Будни Мэра. Часть 2. Выбор

      Через лесную чащу высокая девушка в длинной и широкой, не по размеру, куртке волочит за собой санки. Они нагружены ветками и свежесрубленными толстыми сучьями. Девушка медленно продвигается на коротких широких лыжах со своей поклажей — санки то и дело приходится освобождать от скрывающихся под снегом корчей. Но девушка упорно движется вперед, временами перекидывая широкую лямку с одного плеча на другое, — лесное заснеженное бездорожье ее не останавливает. — Еще немножечко — и будет широкая дороженька, — нараспев выдыхает она, изо всех сил натягивая лямку, буквально выдергивая санки на пригорок. У его подножия должна быть просека-дорога.       Взобравшись на пригорок, осматривается вокруг. Завидев толстый сук, низко посаженный на ели, вытаскивает из-за пазухи небольшой топорик. Несколько точных ударов — и на санках очередная добыча. На бледном лице тонкие губы растягиваются в улыбке. Девушка вновь берется за лямку, тянет свою ношу к просеке. Спуск не легче подъема — придерживает санки, чтоб не скользили быстрее, чем она, не навернулись. Прищуривается, вглядываясь в просветы между деревьями, хмурится — впереди преграда из наваленных каменных глыб. Пару дней назад их здесь не было. Она точно знает. Озирается по сторонам, бросает свою ношу и, крадучись, бесшумно скользит на своих лыжах-снегоступах.       У вывороченной с корнем лиственницы замечает красное пятно. Осторожничает, прислушивается, а затем легкими быстрыми шажками приближается. На снегу ничком лежит женщина, ее белая рубашка вся в крови. Девушка опускается на колени, дышит в ладони, пытаясь согреть свои руки. Дрожащими пальцами отводит в сторону слипшиеся на лбу женщины темные волосы и, охая, выдыхает, растягивая слова: — Жива ли? — она наклоняется к мертвенно-бледному лицу, а затем начинает быстро-быстро стаскивать с себя куртку.       Тянет волоком тело, сбрасывает лыжи и упирается ногами в твердый наст. Вытаскивает на дорогу. Ругает себя, бросает ношу и прыгает на своих снегоступах за санками. Улыбается, когда ей удается водрузить завернутое в куртку тело на них. И тащит, тащит, падает, встает и снова тащит… Холодно, очень холодно.       Миллс едва может разлепить глаза. Она не понимает, где находится, что с ней, она чувствует только тепло. Языки пламени переплетаются, расплываются перед ней, и она снова проваливается в сон. Когда вновь приходит в себя, она может разглядеть деревянные стены и горящие дрова в печи. Прислушивается — чьи-то шаги, легкие и быстрые. Она хочет повернуть голову, но сил на это нет. Да и укрыта она… Чем, не понятно. Тогда смотрит на балки над собой, на дощатый потолок весь в копоти. Она могла бы позвать, но не хочет. Ей все равно.

Легкие шаги уже рядом. Но Миллс не реагирует. Она смотрит на горящую толстую свечу в глиняной чашке, и на тонкие длинные пальцы, сжимающие керамическую ручку. Девушка стоит и молчит. Миллс размыкает губы, хочет спросить, но у нее получается только глухой булькающий звук. Ей кажется он очень громким, а в груди сжимает боль. Она чувствует, что захлебывается своим же звуком. — О, как же я рада, что вы открыли глаза, — нараспев произнесла девушка. — Чудненько и невероятненько!       Она поставила свечу рядом с изголовьем. Исчезает из поля зрения Миллс и тут же возвращается с дымящейся плошкой. — Вот, пожалуйста, вам это нужненько сейчас. Оно тепленькое и горьковатенькое, но столь полезненькое, так что вполне вкусненькое.       Девушка присела рядом с Миллс и зачерпнула деревянной ложечкой, поднесла к губам Миллс. Та приоткрыла их, и девушка буквально каплю влила в рот. Миллс не почувствовала ни «вкусьненькое», ни «горьковатенькое», но раз «полезненькое», то проглотила. Глоток дался трудно. Девушка понесла ко рту еще и еще. Миллс глотала и рассматривала девушку: светлые прямые волосы, лицо с бледной кожей, черты тонкие, четкие скулы, глаза синие. Миллс кажется, что она ее знает или где-то ранее видела. И когда девушка невзначай отбросила волосы, в полумраке Миллс смогла разглядеть остроконечные эльфийские ушки.       