Острая неприязнь

POV.Клэри.       Моё время подходило к концу в этом городе. На часах было 1:05. Скоро объявят посадку в самолет. Скоро я улечу из Нью-Йорка. Скоро я начну новую жизнь с новыми людьми, новым образованием, новой работой, новым парнем или новой занозой в заднице.       Я сидела в небольшом кафе в аэропорту Джона Кеннеди напротив Гейта 26 в Терминале 2. Я не особо часто вылетала из других Гейтов, так как мы путешествовали в основном по Америке, включая разные пляжи и горы со снегом, поэтому всегда останавливалась в одном и том же кафе.       Здесь подают безумно вкусные круассаны с шоколадной начинкой и горячие бутерброды с ветчиной и сыром. Кофе здесь не особо вкусный, но, чтобы не заснуть прямо на этом самом месте, я взяла капучино с корицей и шоколадной стружкой без сахара. Не люблю корицу, однако, она очень хорошо будит.       И вот, я сижу на этом месте, где-то уже порядком часа, может полтора. В моих руках кружка с горячим кофе, в животе уже почти переварившийся круассан, а в голове куча мыслей. Если бы я сейчас сидела и смотрела в телефон, это было бы лучше. Я бы хотя бы смогла выкинуть всё это дерьмо из головы.       Но нет. Вместо того, чтобы сидеть в Инстаграмм, я просто напросто вырубила телефон. Можно вечно гадать, почему. Хотя нет, причина очевидна — безумное количество СМС и звонков ото всех на свете. По началу я их читала, но потом решила, что лучше никому ничего не говорить и не захламлять свой прекрасный мозг.       До сих пор не понимаю, зачем он это сделал. Зачем рассказал Алине мои секреты? Зачем? Одно слово, два слога, пять букв и пять звуков, а так не понятна причина. Возможно, он на самом деле козел, и ему всегда были безразличны все, кроме его самого. Как говорится, любовь к себе всегда взаимна. Урод. Если бы не его сраные выходки, я могла бы жить спокойно. Ладно, по крайней мере, могла б запомнить свой последний день в школе, как что-то приятное, а не как говно в пакетике.       Забивая этим свои мысли, я аккуратно подвинула к себе кофе и подула на него. Мои руки немного обожглись о бумажный стаканчик с кофе. Такой же бумажный, как и все люди, вокруг него. Допустим, что будет, если мы олицетворим этот дурацкий стакан и сделаем его главной фигурой в нашей игре речи? Что бы мы могли сказать?       Я бы сказала, что он полон горячей жизни, которая бурлит изо дня в день, которая переливается за грани, когда стакан трясут и передвигают. А со временем он остывает и становится холодным, ледяным. Так же, как и человек.       Мне всегда нравилось сравнивать такие вещи с людскими жизнями, нравилось играть со словами. Например, если много раз говорить слово «Урод», оно перестанет нести в себе такой же смысл, как до того, как ты начал его произносить. Ты будешь повторять его и повторять изо дня в день, не переставая. Попросту говоря, он просто перестанет иметь смысл. Как и некоторые люди.       Иногда я чувствую, что остываю, но потом в меня добавляют немного кипятка, и я снова становлюсь горячей и живой. Когда меня передвигают с места на место, я начинаю переливаться, то есть, если перевести на нормальный язык, то я просто начинаю истерить.       Самое убийственное в этом то, что когда я переливаюсь, и в меня добавляют еще немного горячей воды, я перестаю быть столь насыщенной, я чувствую, что становлюсь поверхностной, уязвимой. И никто не хочет увеличить концентрацию моего кофе-души. Кроме Эрондейла.       Это придурок каждый раз, когда меня доставал, добавлял в меня кофеина и самого крепкого молотого кофе. Он приносил мне загадочность и интерес. Он помогал мне найти в себе изюминки и мою уникальность. И это всё он. Сколько бы раз я его не материла, не обзывала, не насылала всевозможные проклятия, он вытащил меня со дна тогда, когда я увязла в нем по самые уши.       Боже, до чего я окатилась? Эрондейла благодарю! Кстати, говоря о нем, вспомнишь говно, вот и оно.       Я подняла глаза от стакана и резко поднялась, из-за чего весь мой кофе разлился по столу. Я чертыхнулась, но опять перевела взгляд на этого идиота. Мои глаза излучали гнев, а кулаки были сжаты до предела. Какого хрена он тут делает?! — За тобой пришел, несчастная, — ответил он на, видимо, выпавший из моего рта, вопрос. Он смотрел как-то с облегчением, наверное, потому что думал, что уже улетела. Если бы. — Сгинь, червяк! Я не нуждаюсь в твоих услугах, — по-королевски кинула я ему и отвернулась, беря рюкзак и синюю подушку для головы. — Червяк? — хмыкнул он, идя за мной по коридору, — Слишком большая самооценка, Моргенштерн.       От такого нахальства, принижать мою самооценку, я просто вскипела и не выдержала. По-моему я закричала просто на весь Терминал. Слава Богу, что помимо меня, тут было ещё человек десять-пятнадцать. — А что мне еще остаётся делать при таком дерьме, которое находится в двух шагах! Ты мне жизнь испортил!       Я даже свою подушку от злости кинула ему в лицо, но это заграниц успел её поймать. Это хорошо в каком-то смысле, потому что я не очень хочу спать на подушке, повалившейся на полу, где все ходят. — Я тебе жизнь испортил?! Так не надо было раскрывать свои секреты мне, — нет, это уже свинство. — Так теперь я ещё и виновата?! — где-то там послышалось приглашение на посадку в Сан-Франциско, и я не стала им пренебрегать.       