Patati-patata!

— Nombril de Belzebuth! — яростно выпалил Дени Вийон, старпом пиратского фрегата «Стерегущий», известного на все Карибы. — Пупок Вельзевула! Сто чертей тебе в твою поганую глотку, le tabarnac de salaud! На дюжего тюремщика эта гневная непристойная тирада не произвела, увы, ни малейшего впечатления. Пыхтя и награждая пленника тычками под рёбра, он наконец распластал его на покрытом соломой грязном полу камеры и цепью приковал его правую ногу к железному кольцу, торчавшему из стены. Руки пленнику сковали ещё при аресте — иначе хряку-тюремщику пришлось бы несладко, — и, слава Всевышнему, сковали хотя бы спереди. Чтобы можно было нос почесать да при известной ловкости помочиться, не облив штанов, в поганое жестяное ведро, а также опустошить миску со склизкой маисовой кашей. Если дадут. Впрочем, Дени знал, что каши он не дождётся. Ему недолго предстояло гнить в этом крысятнике. Самое позднее — к вечеру завтрашнего дня его должны были вздёрнуть на прочной пеньковой верёвке как проклятого пирата, по указу губернатора острова Сен-Винсенте. Слава «Стерегущего» оказала Дени Вийону дурную услугу. Очень дурную. Его опознали и сцапали прямо на главной ярмарочной площади Сен-Винсенте: как раз там, где очень скоро казнят. Когда дверь за тюремщиком с премерзким скрежетом закрылась, Дени медленно уселся на полу, скрестив ноги. Цепи бряцали знатно, morbleu! И болела каждая косточка, ведь его так же знатно вздули при поимке. Самое обидное, что ни Говард Грэм, свирепый капитан «Стерегущего», ни его лихой юный канонир Морис понятия не имели, куда именно отправился Дени. Но обижаться ему стоило лишь на самого себя. Он покинул фрегат втихаря, пользуясь их отсутствием на борту и оставив наспех нацарапанную записку: мол, ненадолго отбываю по срочному семейному делу и вернусь через три дня. Чёрта лысого они бы его отпустили, если бы были на «Стерегущем». На Сен-Винсенте старпома доставил тощий, смуглый до черноты белозубый караиб на утлой длинной посудине, скорее каноэ, чем шлюпке, но под узким парусом. Дени просто не хотел, чтобы Грэм с Морисом знали, куда и зачем он направляется. Ни к чему им было знать об уединённой рыбацкой хижине на мысу, неподалеку от маяка. Но теперь они не могли выручить его из западни, куда он попал, по-глупому решив, что никто его не узнает, а если и узнает, то не выдаст. Он ошибся. Его зеленоглазая скуластая физиономия, то и дело расплывающаяся в лукавой ухмылке, и белобрысые вихры оказались весьма приметными. Так или иначе, синемундирные солдаты губернатора Стивенса скрутили его прямо на рынке, где он покупал фрукты и сыр. Кто-то из тех, кто встретился ему на пути и узнал его, позвал их. «О люди, жалкий род, достойный слез и смеха», — сказал бы Дени, если б знал эти слова. Но он выпалил только: «Merde!» — когда гуава, бананы и золотобокие апельсины посыпались в пыль из брошенной им корзинки. Он не пустил в ход ножа и пистолета, потому что всё равно не отбился бы от четверых, а к чему зряшно отнимать чужие жизни, открыв пальбу на переполненной народом площади? Он просто отчаянно дрался, расквасив пару носов и ловко пнув по яйцам сержанта, возглавлявшего патруль. После чего ему пришлось уворачиваться от побоев самому, ибо сержант разъярился не на шутку. В конце концов он сдёрнул с шеи Дени серебряный кораблик на цепочке и, грозно сопя, засунул его себе в карман. Вместе с кошельком пленника, где сиротливо брякала пара монет. Все свои деньги Дени оставил в одиноком домишке у маяка, а на рынке потратил последнее, чтобы вернуться