Прошло несколько дней. Миллс больше спала, видимо «полезненькое» снадобье отлично отключало. Девушка появлялась каждый день. Поила травами, снимала покрывало с Миллс, промывала раны, бинтовала, накладывала какие-то повязки на ожоги, растирала в порошок таблетки и разводила в воде, чтобы Миллс могла проглотить. Все это сопровождалось распевным «миленько», «нужненько», «отличненько», «славненько». Миллс принимала все это молча. Она даже не задумывалась о своем нагом теле перед этой девушкой-девочкой-эльфийкой. — Сколько я здесь? — Миллс, наконец, смогла говорить. Тихо и шепотом. — Уже третья неделька как заканчивается, — девушка сидела рядом с ней на кровати и аккуратно снимала бинты с руки Миллс. — Вы прекрасненько выглядите. Вы идете на поправочку. Еще ложечку?       Миллс кивнула и впервые улыбнулась, слушая, как звучат совсем обычные слова на распев. — Где я?       И тут девушку-эльфийку понесло. Рассказ был в деталях и очень эмоциональным, а если добавить эту ее особенность говорить… Миллс только поняла, что было большое сотрясение и воздуха, и земли, девушка ворует себе дрова в лесу и даже приторговывает ими, она нашла Миллс ни живую, ни мертвую, и теперь они в какой-то лесной охотничьей избушке (ничем не подтверждено), которую девушка обнаружила давно и устроила себе пристанище и склад для собранных дров, избушка за пределами города — вот этот момент очень заинтересовал Миллс. Но сначала она решила выяснить происхождение самой девушки с ее особым способом разговаривать. Рот у девушки не закрывался, песня-рассказ лилась рекой, но все-таки тихий шепот Миллс этот поток смог остановить: — Как тебя зовут? И как ты оказалась в Сторибруке? И помоги мне приподняться — я хочу сесть, — девочка тут же прекратила петь-говорить и принесла тюк из оленьих кож. Ловко переложила их так, чтобы образовалось довольно высокое и достаточно жесткое высокое подголовье. — Пусть так, — остановила Миллс, когда девушка устроила ее полусидячем-полулежачем состоянии. — Я слушаю. Ты ведь эльф, верно? — Она скривилась от боли в позвоночнике, пытаясь подняться на руках и сесть удобнее на импровизированных оленьих подушках. — Верно, Ваше величайшее Величество, — девушка потупила взгляд, а потом озорно улыбнулась.       Миллс недовольно махнула рукой — об этом не сейчас. — Я Олориэль. Из рода эльфов долины реки Арейн. Из рода Аралайнов. — И как это звучит на эльфийском?       Олориэль произнесла свое имя и род. Грустно улыбнулась.       Миллс задумалась, глядя на пылающий огонь в печи. Река Арейн — это дальние земли за хребтом высоких гор на западе Зачарованного Леса. Миллс никогда не была там. И хотя она ладила с эльфами, но в тех местах не бывала. — Я не знаю вашего языка, — прошептала она. — Что значит твое имя? — Дочь мечты, — засмеялась Олориэль. — А род… — она немного задумалась, покачала головой тужа-сюда, ее губы беззвучно шевелились, как бы подбирая слова. — О, самое близенькое значеньице Благозвучные или Благородное звучание. — Благозвучие и музыкальность я слышу отчетливо, — Миллс откинула голову на подушку и прикрыла глаза. — Мечтательница, значит. И что же Мечтательница делает в моем городе? — Мечтательница замечталась. И вот я здесь, — улыбнулась девушка. — А подробнее? И можно более современный язык. — Можно. Я постараюсь. Я почти уже умею современненько говорить. Вот и Руби не нравилось. Ой, я хочу вас поблагодарить. Если бы не ваше Высочайшее Королевское Величество… — Как ты попала в город? — Миллс хотела отчеканить каждое слово, но получилось, мягко говоря, не совсем. — Под проклятие? В своем роде я мечтала совсем о другом, чем у нас принято. Да и слух у меня не музыкальненький. Эльфийский слух и есть эльфийский, но не такой, какой у нас требовался для говорения и музыкальности — когда слова и звуки сами создают музыку. Это все у нас умеют. Это зачаровывает. Такое своеобразненькое оружие с собеседником, — она повернулась к Миллс всем корпусом. — Всегда можно подобрать нужненькую песню и фон