погадай на ромашке

В каждом городе существуют свои тайные поверия, овеянные многовековой историей. Кто-то в них верит, кто-то же считает это глупыми детскими забавами, шалостями, которыми когда-то пытались объяснить то, что доказать иначе не могли. Но о них знает каждый человек, живущий в округе, каждый вспоминает об этом обычае с теплом и трепетностью к чему-то своему, полностью привычному и родному, уютному и всегда готовому принять в свои объятия. Нельзя было сказать, что одна из таких местных традиций вызывала у Тайлера полное доверие — ему, как скептичному человеку, казалось это скорее веселым развлечением, возвращающим его в наивное детство. Просто то, без чего нельзя выжить в сером мире, когда наоборот пытаешься спрятаться в свой пузырь, где все остается нетронутым и совершенно спокойным. То, что расслабляет в холодные вечера и заставляет даже в самые сложные времена уголки губ подняться, а напряжённые плечи опуститься вниз. Ромашки просто были цветами, которые Тайлер всегда жутко любил. Букеты были расставлены по дому без какой-либо последовательности: где-то стояли в обыкновенных кружках, где-то в хрустальных вазах, доставшихся в наследство от его бабушки. Он не придавал этому значения, потому что все-таки, посудина не настолько важна, как эти белые лепестки. Когда цветки осыпались, грусть незаметно окутывала парня. Медленно и красиво сухие лепестки падали, без какого-либо пути назад, но даже тогда они продолжали стоять, а Тайлер не прекращал ежедневно менять воду с надеждой на то, что они выживут еще один день. Как бы наивно это не было. Он верит в то, что они переживут все. Все измеряет ромашками, будто они вечные часы, которые никогда не подведут; будто карта и компас, ведущие на верный путь; будто фонарь и свет луны, осветляющие дороги. Тайлер верит в ромашки и относится к ним с таким добром, как не относится ни к кому и ни к чему живому. Даже к близким друзьям периодически относится с недоверием, как будто сидит в кругу с незнакомцами. Не взболтнуть лишнего, улыбаться и просто отвечать на вопросы — его негласное правило, которое просто уже настолько въелось в клетки мозга, что Тайлер и не сможет понять, что это правило когда-то сам себе придумал. Оно будто всегда было, всегда есть и всегда будет, что бы там ни менялось. Он считает, что вечность скрывается в них. И он не ошибается, говоря так.

***

Май.

Тёплый конец мая встречал всеми своими прелестями вроде длинного дня, греющими лучами солнца, пока что не жаркими, что весьма радовало. Можно было спокойно гулять по улице в футболке, на всякий случай нося с собой кофту в рюкзаке, которая оттуда в принципе и не выкладывается. Нет и причин для этого. Офисная работа с очередными бессмысленными бумажками была закончена, компания возросла буквально на глазах вместе и с прибылью, а проект был окончен раньше времени, поэтому на его работе был объявлен преждевременный отпуск. Не радовать это не могло, терять свою жизнь на работе, которая перестала нравиться еще три года назад, когда Тайлер познал первую неудачу в создании проекта — перспектива не самая радостная. Но печалило его другое. Человек, которого он видит в зеркале, не тот счастливый паренек в очках, с амбициями и надеждой на завтрашний день. Нет, он становится себе противнее с каждым днем, потому что буквально погряз в недоверии к себе, к другим, к миру, потерял свои надежды и веру в что-то весёлое, а его жизнь принимала вид работа-дом-полуфабрикатная еда, купленная в дешёвом супермаркете. Его принципы закопаны далеко, чтобы