туда с гостинцами. О кораблике Дени жалел сильнее всего. Это же была память. Он встал с соломы и поднялся на цыпочки, пытаясь заглянуть в единственное крохотное зарешеченное окошко под каменным сводом. Конечно, ничего не вышло. Виден был только пронзительно синий лоскут начинавшего темнеть неба. Дени не верил, что завтра или послезавтра умрёт. Что, допустим, воскресного восхода солнца он уже не увидит. Разумеется, он в любой момент мог погибнуть в бою с испанцами, как тогда, когда Грэм заслонил его собою от пули, едва не пробившей старую капитанскую кирасу. Дени вздрогнул, вспомнив про это. Да, мгновенной гибели в бою никто из пиратов не страшился. Но ждать смерти, готовиться к ней, знать, когда именно она наступит, было куда тяжелее. Дени поёжился и повертел растрёпанной головой, словно на его голую шею уже легла беспощадная колючая петля. Следовало немедля что-то предпринять. Отсрочить казнь, чтобы Грэм с Морисом успели узнать, где он, и выручили его. Каким образом произойдёт такое чудо, Дени старался не думать. Главное — выиграть время, а там пресвятые угодники или Пречистая Дева пошлют ему спасение. И, пожалуй, он даже знал, что для этого нужно проделать. — Patati-patata! — прошептал он своё всегдашнее присловье, подобрался к двери, благо длина цепи, на которой он сидел, словно дворовый пёс, это позволяла, и заколотил в неё ногами, не жалея башмаков. Главное, чтобы рассвирепевший от такой наглости тюремщик сразу не оглоушил его по башке. Дени проворно отскочил от двери, когда та заскрежетала по полу, и увидел покрасневшую от гнева рожу толстого тюремщика. Тот же прорычал, подбоченившись: — Чего колошматишь? Жрать не дам, ты не на довольствии, и тебя вот-вот вздёрнут, паскудник! Дени мотнул головой и поспешно выпалил: — Мне срочно нужно рассказать губернатору Стивенсу кое-что очень важное, клянусь Мадонной! Тюремщик замахнулся было на него кулачищем, но Дени не отстранился, продолжая спокойно смотреть прямо в его злые маленькие глазки, будто укротитель, усмиряющий циркового медведя. Наконец тот опустил кулак и проворчал, как настоящий медведь: — С чего ты взял, что губернатор захочет разговаривать с тобою, прохвост? — А с того, что у меня есть одна тайна, дядюшка, которую я хочу обменять на свою жизнь, и он не пожалеет, если согласится, — безмятежно сообщил Дени, не отводя взгляда. — А ты, дядюшка, возможно, даже получишь награду от него, если немедленно передашь ему мою просьбу. Тюремщик негодующе зафыркал: — Какой я тебе дядюшка, ты, чёртов плут?! А что касаемо награды, так у нашего губернатора и казённого жалованья-то вовремя не выпросить, не то что награду! Дени на миг прикусил губу, а потом заявил ничтоже сумняшеся: — Мир тесен и велик, дядюшка, так что ты вполне можешь мне таковым приходиться. И, если бы ты не был столь честен и благочестив, каковым являешься, я бы открыл эту тайну тебе, а не вашему губернатору. А ты бы потихоньку выпустил меня отсюда. Он затаил дыхание: а вдруг выгорит, morbleu! Но тюремщик после минутного раздумья с сожалением покачал лысеющей головой: — Сдаётся мне, что ты, плут, собираешься обдурить нашего губернатора, ну и пёс с ним, а я рисковать своей семьёй и домом у церкви ради каких-то пиратских баек не намерен. — Жаль, — искренне вздохнул Дени, — я бы лучше имел дело с тобой, нежели с твоим губернатором. Но ты передашь ему мои слова? Тюремщик молча кивнул, исчезая за заскрипевшей дверью. Дени дождался его, лишь когда закатные лучи позолотили оконную решётку, а сам он уже готов был прыгать от нетерпения, mon