для него. Но у меня не получалось. Да и не хотелось. Знаете, мне интересно было, что там за горами, за долами. Вот частенько и сбегала из дома маменьки и папеньки. А потом знакомые зеленые дракончики перенесли меня через хребет гор, да и улетели обратно, не подождав. Обманули, значит, меня. Так я скиталась-скиталась и попала в Зачарованный Лес через все забубененькие болотца и трясинки. Кикиморок, кстати, забалтывать элементарненько, — она засмеялась. — А в Зачарованном Лесу мне сказали, что готовится большой шухер, ой, простите, большое волшебство — Проклятие Злой Королевы. И все его, затаив дыхание, ждут. И я решила бежать из вашего Леса, да видно, ноги оказались не так быстры или эль в таверне слишком крепок, — она весело засмеялась, но затихла, увидев пронзительный взгляд Королевы. — А если уж совсем серьезненько, узнав о переносе в новый мир, сама того самого эля и напилась. Впервые между прочим! — она подняла свой указательный палец вверх. — И как же память и закрытый купол над городом? — На память мне ничто не повлияло. А купол… он ведь эльфам — не помеха, они ведь везде могут пройти.       Миллс вновь прикрыла глаза. Вся эта чреда слов в ответ на ее вопрос укладывалась в одно: случайно. Конечно же, случайно! Настолько случайно, чтобы было кому ее, Реджину Миллс, выхаживать в охотничьем домике! Вот случайность так случайность. — Ты ведь в любой момент могла покинуть город? Почему не ушла? — Могла. Регулярненько выходила за купол. Побоялась. Честно, — слова девушки звучали теперь отрывисто. Она покраснела и опустила глаза. — Там все-таки люди. А здесь все наши, сказочные. Привычнее.       Если бы у Миллс были силы, она бы взяла девушку за челюсть и ласково так поинтересовалась — на правах Королевы, конечно, — зачем она врет? Но состояние было не очень, да и какая она Королева, наверное, уже и не мэр. Так что решила оставить маленькие личные тайны маленькой девочке Олориэль. — Сколько тебе эльфийских лет? — Сто шестьдесят всего. — Совсем юная девочка сбежала из родительского дома. Это лет пятнадцать-шестнадцать в этом мире? — По документикам здесь мне двадцать один, — гордо выстаивла ножку в кожаном сапоге девушка. — Дрова зачем воруешь? — Так холодно же, — просто ответила Олориэль. Миллс только хмыкнула: какая глупая, трудно догадаться что ли? — Как тебя здесь зовут? — Джейн Королайнен, Ваше Величество. — Достаточно. Иди. Мне нужно отдохнуть. — Миллс закрыла глаза, она хотела обдумать услышанное, но тут же провалилась в глубокий сон.       Неделю спустя Миллс чувсвтвовала себя гораздо лучше. Она уже могла сама сидеть, держать в руке ложку и есть сама. Но ноги ее еще не держали. Вставать она не рисковала. — А скажи-ка мне, Олориэль, что делается в городе? — Миллс вытерла поленцем руки и подала девушке пустую тарелку — аппетит у нее проснулся зверский, и она съедала все, что готовила для нее девушка. — Все отличненько. Все всё вспомнили. Радостно это все обсуждают, дерутся между собой. Эммочка Свончик только в полном трауре из-за Мэри-Маргарет. Она ни в какую не хочет быть Бланшар и… — Что?! Повтори?! — прорычала Миллс, схватившись за голову. — Эмма Свон в городе? И прекрати эти твои… Каккой она Свончик тебе? Она Эмма Свон! Джейн-Олориэль подпрыгнула с места и отскочила подальше от Миллс. — Она не должна была быть… — Миллс осеклась. — Так и есть, Ваше Королевское Величество. В городе. А где ей еще быть? И Генри с ней. Вернее, — девушка немного замялась, — он все больше с Мэри-Мрагарет и Дэвидом Ноланом. Теперь они воссоединились. Бедняжка Кэтрин… — Хорошо-хорошо, — Миллс махнула рукой, — все местные сплетни и события ты мне расскажешь чуть позже. Скажи мне, а Эмма Свон знает, что я здесь? Что я жива? Джейн-Олориэль как мыла в тазу тарелку, так и застыла с ней. — Развернись ко мне и скажи, знает или нет? — строго вопросила Миллс. — И не лги мне. — Нет, мадам, не знает. Мне кажется, что ей сейчас очень тяжело. И она… живет в вашем доме, мадам мэр. Миллс надолго уставилась в потолок. Это было для нее ударом — Свон не выехала из города. Ну что ж, так тому и быть. — А что с куполом? Жители могут его проходить? Или только ты. — Не знаю, только я или кто-то еще. Но нет, не могут, — ответствовала девушка, ставя тарелку на деревянную полку. — Вы хотите, чтобы Свончик, ой, простите, Свон, узнала, что вы живы? — Нет, — коротко ответила Милс после глубокой молчаливой паузы.       