заработать несколько долларов на квартиру в самом стереотипном городе Америки, а сам он обрастает той серостью, свойственной всем офисным планктонам: нежелание приходить на свою работу, раздраженность и желание выйти на выходные, чтобы выпить вина со своими друзьями. Он, тот человек, который смеялся в лицу ветру и всяким неудачам, махал им рукой, не прощаясь, а говоря им короткое «Пока!», сейчас не хочет ничего. Тихий смешок раздается где-то в тиши поляны с ромашками в парке, когда он задумывается об этом. Сейчас Тайлер, что бывает весьма редко, не задумывается ни о ком и ни о чем. Призраки прошлого отошли на задний план, а парень полностью умиротворен, периодически поглаживает волосы мятного цвета, проверяя свою вымученную укладку. Радуется он только из-за начала цветения ромашек: только недавно они начали распускаться, а в парке из-за количество этих цветов, заполонивших всю его площадь, здесь было разрешено эти цветы срывать. То есть, подростки могли со спокойствием делать себе венки, пока смотрители этого места просто тратили меньше денег на кошение газонов в округе. Радостно и удобно всем, а людей здесь действительно много. Место, которое он выбрал, чтобы остановиться, было достаточно заросшим цветами и замечательным для того, чтобы запастись двумя корзинами (и рюкзаком) ромашек для букетов. Букеты можно собрать здесь, а можно и в спокойной обстановке дома. Как бы там ни было, Окли считал самым безопасным местом для себя свой дом. Все здесь напоминало о его радостных моментах, заставляло задумываться о том, что он заслуживает чего-то большего и лучшего, чем ошибку прошлого, но эта мысль пропадала после быстрого засыпания за компьютером. Обыкновенными ножницами он осторожно срезал цветы вместе со стеблями, складывая их в другую руку, пока та медленно не наполнялась и растения не отправлялись в корзину, а затем к укромно стоящему возле этой поляны дубу. Неосторожное движение, и Тайлер вместо ромашки проходится по пальцу. Холодные грубые руки за один присест становятся теплыми, алыми от крови. Миг непонимания ситуации сменяется быстрым болевым шоком, вскрикиванием и взмахиваниям руки. — Чёрт, — не стесняясь, кричит Тайлер, не прекращая взмахивать рукой с закрытыми глазами. Всё-таки, награда за неуклюжесть в этом году достается определенно ему. На эту картину оборачиваются ближайшие посетители парка, но следом оборачиваются с мыслью о том, что серьёзного ничего нет, можно продолжать есть бутерброды с ветчиной и помидорами и запивать это соком. Только вот паренек, копавшийся до этого в цветах с фотоаппаратом, решил подбежать к Тайлеру и помочь чем может. Обыкновенная доброта, ничего более, так же все люди делают… Ну, по крайней мере так было бы хорошо. И, наверное, правильно. Вынырнув из густых зарослей, юноша ускоренным шагом направился к жертве неумения следить за собой. Останавливается буквально возле лица, стоит немного, пытаясь сообразить, что делать в такой ситуации. Осторожно берет за трясущуюся руку, Тайлер не осознаёт, что вообще происходит — всё еще стоит с закрытыми глазами. Ловко убирает ножницы из руки, разжимает кулак, пользуется дезориентацией человека. На этот момент ему жутко повезло, иначе бы Тайлер посчитал это жалостью, оттолкнул человека, укольнув его неосторожно брошенной фразой, а сам бы гордо ушел в сторону со своей корзиной, пока некоторые ромашки покрывались красными каплями. Как бы больно ни было, сам бы купил пластырь, сам бы обработал рану, не позволив кому-то и приблизиться ближе, чем на метр. Стоило парню отойти на