Прокаженные

Тиффани причесывала мои волосы с крайней степенью сосредоточенности, будто от результата зависели миллионы жизней. То она приговаривала, что их лучше отстричь, то что надо их выпрямить. Происходило это крайне болезненно, но по сравнению с тем, как мое тело ныло уже несколько дней — пустяки. Тиф делала это не просто так — ей было интересно, как будет выглядеть кто-то вроде меня с нормальной прической. Пару раз она, конечно, передумывала, но: «страдания закаляют наши сердца, подруга. Так что мы рвемся в бой!» Это была одна из самых не драматичных ее реплик. Я же ела лапшу быстрого приготовления, причмокивая всякий раз, как девица тащила мои локоны на себя. — И придешь ты ко врачу, и все ахнут! — как бы уговаривала она меня, хотя я абсолютно не сопротивлялась. — «Вот это девушка! Она точно абсолютно здорова, говорю я Вам». — «…а теперь передайте мне этот шприц, сестра, нам нужно взять у нее анализы». — «О, ее кровь чиста и невинна, как девственница!» — «Вот что значит здравоохранение в руках опытных специалистов», — мы вели этот диалог уже минуту, чем сильно волновали остальных собравшихся. Мои дела были чуточку лучше, чем несколько дней назад. Я еще не до конца зарядилась и могла спокойно передразнивать манеру общения других людей, абсолютно не стараясь не падать в обморок. Довольнее меня от этого факта был только Дафф, который взял в привычку гладить мои волосы. Обычно он добавлял, что я та еще овца, но все равно было очевидно, что это акт доброты и заботы. Мы с подругой (Господь, как глупо это звучит!) сидели в центре зала под квартирой Янкей. Вокруг лежали расчески и другие оружия женской красоты. Немец и Фил были в немом шоке от происходящего, и наблюдали за нашими действиями, как в кино. Только попкорна не хватало! Я и оставшиеся вроде как ждали Даффа, который зарекся отвезти меня в клинику. Последнее время от моего дара не было никакого толку, однако, этот мужчина радовался любой встрече и поводу. И, сказать по правде, я и сама прониклась этой атмосферой легкого флирта вокруг нас… ладно, кого я обманываю. Мы, как дикие животные, были готовы делать это и то, и другое на любой более-менее пригодной для этой поверхности, невзирая на общественный порядок. Увидь это та женщина, упала бы в обморок… от нашего с ней сходства. Однако ничего мы не делали. С того случая в машине меня пару раз чмокнули в лоб, словно покойницу. Тиф довольно умело орудовала расческой. Мне было почти не больно, хотя, уверена, зубчики расчески были иного мнения. Даффа не было уже с четверть часа, а обещался, что вернется раньше, чем мне надоест сидеть на пятой точке. А мне надоело уже как минут пять назад, но виду не подаю. — Значит мисс Вуду, — Фил назвал меня так из прихоти, мол, я похожа на шаманку некого каннибалийского племени где-то в лесах Конго, — и Его Королевское Величество. — Он всегда странно смотрел на кости в собачьей миске, — произнёс Немец так, будто это что-то значило. — И «Кошмар перед Рождеством», — точно таким же тоном добавил Фил, не сводя глаз с моих острых коленей. — Теперь буду звать его Салли, — включилась в разговор Тиф, многозначительно хмыкнув. Похоже слухи о наших отношениях разлетелись куда быстрее, чем планировалось. То есть мы даже не думали, что такое могло произойти: я, мужчина и романтические отношения, быстро стремящиеся к тому-самому. Ха-ха, смешная шутка — давайте еще одну. — Мне больше нравился разговор про больничку. Примерно в момент, когда собравшиеся презрительно фыркают от моего замечания, в комнату вваливается Дафф. На нем потертая кожанка, солнцезащитные очки и дурацкий ярко-желтый свитер. Из всех возможных его образов этот — максимально современный. Немец спешит пожать руку главаря, указывая в нашу сторону. — Привет, Салли! — тут же подхватила кокетка, освобождая меня из своей цепной хватки. Мне на плечи падают две миловидные косички. Казалось, будто она специально мучила меня все это время, только чтобы эффектно кинуть эти две махины мне на плечи в самый подходящий момент. Бандит же пропускает ее реплику мимо ушел, приветственно кивая. Тиф хихикает, как школьница, в сторону которой посмотрел парень