрать. Затем к голосу присоединился еще кто-то, другой голос с хрипотцой и тем же акцентом, что имитировал Дафф. Затем я расслышала: «Терри!». И мой мозг буквально отключился. Что еще за «Терри»? — Через неделю, — сказал Дафф, повернувшись в сторону голосов. Только сейчас он отвел от меня взгляд. Только сейчас мне показалось, что он просто не мог отвести взгляда от чего-то столь мертвого и живого одновременно. — Я зайду к тебе через неделю. Не помирай. А затем он просто пошел своим шагом в сторону тех людей, которые все кричали и кричали. Голоса стихли. А я, блин, вообще не понимаю, что происходит…