За «Свончик» ей хотелось бросить что-нибудь тяжелое в Джейн-Олориэль, но ничего не было под рукой. Да и не пристало Королеве так показывать свои эмоции. Тем более девушка по большому счету не виновата ни в чем. Вот такой она эльф.       Через несколько дней Миллс вновь поинтересовалась событиями в городе, хотя и без вопрошения знала все — рот у Джейн-Олориэль не закрывался ни на минуту. Песня лилась как из рога изобилия, заполняя голову и уши Миллс. И если бы девушка была при Миллс постоянно, то это разорвало бы ей мозг. Но Джейн-Олориэль работала в кафе почти целыми днями, а иногда и ночами, воровала лес, ловила дичь для Миллс, готовила и делала много полезных вещей. Благодарность эльфа не знала границ вообще никаких. Потому все было терпимо. — Да все нормальненько в городе. Перебесились вроде. — А Свон? Эмма Свон как? — Свончик? — а у эльфов иногда просыпается ехидство? Или понимание, что Миллс не может до нее дотянуться? — Ах, простите, это все мой благозвучный говорок, мадам. Я, правда, не хотела обидеть Эмму и ущемить ее ни в чем. — Так как она? — Миллс будто не услышала ее, Джейн-Олориэль, шпильки. — Со Эммой Свон все хорошо. На самом деле я ее не так часто вижу. Она шерифствует и никому не дает спуска. Жесткий шериф Свон — так ее теперь зовут. У нее много друзей и есть поклонники. Так что я не вижу причин для беспокойства за нее. За вас у меня больше беспокойства — у вас кровоточит рана. Я не могу ее залечить, — Джэейн-Олориэль говорит грустно, глаза смотрят серьезно.       Миллс хотела спросить о Бригитте Прехт, знает ли девушка ее и не видела ли в компании Свон? Но передумала. А зачем? Что даст это знание? И сегодня так, а завтра иначе. Миллс решила, что все, что ей нужно знать, она будет знать. И не важно из каких источников. А сейчас пора бы подумать о том, как выбираться отсюда. — Подойди сюда, Джейн. Кстати, как тебя лучше называть?       Джейн-Олориэль подошла и присела рядом с Миллс. — Наверное, Джейн будет правильнее, как вы думаете? Если мы когда-нибудь попадем в мой мир, то называйте меня Олориэль. Для каждого мира есть свое имечко, — она улыбнулась.       Вот уж чего не ожидала, что это увидеть в эльфе философа — у Миллс взлетела удивленно бровь. — Бумага, ручка или карандаш есть?       Джейн утвердительно кивнула. Поднялась и вытянула откуда-то с деревянной полки небольшой лист, свернутый трубкой лист бумаги и карандаш. — Дай сюда. И что-нибудь подложить. И свечу подержи поближе.       Миллс попробовала писать. Пальцы дрожали, буквы выходили корявыми, но Миллс была уверена, что она узнает ее почерк, она всегда узнаёт. — Послушай, Джейн. Я хочу попросить тебя сделать для меня еще немного.       Джейн вопросительно взглянула на Миллс. — Выйди на большую дорогу, доберись до ближайшей бензозаправки и позвони вот по этому номеру, — она протянула лист Джейн. — Позвони в Бостон Владлене Драгонович, скажи, что от меня, что я прошу ее приехать за мной. Выслушай внимательно, что она тебе скажет. Тебе надо ее встретить и привести сюда. Ты сможешь найти заправку и телефон? А самое главное, ты сможешь вернуться сюда? Сможешь найти дорогу обратно? — Я все сделаю для вас, — девушка взяла лист, сложила и засунула себе в карман.       Джейн вернулась через два дня. Появилась на пороге вся замерзшая, но довольная. Пафосно заявила: — Ваше Величество, мадам Драгонович будет завтра утром, - и устало плюхнулась на деревянный стул. — Очень хорошо. Спасибо тебе, - Миллс была очень сдержана. — Ваше Величество, — Джейн неловко теребила рукав широкого вязаного свитера, — а можно мне с вами? Миллс удивленно вскинула бровь. Долго молчала, раздумывая. — К утру будь готова.