метр, чтобы положить свой фотоаппарат на траву, а тем временем выудить из рюкзака, больше напоминавшего Нарнию, ТАРДИС или в крайнем случае сумочку Гермионы, пару салфеток, воду и пластырь, которые к счастью, носит с собой, на случай очень колючих роз или долгой ходьбы в своих кедах — (тело периодически покрывается царапинами и ссадинами от детского желания побегать где-то на старых бревнах, поскакать от одной лавочки к другой), как Тайлер всё-таки оценил то, что есть какие-то существенные изменения: в лицо не дышит человек, от которого чувствуется запах приятного одеколона, крепкого американо и мятной жвачки, а руку никто не держит так осторожно. Глаза открываются, Тайлер видит этого паренька. Складывает руки на груди, а ладонь прячет. Тихо, незаметно подкрадывается и говорит: — Я не нуждаюсь в жалости, подачках и в помощи. Если от этого ты будешь чувствовать себя героем, то лучше прекрати, не начав. — Это не подачки, — хмыкает парень, поправив волосы, упавшие на лоб, и наконец достав из рюкзака всё нужное. — А в помощи ты нуждаешься. И поэтому я и подошел. — Какое-то подобие альтруизма и пацифизма? — Нет. Просто на эту ситуацию я могу повлиять хоть как-то — в этом вся суть. Позволишь? — С чего я должен разрешать незнакомцу помогать мне? Я не уверен, что потом ты не отследишь меня и не запишешь использованный пластырь и воду на мой счет. — Даже если бы я был настолько никчемным и мелочным и записал бы это на счет, сомневаюсь, что у тебя бы не нашлось возможности заплатить за воду и пластырь. Дай руку. Парень тяжело вздыхает, Тайлер качает головой. Нет, конечно, он не даст просто так руку. А юноша всего лишь хитро ухмыляется, складывает руки на поясе. У Окли это вызывает только вопросительный взгляд, выделяющийся ниоткуда взявшимся блеском в глазах и приподнятой бровью — очки немного скатились на нос, поправить их сейчас было весьма проблематично: одна ладонь стала алой, а второй он придерживал ту, что кровоточит. — Трой Сиван Меллет. — Прошу прощения? — Ты говоришь, что не хочешь позволять помогать тебе незнакомцу. Вот, я сказал тебе свое имя. — В любом случае, я не сказал тебе своего. И не получил ответа. С чего бы тебе мне помогать, и почему я должен разрешать тебе помочь мне? Мои руки и ноги на месте, ничего не мешает мне сходить в аптеку. — Но почему-то ты все еще стоишь здесь и не сжимаешь руку. А если бы ты был таким закрытым, как кажешься, то и тогда бы не дал её, стоило мне подойти к тебе. — Ты наглый и хитрый. Мне такие люди не нравятся. Трой тихонько смеётся, видит, как Тайлер отпускает руку, перехватывает её, пока есть возможность, но не спешит делать лишних движений — боится спугнуть, ждёт полного поражения Окли. Слишком он уж недоверчивым кажется, хотя на самом деле таким и не является. Терпеливо ждёт, слышно только дыхание несколько секунд, а в глазах Тайлера читается возмущение. От кровотечения рука становится горячей, лицо, наверняка, стало холодным: полностью побледнело, все синяки под глазами чётко выражаются, маленькие морщинки становятся заметнее. — Но если тебе так хочется помочь, то как хочешь, — тихо и неуверенно говорит Тайлер (неужто тайно надеется, что не будет услышан?). Сиван расценивает это как капитуляцию и принятие неизбежного, льет немного воды на палец, потом вытирает это безобразие салфеткой, просто избавляется от засохшей уже крови. Быстро, но осторожно накладывает пластырь и руку отпускает. Тайлер даже не смотрит. — Спасибо, что разрешил помочь тебе, — саркастично молвит Сиван, поднимая с травы фотоаппарат и