tabarnac! Но заставил себя сидеть на полу невозмутимо, скрестив ноги и размеренно дыша, как когда-то давным-давно в лесах французской Акадии его учил старый вождь могавков Тенскватава. Он почти что перенёсся в эти леса, полные дождевой влаги, птичьих трелей и таинственных шорохов, когда в замке снаружи снова заскрежетал ключ. Дени живо вскочил, будто подброшенный, а тюремщик неспешно, вразвалку, подошёл к нему и принялся подбирать к ножным кандалам ключи из звякнувшей связки. Сердце у Дени так и запрыгало. Губернатор Стивенс клюнул! Он раскрыл было рот, чтобы расспросить тюремщика, что да как, но стойко промолчал, опять же следуя совету Тенскватавы: враг должен заговорить первым. И тюремщик заговорил — быстрым полушёпотом, таща Дени за собою под каменными сводами коридора: — Наш Стивенс, может, и невеликого ума, но не полный дурак. Ну, а дочка его куда как умна, пошла в мать-покойницу, и, если она при разговоре вашем будет, а ты решишь сплутовать, головы тебе не сносить, так и знай. Mon tabarnac, ещё не хватало! Дочка! Хотя… может, это и к лучшему. — Красивая? — сипло осведомился Дени, облизнув губы. Тюремщик кашлянул и с подозрением прищурился. — Если ты решил губернатора обдурить, а её — охмурить, тебе точно конец, несчастный ты плут. «Посмотрим», — упрямо подумал Дени, стиснув зубы. У ворот тюрьмы их ждал всё тот же патруль с грозно засопевшим сержантом. Дени с ухмылкой скорчил ему страшную рожу, увернулся от тычка прикладом в спину и тут же беззаботно засвистел. Он едва держался на ногах, но свой спектакль был намерен доиграть до конца. Даже если его действительно казнят прямо сейчас.

* * *

— Ну и как понимать эту писульку? — Грэм, капитан «Стерегущего», только что вернувшийся на корабль и обнаруживший отсутствие старпома, негодующе потряс перед носом своего канонира запиской, которую оставил Дени Вийон, прежде чем улизнуть чёрт-те куда. — Дезертирство! Прикажу всыпать стервецу линьков, когда вернётся, не погляжу, что старпом! — Если вернётся, — негромко поправил Морис, выхватывая у него записку, и капитан тут же остыл, тревожно глянув на него. Чутью своего канонира он привык доверять. — Думаешь, сбежал с концами? Что это ещё за «семейные дела» у него объявились? Он же сирота из французской Акадии. Чёрт бы его взял, — Грэм тяжело уселся на табурет, напряжённо хмуря густые брови. — Встретил какую-то родню? Или какую-то юбку? Где? И когда успел? На его смуглое ястребиное лицо будто грозовая туча набежала. — Вернусь на пристань, порасспрашиваю, — Морис поднялся, на миг успокаивающе коснувшись его плеча. — Может, кто-то видел, куда он подевался. Здесь, в порту, остался или на какое-нибудь судно сел. Он же приметный, — парень невольно улыбнулся. Да уж, шалые зелёные зенки Дени Вийона и бесшабашную ухмылочку трудно было не запомнить. Вот они оба и запомнили, пытаясь заполучить этого акадийского стрижа со времён первой встречи в трактире у Рогана, чью непутёвую дочку Дени пытался там обхаживать. Капитан сумрачно кивнул Морису, вытянув под столом пробитую когда-то пулей левую ногу. Сросшаяся кость ныла, не переставая, значит, приближалась непогода. Чёртов акадийский стриж исчез бесследно, и ладно бы под юбкой у какой-то бабёнки. Это ещё полбеды. Грэм, как и Морис, предчувствовал, что за этим исчезновением кроется нечто куда более серьёзное. Он тряхнул небрежно зачёсанными назад тёмными волосами — никаких париков он сроду не носил — и разложил перед собой потрёпанную лоцию. Оставалось дождаться возвращения Мориса с какими бы то ни было вестями.