из спортивной команды. Я же с хищным оскалом без предупреждения выпаливаю двусмысленности: — Моя задница адски болит. Его взгляд останавливается на косах, после чего падает на стул, на котором я сидела, с секунду спустя он театрально-медленно закатывает глаза, будто моя реплика выбивалась из его выдуманного сценария. Хотя вернее сказать, она была вырвана из другого сценария, того, где мы вваливается в квартиру, срывая с друг друга одежду, как герои дешевого порно. Она должна была быть произнесена после кульминационной сцены, когда он валится на подушку, судорожно поджигая сигарету дрожащими от возбуждения руками, а я, потная, красная и дико уставшая подкалываю его за грубые замашки животного. — Не думал, что ты так быстро устанешь. Знаешь, задание-то было совсем простым. Ну, началось… — Сидеть на месте? — Сидеть на стуле. Это казалось мне как раз тем самым, с чем справится кто-то вроде тебя. — Нет, с этим справится кто-то вроде тебя, — для пущей уверенности приподнимаю бровь с саркастичными нотками в голосе. — Ранила. — Нет, убила. Янкей пересекает студию, огибает стол и оказывается в непозволительной близости пространства, что теперь не кажется мне таким пугающим. Тиф и Немец совсем о нас забыли, как и мы о них, собственно, выуживая один за другим подколы. Он берет одну из непомерно тяжелых кос в руку, будто разглядывая, и хмыкает куда-то в себя, не давая конкретных комментариев на этот счет. Я же, ерзая, перечисляю города мира в уме, чтобы чуточку охладиться. Его пространство все еще могло меня зарядить за пару минут, если каждый из нас не будет думать о чем-то нейтральном. Когда мы так близко, я могу чувствовать его невероятно банальный одеколон. Мужской, с нотками перца и пряностей, заставляющий думать, что он чуточку старше, чем кажется. Я могла бы сравнить этот запах с глинтвейном, только я ненавижу глинтвейн, и не хочу, чтобы он хоть как-то ассоциировался с Янкей. — Я отвезу тебя. Он чуть ли не выплюнул это, под улюлюканье Немца и Тиф. Мои губы сами собой расплываются в кошачью улыбку. — Само собой, Салли.

***

Мы не виделись с Фрэнком достаточно долго, чтобы он успел наесть себе пузо, поменять очки и начать курить сигареты. Последнее время я начинаю подмечать мелочи, ранее недоступные моему глазу ни то от раздражения, ни то от зависти. У Френка чертовски заботливая женушка: все рубашки выглажены, брюки под «стрелку», накрахмаленный воротники рубашек стоят так, что в пору спросить, а не африканского ли они происхождения. Он ждет меня в коридоре неизменно, даже если я опаздываю, иду другой дорогой или игнорирую его. Несмотря на то, что по большей части, я невыносима и бешу его до язвы, работу свою он знает. Возможно, он даже в какой-то степени привязан ко мне, и это я не о юридических и рабочих проволочках. Сейчас мужчина ждал меня у кофейного автомата в регистратуре с воткнутыми в уши наушниками и телефоном в руке. Когда я подхожу все ближе и ближе, его выражение лица меняется со спокойного на удивленное, с капелькой нервозности. Он выдергивает наушники из ушей, выпрямляясь. — Глазам не верю, — Фрэнк оглядывает меня со всех возможных сторон. Его взгляд мечется между аккуратными косами и джинсами по размеру. — Ты выглядишь опрятно. — Да-да, Фрэнки, это именно то, как я выгляжу — «опрятно». Мужчина протягивает мне в руки карту пациента, очевидно, мою собственную. Увесистую, склеенную в разных местах, неровную и чертовски мятую — точно так же, можно было описать и меня саму. И вот моя рука чуть надламывается в сгибе, когда я беру ее, засовывая подмышку. Я, больше по привычке, иду от него в паре шагах. — Что-то изменилось. Будто в воздухе. — Это запах еды, исходящий из моего рта. Стоит начать привыкать. — А, точно. Раньше были сигареты, несвежее белье и нотки рвоты. Звучно откашливаюсь, будто в отвращение, хотя этот разговор приносит мне только лишь удовольствие. Подобные перепалки с Фрэнком давали ощущение постоянности наших отношений. — О, Фрэнки, ты такой мерзкий! — Я стараюсь изобразить театральную манеру истеричных барышень из мыльных опер, но в итоге хохот сбивает половину фразы. Остается только «мерзкий», произнесенное