собираясь уходить. — Заткнись, — говорит Тайлер. — К чему это было вообще? — Я просто хочу быть человечным. Всё в парке будто нарочно утихло, как при каком-то напряжённом моменте фильма: полная тишина, а потом снова всё появляется, только резко. Слышен только воздух и стук мячей где-то далеко об асфальт будто раздаётся эхом. Тайлер прислушивается и притихает совсем, стоит на месте и не может подвигаться — полное оцепенение. Осознаёт что-то, или фраза выбила его из колеи? Сделала ли что-то хорошее, заставила сделать первый шаг в сторону спокойного будущего или причинила боль? Трой нарочно останавливается, якобы протирает объектив фотоаппарата, сдерживает улыбку, видя то, как быстро смог заставить человека перестать сопротивляться. То ли он солдат, который желает сделать так, чтобы пролилось меньше крови и сохранилось больше жизней и просто просит подчиниться ему, то ли просто ему нравится наблюдать как тот, кто по страшным причинам становится закрытым, открывается снова. Подобно ромашкам, что в августе отцветают, закрываются от мира, а снова возвращаются, стоит теплу пробиться в этот мир. Ведь не рождаются такими люди, их делает такими что-то. И что-то или кто-то может разрушить это недоверие, просто главное начать. — Сколько тебе лет, Трой? — кашлянув, произнёс Тайлер. Чёрт, куда исчезает голос в такие ненужные моменты? Почему сердце внезапно решило, что ему нужно пробежать марафон, а дыхание просто сбилось к чертям? — Девятнадцать. — Ты ещё юн. — Не отрицаю, — улыбается Трой, пожав плечами. — Но я бы и не сказал, что ты кажешься старым. Я бы сказал, что ты уставший. — Ты не психолог, да и даже если бы был — не смог бы узнать за пять минут. Тебе не судить. Иди куда шёл, Трой. Только расценивай всё трезвее, мир не такой красочный, каким кажется. Ты молод, чтобы действительно понять всё. — Ты не можешь знать, являюсь ли я психологом, если судить по твоей логике. И если мир и не такой красочный, мне легче признать его таковым. Иначе, мне и вовсе жить незачем. У каждого свой смысл и каждый выбирает сам: потерять жизнь в нелюбимом офисе или смотреть немного под другим углом. Выход есть и у тебя, просто ты его не ищешь. Поищи, может, получится. — Не читай мне морали. Тайлер вздыхает, а в голове тем временем мысли сбиваются. Стоит ли уйти, чтобы не мучить ни себя, ни мальчишку… Или стоит остаться, хотя бы ненадолго? Тайлер берёт корзины с белыми ромашками, надевает рюкзак на плечи и стоит, отвернувшись от Троя. — Сказал бы хоть «спасибо», — говорит он ему в спину. — Я не просил у тебя этого делать, — Окли даже не изволит обернуться. — Научись быть человеком, — улыбается Трой. — Ты будешь здесь завтра? — Скорее нет, чем да. Но тебя не должно волновать это. — Это ты так думаешь. И нет больше слов, слышны только тихие шаги: без прощаний и ненужных фраз. Трой уходил, медленно и спокойно, почти незаметно. А Окли ему вслед: — Меня Тайлер зовут. Не уверен, что тот слышал его, но кажется, у Тайлера просыпается совесть. Ту, что прятал он годами, делая то, что считал нужный и якобы не сожалея. Тот парнишка напомнил ему себя в юности: точно с такой же верой в жизнь, а глаза не уставшие, они живые и с блеском. Хочется вернуться в это время, но не знает, как это сделать. И сам уходит домой. Со своей корзиной цветов и с пластырем, напоминающим ему о том, как важно быть человеком. Ветер тихо поет свою песнь за спиной, травы что-то тихо шепчут, танцуют неведомый танец. А цветы, кажется, расскажут ему что-то новое. И откроют новый мир. Может, удастся вернуть веру в жизнь?