Быстро отобрав подушку, пока он ещё не очухался, я поторопилась к Гейту, где и проходила посадка всех пассажиров. — Нет. Я не то имел в виду, — он начал оправдываться, догоняя меня и вставая почти в одну линию, но я его всё равно опережала. — Мне даже не интересно, что ты имел в виду, — я дошла до Гейта, отдала свой билет и уже зашла за линию, как послышался его голос. — Ты тоже хороша. Сама такая лезла целоваться и обниматься в последний день перед уездом, ничего не сказала о поездке, намекала на совместное будущее, — тирадировал* он. — Ложь! — грубо прервала его я, повернувшись лицом. — О нет, это как раз-таки правда. Ты даже Изабель ничего не сказала, хотя, она твоя лучшая подруга! — Ей не обязательно обо всём знать, — попыталась оправдаться я, хотя и понимала, что делаю это напрасно. — Серьезно, Моргенштерн? А как же Джонатан? Ты хотя бы понимаешь, ЧТО творится сейчас с твоим братом?! Он ударил меня… — Надеюсь, вправил тебе мозги, — я развернулась и собиралась уйти. Но услышанное повергло меня в шок. — Ну ты тварь! Просто, настоящая тварь, — выплюнул он. Это был удар ниже пояса, но дальше было ещё хуже, — Твой брат сейчас в больнице с нервном срывом из-за тебя, — он замолчал на секунду, ожидая моей реакции.       Я стояла на месте, боясь пошевелиться. Мне было настолько тяжело от этой новости, что я думала, что упаду на пол и примусь рыдать на весь аэропорт и бить кулаками о пол. — После того, как он меня ударил, мы отправились к директору и еще пару часов отрабатывали эту драку. После отработки мы отправились к нему домой. И что мы нашли? Ничего. Пустующий дом. Пустующую комнату девушки, которую я полюбил несколько лет назад, хотя не мог просто признать это себе. Мы думали, что ты убежала из дому. Ты не отвечала на звонки и СМСки от Джона и Иззи, да, даже Алека! Мы подумали, что с тобой что-то случилось. Что, может ты попала под машину или тебя кто-то ранил, что вполне вероятно в Нью-Йорке. Но нет, ты всё это время отсиживалась тут и пила этот дерьмовый кофе.       Каждое слово отражалось всё большей болью в моей грудной клетке. Я чувствовала, что уже на грани. Что вот-вот и я упаду в обморок. Борт проводники, что стояли по обе стороны от меня сначала смотрели на эту картину, будто в кинотеатре опять показывали очередную мыльную оперу. Но потом смотрели на меня с сожалением и старались отвести взгляд. А Джейс всё продолжал, не понимая, что убивает меня каждым сказанным словом ещё сильнее. Он смотрел прямо на меня, в мой затылок, прожигая во мне дыру. — Мы нашли письмо из Академии и билет, прилагавшийся к нему. Тогда-то мы и поняли, где ты. Пока мы ехали, Джону стало плохо и, вместо того, чтобы ехать сюда, мы поехали в больницу. Я оставил его там и приехал сюда, думая, что смогу сказать правду, что это был не я, а Алина. Чокнутая стерва, которая хотела захапать меня себе и уничтожить тебя, единственную преграду для неё. Поэтому она подложила диктофон на крышу, когда узнала, что я собираюсь поговорить с тобой. — В одном она была права. Удалось меня уничтожить. Только сделала это не она, а ты своими словами. А я добила сама себя же, понимая, что натворила. Но я не отступлю. Я не вернусь туда обратно. У меня есть будущее. У меня есть место, где я смогу быть собой. — Но ты можешь быть собой и с нами! — я обернулась через плечо, посмотрев на Джейса. Увидев, наконец, моё лицо, он отшатнулся, сделав шаг назад.       Я не знаю, что он там увидел. Наверное, убитую горем девушку или уверенного в себе человека, или просто обложку с пустыми глазницами. Я не знаю, что заставило его так сильно отшатнуться. Но знаю одно. Если я не уберусь отсюда, будет ещё хуже. — Нет, не могу. Я лишь очередная бумажная кукла с ваших руках. А я больше не могу ею быть. Не хочу.       На этом я закончила говорить и быстро помчалась вперед по коридору, не смотря назад и роняя горькие слезы на пол. Борт проводники закрыли дверь, и я оказалась отрезана от мира. Только один был выход. Выход вперед.       Я должна была идти, я не имела права на остановку, хотя могла и ошибиться. Главное, не прекращать идти.       В салоне самолета я нашла своё место возле окна и села к нему. За стеклом было темно. Темные тучи до сих пор нависали надо мной. Машины и работники проверяли самолет, полосы, наличие пассажиров и их багажа. Они бегали туда-сюда.       Я не могла нормально смотреть и видеть. Горячие слезы застилали моё лицо. Я бесшумно рыдала в своих объятиях. Мужчина лет пятидесяти, что сидел рядом со мной, дал мне свой носовой платок. Я благодарно кивнула и принялась рыдать дальше.       Мне было безумно больно и невыносимо. Невыносимо от мысли, что Джонатан в больнице, что я такая тварь, что Джейс ни в чем не виноват. Невыносимо было всё это знать и ничего не делать.       Но в итоге меня накрыла такая спасительная на тот момент темнота, и я заснула на плече у этого милого дедушки, который понимающе хранил молчание.