так, будто мне в башмак положили дохлую мышь. Но и этого достаточно, чтобы мой закадычный надзиратель понял шутливость фразы. — Тебе пошло на пользу общение. Просто общение. Кажется, соцработник был осведомлен о моих новых знакомых из криминального мира. Или просто о знакомых. Он что-то просматривает в телефоне, вчитывается, смотрит на меня и выдыхает. — Такими темпами я останусь без работы. — Это лучше, чем мой прошлый способ оставить тебя без работы, — напоминаю я, что планировала свести счеты с жизнь несколько месяцев назад. Фрэнк кое-как подавляет в себе позыв меня приструнить: видно, как его вены на лбу взбухают, а после этого он резко выдыхает, будто проглатывая матерное словечко. Старая бы Элинор Гримм довела дело до конца, но то уже не я. Я — новая — в джинсах по размеру, полным желудком и отличным настроением. У меня все почти в порядке. — это я должна повторять себе каждый час, чтобы поверить, и не ждать, будто проснусь дома, в заколоченной фанерой комнате, с просроченными блинчиками на полу и пятнадцатью сообщений из секс-шопа, где просят ответь на звонок курьера. Мы подходим к кабинету даже слишком быстро. Внезапно на меня накатывает осознание того, что этот сварливый мужчина средний лет — мой лучший друг с подросткового возраста, и этот факт делает мою прошлую жизнь еще более удручающей. Еще более удручающим было то, что это осознание сделало из моего центра эмпатии в мозгу нечто абсолютно абсурдное. Будто в голову засунули колокольчик, который звонит при каждом воспоминании о Френке. Мы таращимся на дверь вместе. Папка ломает мои руки своей тяжестью, но вместо того, чтобы войти в помещение, кинуть ее на стол и освободится, я поворачиваю голову к своему куратору. — Мы столько лет знакомы, а я даже не удосужилась запомнить твоей фамилии, Фрэнки. — Просто она не настолько же абсурдная, как твоя, — он звонко щелкает по бэйджику на кармане пиджака. — Фрэнк Оприкти*. — Набор букв какой-то. Буду звать Фрэнк О. Мужчина чуть кривится, явно сдерживая улыбку.

***

В кабинете дока пахнет лекарствами, стул жесткий, а я — нервная. Он с подозрение таращится на мои уложенные волосы и листает карту скорее машинально. В глубине меня рождается искорка паники: вдруг они оставят меня под наблюдением специалистов? Вдруг снова привяжут к кровати и будут мучать жуткими медсестрами? Но ничего не происходит. Ни звонков, ни медсестер, ни специалистов. Только колкий взгляд направленный на мое чуть менее серое лицо. Мой куратор играет в своем телефоне, будто дожидается жену из магазина одежды на лавочке в торговом центре, а не выполняет свою работу. — Элинор Гримм, — бубнит доктор, снова и снова переворачивая страницы в карте, будто это магический фолиант. Страницы шуршат, склеенные-переклеенные анализы будто алхимические формулы складываются для меня в цветочные узоры. — Элинор Гримм… — Собственной персоной, док. Не знаю зачем отзываюсь, ведь он уже раз пятый повторяет мое имя, будто оно значит что-то. — Я ожидал больших улучшений с нашей прошлой встречи. В вашей карте. Ваш внешний вид, казавшийся мне чем-то неизменным, для меня оказался шоком. — Люблю эффектные появления. После этого небольшого вступления он завел монолог касательно моих анализов, который ни о чем мне не говорил. Я даже в какой-то момент отключилась, полностью уйдя в изучение узора рубашки, торчащей из-под врачебного халата. Далеко не самый лучший выбор для работы с душевнобольными людьми. Как им сосредоточиться на словах человека, чья рубашка заставляет их провалиться в кроличью нору получше белого кролика. Она была синей, в этом я была уверена почти на девяносто процентов. В список моих недостатков не входила никакая степень дальтонизма, и даже больше — я вполне хорошо, как и все, определяла, что синий — это синий. Но рисунок на ней был своеобразный, казалось я вижу на воротнике чьи-то глаза. Будь у меня шизофрения, как считали в моем подростковом возрасте, я бы описала их как «глаза, которые видят дети из своих шкафов ночью». И чей-то пушистый хвост, возможно лисий. Может, это рубашка с японскими мотивами? — …Гримм? — Да! Я почти панически поднимаю глаза к лицу дока. Его