***

Обессиленно заваливается в свою квартиру. Перестала она казаться ему пределом мечтаний. Песня на телефоне сменилась в очередной раз, Тайлер просто вытянул наушники из разъёма: он не помешает никому тихой музыкой. Заходит в комнату, освещённую только светом солнца, пробирающимся из жалюзи. Забавно — даже они находят способ быть там, где им нужно быть, а не остаются, завидев сложность. Интересно то, что через два часа солнце будет садится. Всё будет ярко-оранжевым, подобно огню, а где-то снизу будет оставаться маленькая линия голубого цвета: как далёкая река. Когда это он начал видеть хоть какую-то красоту? В одну из ваз набирает холодную воду из крана и заботливо кладет в неё ромашки. Они — правда, они — его жизнь. Может, Тайлер на самом деле ошибался в себе? Подобно подростку, просто потерявшемуся в навалившихся проблемах. Даже стены будто надвигаются, а любимое место становится причиной страха. Любимая вещь отправляется в мусорку с ненавистью, все детские фотографии поджигаются, а черновики комкаются и отправляются в самый дальний угол комнаты от неуверенности в себе. Плакаты с любимым фильмом срываются… Ещё бы, ведь слишком уже взрослым кажешься себе для этого. Может, это всё не то, что ему нужно? Заваривает кофе в турке, наливает в кружку, лениво помешивает его ложкой и поглаживает лепестки. — Почему все в момент стало так плохо? Я боюсь ранить даже вас. Ромашки молчат. К сожалению, им не дан дар речи. Тайлер стучит по столу, понимая безысходность ситуации. И незаметно на скатерть падает слеза, за ней и вторая. — Вы мне не ответите. Но… Я всё же верю в вас. Раньше обманывал себя, что это всего лишь игра, но вы то, во что мне хочется верить. Дети верят в Санту, взрослые в бородатого парня Иисуса и его невидимого отца. Я верю в вас. Да, это детские надежды, но я верю в то, что вы помогаете. Вы меня и так успокаиваете. Именно ваш вид, — достает одну ромашку из вазы, кладет на стол и рассматривает. — Умудрился нагрубить человеку, который просто пытался помочь. Впервые проснулась совесть. Не нравится ему это чувство. Вроде, говорят, оно правильное. Но совсем неприятное. Чувство вины приходит следом за ним, садится где-то в голове, сжимает сознание только мыслью о том, что он не прав. Голова просто падает на стол, чашка с кофе летит в сторону, наверняка, разбивается. Остаются только ромашки и мысли, играющие с ним в догонялки. Быстрее ли поймают они его, запрут у себя или он сможет перебороть их, продолжая убегать, пока есть дыхание. Мысль о том, что может, ему нужен друг, Тайлер отметает сразу: он не должен ранить больше никого и никогда. Только почему сегодняшний диалог приелся в голову так сильно? Сейчас он этого не узнает. И знать бы не захотел. Может, еще рано. Может, узнать и не предстоит. Главное дожить хотя бы до завтрашнего дня.

***

День сменяется приятным закатом, а на кухне свет всё ещё не включается. Голова всё ещё лежит на столе, подвигаться нет возможности. Закат вскоре сменяется ночью, становится холодно. Становится пусто… И одиноко? Хочется, чтобы кто-то был рядом, отмёл все страхи, вернул его в детство. Хочется, чтобы то, кем он стал, оказалось всего лишь страшным сном, от которого его будет будить лучший друг. И просто хочется освободиться от оков. Вернуть себя. Призраки, уйдите из головы, позвольте впустить кого-то в свою жизнь. Рассказать о ромашках, выпить чай и просто посидеть, поговорить и показать старые фотографии. Не будет Тайлер ранить больше никого, он обещает себе это, но каким способом? Не попытавшись сделать ничего в страхе, а не просто попытавшись быть осторожным. В голове все еще роятся мысли, роятся вопросы. Нужно просто выключиться. И их не будет. Не будет ничего. Демоны просто разбегутся по углам хотя бы до завтра, оставят его ненадолго в покое. Пожалуйста, можно заснуть? Больше ничего не нужно. Нужен просто сон. Рано или поздно ромашки услышат эти отчаянные крики о помощи одного человека, которому, каким бы особенным он ни был, кажется, что ничего он в мир не принесёт. Особенный, но такой одинокий. Они помогут ему признать себя, помогут ему найти себя. Ведь так?