Patati-patata!

Едва захваченный пиратами капитана Грэма испанский фрегат «Эль Халькон» бросил якорь в бухте Тортуги, экипаж посыпался в шлюпки и поспешил на берег. Гулять в гостеприимных портовых кабаках и весёлых домах, залечивая раны, полученные в недавнем бою с испанцами. Забывать о том, что едва не отправились к праотцам. Показывать смерти кукиши. Ни Грэм, ни его юный канонир Морис на берег не сошли. Грэм не меньше других хотел забыть о промелькнувшем рядом чёрном крыле неминуемой смерти. Только старая кираса, прогнувшись от удара пистолетной пули, спасла его. Вмятина в рёбрах да страшный лиловый кровоподтёк — вот чем отделался Грэм, заслонив собой своего нового старпома, акадийского плута, белобрысого чертяку Дени Вийона, беспечного, как стриж. На этом сукином коте и кирасы-то в бою не было. А сейчас он просто улепетнул на берег вместе с остальной матроснёй. Веселить портовых шлюшек, самое милое дело. Они и денег-то с него никогда не брали, как помнилось Грэму. Чёрт с ним, устало решил Грэм, сгребая в охапку Мориса и утыкаясь носом в его блестящие чёрные кудри, рассыпавшиеся по пышной подушке. Каюта испанского капитана, занятая ими после захвата судна, была вызывающе роскошной. Но каким блаженством было лежать так, утопая в перинах, крепко сжимая в объятиях гибкое смуглое тело Мориса и знать, что стервец его не оттолкнёт. Грэм незаметно для него усмехнулся в усы, благословляя того бешеного испанского молокососа, что всадил пулю в капитанскую кирасу. Пара сломанных рёбер — невысокая цена за покорность строптивого канонира. Теперь Грэм с наслаждением водил губами по его тёплой шее, вбирая родной запах ноздрями, как зверь. А тот даже не выворачивался, притих, только сердце бешено стучало под ладонью капитана. Не решался оттолкнуть, причинить боль изломанным рёбрам. Жалел, гляди ты. Нашёл кого. Грэм уже открыто хмыкнул и поднялся с постели, прикусив губу. Болело всё-таки адово. Потянул непонимающе моргавшего Мориса вон из тёплого вороха перин и подушек. — На палубу, — приказал резче, чем хотелось. Они вывалились из каюты как были, в исподнем, в полотняных подштанниках. Зюйд-вест шевельнул взлохмаченные пряди волос Мориса. Тортугская ночь с её огромной луной, сияющей на бархатно-чёрном небе, была ласкова, как разгорячённая податливая женщина. Они находились здесь одни, совершенно одни — между морем и небом. Огни портовых кабаков сияли чуть ли не ярче луны, и даже сюда долетали развесёлые пьяные песни. Грэму вдруг показалось, что он различает голос орущего похабные французские куплеты Дени Вийона. Дени, Дени, Дени. Даже обнимая другое, желанное до чертей тело, Грэм не мог не думать про акадийского стрижа. Он запрокинул голову к темнеющим на фоне более светлого неба мачтам «Эль Халькона». Испанский корабль был совсем как Морис когда-то — захвачен им, унижен, но не покорён. И надо было сделать его своим. Легко сказать! Грэм потянулся всем телом, поморщился от боли, шёпотом ругнулся. Ещё раз поглядел вверх, на звёзды, рассыпавшиеся бриллиантами среди оснастки. И легонько, но непреклонно толкнул Мориса к планширу, облокачивая на тёплую обшивку. Дурная примета, лихорадочно думал он, начиная раскачиваться сам в такт толчкам палубы, ох дурная. Но не дурнее их обоих. Он тихонько рассмеялся, прижавшись губами к шее канонира. Сейчас он уже не думал о Дени. Не до того было. Но когда он поднял гудящую от прокатившегося наслаждения голову, то увидел как раз Дени, мокрого насквозь, сидевшего, как птица, на том же самом планшире. Неподалёку. Он всё видел и слышал, чёрт бы его взял. С чего ему вздумалось вернуться — среди ночи, без шлюпки? Морис тоже вскинул голову, выворачиваясь из-под руки Грэма, и замер, машинально подтянув вверх своё исподнее. Никто из троих не проронил ни слова, даже Дени с его всегдашним «Patati-patata!». Парень молча развернулся и прыгнул обратно в море. И вода не плеснула. Грэм разжал пальцы, окончательно отпуская тревожно уставившегося на него Мориса, и проронил только: — Привыкнет. Хотя он вовсе не был в этом уверен. …Наутро Дени появился на корабле вместе с остальными пиратами, пожелавшими вернуться, а попросту просадившими все деньги в кости и на девок. Проворно вскарабкался на палубу из подпрыгивавшей на волнах шлюпки и недоумённо заморгал, обнаружив тут оживлённую суету. Морис сидел на бухте канатов, босой, в коротких матросских штанах, сосредоточенно заплетая спутанные волосы в косичку и явно готовясь куда-то лезть. Грэм, бодрый, чисто выбритый, в свежей белой рубашке, расхаживал взад-вперёд, наблюдая, как нанятые им плотники готовятся повиснуть на борту в петлях из тех же канатов, чтобы сбить медные испанские буквы с потемневшей деревянной обшивки. — Какое ты дашь ему имя? — живо осведомился Дени, вмиг сообразив, что тут происходит. — Имя-то останется прежним, — степенно сообщил Грэм, повернувшись к нему. Он знал, что парень и словом не обмолвится о происшедшем ночью. — Сокол. Только английский.