старческие морщины тоже нуждались в моем анализе, но лучше уж притворится еще более нормальной, чтобы выбраться отсюда. Он с еще большим подозрение всматривается в мой пустой взгляд. — Мисс Гримм, внимательнее. Я как раз говорил о своих рекомендациях, если не хотите стационарного лечения. — Да, да… просто напишите основные моменты — я отдам их Кеву… На самом деле, Кев даже не знает, что я здесь. По крайней мере я ничего ему не говорила. Мы уже олоко двух недель поддерживаем радиомолчание, что, наверняка, радует нас обоих. Меня — точно. Отец из Кева такой, который отдает тебе свою банковскую карту и просит не сильно тратиться, а решать что-то серьезное он умеет только звонком своей новой жене или ее отцу. Но все лучше, чем та женщина, которую Дафф Янкей по своему разумению зовет Петунией. Доктор протягивает мне распечатку и брошюру, на которой красными буквами было написало «Суицид — это не выход». Сдержать смех было почти невозможно. Это было самой банальной вещью из всего, что попадало в мои руки. За надписью была размытая фотография счастливой семьи, а под ней еще более размытая фотография табуретки и петли. Я перекрыла улыбающееся лицо маленькой девочки, и уставилась во все глаза в треугольник между глаз врача. Так прошли еще два часа моей новой жизни.

***

Мы сидели на тесной кухне в убежище Даффа, соприкасаясь большими пальцами ног, и выглядели максимально по-домашнему, будто бы какие-то пожилые подружки-соседки. Гангстер пил черный, пересахаренный чай медленными глотками, будто бы отмеряя секунды молчания. Его вторая рука машинально теребила мой треклятый свитер. Все еще поражаюсь его размерам, тому, что рука может в расслабленном состоянии преодолеть почти весь стол и теребить выбившуюся нитку на моем плече. За окном максимальная темень: даже нет отблесков фар проезжающих машин или света фонарных столбов. Холодные дни пришли и теперь каждый угол склада был уставлен стационарными обогревателями, не особо надежными как на вид, так и на звук. Гул исходящий от них наполнял комнату, будто вода стакан, заполняя пространство между ними тягучестью. — Не совсем понимаю, что мы пытаемся сделать. — Мы «пытаемся» вести себя нормально, — Янкей передразнивает меня, даже глаз не подняв. Чертов Наглец, чтоб ему провалиться. В моей кружке уже давно осталось на два достойных глотка. Почему-то мне не хочется вставать с насиженного стула и налить еще заварки, еще насыпать сахара, еще подлить воды или даже что-то сделать, чтобы нарушить наше шаткое уединение уровня будничных дней пары за семьдесят. Дафф придавливает мой большой палец своим, ощутимо надавливая. Под столом начинается мышиная возня наших ног, будто борьба на пальцах, но чуть ниже спины. Каждый из нас делает вид, будто так и должно быть. Он с шумом отпивает из своей кружки, я смотрю в сторону ванной, как бы не замечая. Нитка на моем свитере предательски натягивается, будто мои собственные нервы при каждом контакте с теплом тела этого чертовски странного мужчины. Не то, чтобы я образец адекватности, но и ему стоило бы хоть чуть-чуть соответствовать серьезности и грозности его работы. Рыжий надавливает всеми пальцами ноги на мою ступлю, и из горла вырывается писк, показывающий, что все-таки что-то да происходит. Снова шумные глотки, переглядывания и мои мысли: «Какого черта?!». Не будь это он, давно бы встала и ушла. Сегодня вечером я обещалась провести время с «Панталонами», однако все свинтили раньше девяти. И мы остались вдвоем, когда мое сердце готово выпрыгнуть через горло, будто я какая-то школьница на свидании. — Это абсолютно точно не нормально, — процеживаю сквозь зубы, шепелявя. Нитку оставили в покое. Дафф подпирает своей рукой голову, неотрывно всверливаясь своим взглядом в меня. И у меня не получается игнорировать ни один из сигналов, что он специально подает мне прямо сейчас. Его лицо искажается, на нем появляется ухмылка, а в уголках глаз — морщинки. — Что может быть нормальнее, чем чашка чая вечером? Даже если и кофе, — как бы оправдывает он свою бредовою речь. На самом деле, мы тут для того, чтобы обсудить мой поход в больницу. У меня расчесанные волосы, заправленные в две густые косы, доходящие мне до плеч. Перед уходом, Тиф настоятельно рекомендовала мне заплести их, потому что «я выгляжу с ними, прямо как куколка, причем даже не жуткая». Во время посещения я была «нормальной», и это не могло не стать новостью дня. Мы должны были обсудить больницу, но вместо этого… Дафф и я сидим и пьем чай. — Вечерний перекус? — Нет, говорить о еде и смотреть на тебя — вещи несовместимые. — Вечером люди еще занимаются сексом, — как бы невзначай сказала я, пытаясь уловить волны настроения. Резкая обжигающая волна пронеслась сквозь меня, будто от шока. И отмечаю галочками, что да — он подумал о том, что я вложила в его дурную голову. Наши взгляды встречаются в поединке: его взгляд как бы говорит: «хватит дразниться», мой — «да будет тебе, мы же говорим о нормальности». — Вечером смотрят телек, готовятся ко сну и вспоминают все косяки в жизни, чтобы пострадать ночью, — выдает он тройную подачу, обескураживая каждую мою клеточку. Приподнимаюсь на локте, опираясь о стол, сосредотачиваюсь. Кажется, теперь мы играем в игру «назови больше нормальностей», чтож… принимаю вызов. — Учатся, мечтают и смотрят порнушку по интернету, — выпаливаю, как из пулемета. Не замечаю того момента, когда уже половина моего тела наклоняется к лицу Даффа через стол, и грудина задевает почти пустую посуду, чуть ли не переворачивая. Дафф вскидывает руку в ее направление, пальцами сохраняя равновесие емкости. Это почти походило на супер-способность — так быстро ставить на место вещи, которые я пытаюсь опрокинуть. Его пальцы задерживаются на уровне моей груди пару мгновений, после чего он откидывается на стену позади него. Но не успевает он открыть рот, как я опережаю: — А еще принимают долгий душ. — Или ванную, — дополняет, но не опровергает. Если бы у нашей игры были правила, то очко бы никто ему не засчитал. — Мечтают. Читают, надеясь лечь раньше, чем дочитают не всю книгу, а только ту самую обещанную «одну главу». Еще нормально было бы вечером приготовить одежду на завтра. Я скептически приподнимаю бровь, будто бы не веря, что Дафф Янкей может приготовить что-то заранее. Хоть он и наша местная гангстерская модница, но никогда бы ему на ум не пришло с вечера выбрать свой наряд. Его провокационные образы как откровение — вдохновение, навеянное конкретным днем или даже секундой! — Так Тиф делает, — пояснение принимается, киваю. — У меня больше! Он выдавливает из себя пару искренних смешков, прежде чем протянуть руку и снова потрепать мои волосы, будто перед ним пятилетка, хорошо прочитавшая свой новогодний стишок: — Молодец, Гримм, ты победила. Не успеваю сообразить, как рука легким прикосновением сползает с макушки на щеку, и примерно с этого момента вечер должен быть не совсем нормальным, по крайней мере для меня, ведь ни мой разум, ни мое тело все еще не привыкли к тому, что кто-то так спокойно может прикоснутся к моей коже, а я не отключаюсь. Может, перегрузки случались со мной и раньше, а я и не замечала? Сидела где-то в отключке часа три-четыре, потом просыпалась в скорой и быстро разогревалась до нового значения. Дафф грубыми подушечками пальцев очерчивает скулы и челюсть, легонько щелкает по моем подбородку указательным пальцем и останавливается в миллиметре от моих губ, так что я чувствую его тепло без контакта. От этого мышцы лица расслабляются, тело подается еще вперед, и я клюю его руку в неумелом движении. Кажется, я стала ненасытной, даже ничего толком и не распробовав. Новые ощущения были настолько сильными, настолько всепоглощающе приятными, что и мысли не могло промелькнуть в моей больной голове, что если сейчас это самое случится, то я умру, слишком сильно зарядившись. Однако пространство Дафф говорило, что он-то об этом заботился. — Нормальные пары же таким занимаются, — выдаю я, больше скуля. Он снова посмеивается, лаская мои щеки. И я, как кошка, выгибаюсь навстречу, чуть ли не забираясь на столик с ногами. — О, так мы пара? Я думал, что коллеги, партнеры и соучастники, — нежность, с которой эти грубые руки поглаживают мою кожу за ушами, достойна отдельного слова в словаре. Кажется, то нежное мыло Dave зря называется именно так, а не его именем, и это при том, каким грубым он бывает. — Но мне нравится, как ты нас назвала, Элинор. «Элинор» — верный знак того, что простыми поглаживаниями дело не ограничится, даже вставший член Янкей не был бы таким показательным, как это маленькое именное правило. «Элинор» он называет меня только в те моменты, когда готов сорвать с меня одежду. Хотя не могу ручаться за то, что он не готов сделать это в любое другое время, даже когда называет меня костлявой куклой-вуду. Дафф приближается медленными движениями, будто отсрочивая неизбежное всеми возможными силами, и запускает пятерню мне в волосы, грубо притягивая к себе. Кружка все же падает и застревает между мной и столом, когда я опираюсь коленом о край стола. Это ужасно неудобная поза, и, если подумать, мы всегда выбираем неудобные позы. Закрываю глаза, когда между нами остается всего пара миллиметров, и чувствую кожей, как свободная рука рыжего переплетает наши пальцы между собой. Колени болят и предательски ноют, когда он с остервенением впивается в мои губы, покусывая их. Силюсь, сдерживая стоны ни то удовольствия, ни то боли. Угол впивался прямо в коленную чашечку. Это был быстрый, глубокий поцелуй, больше походящий на поедание. С двух сторон. В закоулках разума слышу отзвуки пространства: желание, страсть, нетерпение. Мои бедра сами собой опускаются все ниже, когда Дафф углубляет поцелуй, поворачивая мою голову на бок, почти до хруста и даже слишком резко. Дыхание не хватает, удары сердца слышны уже в ушах, когда он разъединяет наши губы, довольно смотря на меня. Наверное, мои распухли и выглядят неважно, ведь их буквально пожирали. — Ты опять придумал оправдание, чтобы держать меня в томительном ожидании? Большой палец Даффа массирует место за мочкой моего уха. Грубо, манерно и несколько лениво. До моей полной «зарядки» осталось достаточно времени, потому что я чувствую лишь теплые волны и вижу, как взгляд коллектора перемещается то на мои губы (тогда его рот чуть прикрывается, зубы чуть слышно трутся друг о друга, а в воздухе повисает такое напряжение, что хоть ножом режь), то он находит мой взгляд, ловит в капкан и не отпускает, вытягивая последние остатки моей души. И тело снова поддается вперед, до хруста вдавливая кружку в стол, чуть ли не разбивая ее. Легкая боль в ногах и давление в животе чуть остужают. — В этот раз я не планировал продолжения. — Ты назвал меня «Элинор». Ты собирался продолжить, — как ребенок надуваю губки, изображая манеру речи пятилеток. С моей внешностью такое выглядит как минимум нелепо, и вовсе не мило, но на мгновение Янкей становится мягче в своих поглаживаниях. — И не отпирайся. Даже твоя домашняя мелисса знает, что я права. — Мелисса — предательница. От обиженно-раздраженного тона гангстера из груди вырывается смешок, вроде идиотского хихиканья. Чувствую, как он вытаскивает из-под моего живота кружку и ставит ее на подоконник, ближе к окну, и начинает выписывать круги у моего пупка через одежду. С размером его ручищи это было несложно, но будь это мой размер — пришлось бы постоянно держать руку на весу. Сказать по правде, тело уже затекло так валяться, да и свитер чуть промок от напитка, который пролился во время моего «кошачьего» настроения. Тут Дафф прекращает всякие манипуляции и встает со стула, и голова моя от неожиданности будто готова поцеловаться с ребром столика, когда он обходит кухню и одним пальцем подцепляет мои джинсы за заднюю петлю. Сказать, что из моего горла вырвался удивленный крик морской чайки — ничего не сказать. А не упомянуть, что я в ту же секунду чуть не свалилась со стола, потеряв равновесие — богохульство какое-то. Тело падает на стул, чуть не переворачивая нас на пол. Мой взгляд перемещается то на игриво выгнутую бровь рыжего, то на мои собственные ноги, которые чудом остались не вывернутыми. — Жду в спальне. Если через пару минут ты не притащишь свою костлявую задницу на меня, то никогда не узнаешь, что же я такого задумал. И ведь он прав. До подзарядки его мысли для меня — чертов ребус.

***

*Oppriktig (НОРВЕЖСКИЙ). Да, я буквально вбила "фрэнк" в переводчик и получила это слово)