* * *

В подступавшем тумане и сырой мороси легко было бы улизнуть, если бы не проклятое железо, натиравшее до крови запястья, с тоской думал Дени, бредя вслед за патрульными. Сержант волок его за собой на цепи, будто щенка. С каким бы удовольствием Дени отвесил бы гаду хорошего пинка — ноги-то у него были свободны, — но это означало порцию новых колотушек, а он и от старых-то ещё не отошёл. Розовые и жасминовые кусты губернаторского сада благоухали, словно в раю, и Дени на миг позабыл о боли в избитом теле и о пересохшей от жажды глотке, куда будто песок набился. Здесь даже у двери чёрного хода были мраморные ступени и белела застывшая в вечном испуге статуя обнажённой нимфы. Однако служанка-квартеронка, обметавшая пыль метёлкой из пёстрых перьев в ярко освещённом коридоре сразу за дверью, была куда красивее каменной девы. Она испуганно ахнула и попятилась при виде оборванного Дени в кандалах и хмурого сержанта — другие солдаты остались снаружи. Сержант цыкнул на неё, велев вести к губернатору, а Дени ободряюще ей подмигнул. Началась суета, служаночка убежала, а вместо неё явился какой-то старый сморщенный хрыч в зелёной с золотом ливрее. И вот, проведя пленника ещё через пару коридоров, сержант втолкнул его в богато разубранный кабинет. — Patati-patata! — зачарованно пробормотал Дени, с любопытством озираясь. Ух ты, такого громадного глобуса, стоявшего прямо на паркетном полу, он не видал даже в каюте Грэма! И полки с книгами заканчивались под самым потолком! А над здоровенным мраморным камином торчали медвежьи и оленьи головы, явно привезённые хозяином из Англии или с американского побережья. Здесь, на островах, такие звери сроду не водились, последний раз он встречал их в квебекских чащах. — Вы знатный охотник, ваша светлость… э-э-э, монсеньор! — выпалил Дени, решив, что кашу маслом не испортишь, и с уважением воззрился на сидящего в кресле за массивным столом багроволицего толстяка — точь-в-точь давешнего тюремщика. Только в богато изукрашенном камзоле и напудренном парике. — Вы подстрелили всех этих зверей! И прочитали все эти книги! Клянусь Мадонной, я бы за всю жизнь не осилил и десятка! Толстяк — а это явно был губернатор Стивенс, кто же ещё, — кашлянул в некотором замешательстве. Пленник своей восхищённой тирадой сбил его с толку, а ведь он уже и рот раскрыл, намереваясь что-то сказать. — Ты кто такой, прохвост, и зачем требовал встречи со мной? — наконец собрался он с мыслями, сердито сдвинув почти бесцветные брови. — Говори же! Почему я должен тратить на тебя своё время? Дени мог бы сказать, что, отпустив его, губернатор сберёг бы кучу своего драгоценного времени, но послушно ответил: — Меня зовут Дени Вийон, монсеньор. — Лягушатник, — неприязненно припечатал Стивенс. — И пират, старпом с треклятого «Стерегущего», не так ли? Не вздумай отпираться, тебя опознали. — Я и не собирался отпираться, клянусь Мадонной, монсеньор, — спокойно отозвался Дени, пожав плечами. — Это звание того стоит. — Оно стоит лишь пеньки, на которой тебя вздёрнут, чёртов плут, — рявкнул губернатор. Пресвятые угодники, ну почему на благословенном острове Сен-Винсенте его то и дело чехвостили то плутом, то прохвостом, а ведь он ещё ни разу не соврал! Только собирался. — Где сейчас этот проклятый фрегат? — продолжал тем временем неистовствовать губернатор. Его багровое лицо покраснело ещё пуще, того и гляди удар хватит. — Зачем ты явился на Сен-Винсенте? Шпионить? Признавайся, стервец! — Я ушёл со «Стерегущего», — хрипло вымолвил Дени, — ещё в Кармиле, и мне не поздоровится, если я вернусь. — Это тоже была чистая правда. — Монсеньор, — взмолился он, — я молод и хочу жить. Клянусь Мадонной, ни словом не солгу вам, будто в исповедальне. Но я ничего не смогу сказать, ежели мне не дадут хоть глотка воды. — Наглец! — буркнул Стивенс после паузы и взял стоящий на столе серебряный колокольчик пухлыми пальцами в перстнях. Появившемуся на звон зеленоливрейному слуге он коротко бросил: — Графин с водой и стакан, Мартин. Не мне, а вот этому плуту. — Вы добры к несчастному заблудшему парню, словно отец родной, монсеньор, — горячо выпалил Дени, осушив подряд три стакана восхитительной, живительной, прохладной воды, проворно налитые ему лакеем. Губернатор гневно фыркнул: — Упаси меня Господь от таких сыновей, ты, шельма! Положительно, мало кто на благословенном острове Сен-Винсенте готов был признать Дени Вийона своим родственником. Но это его не опечалило. Главное, что его признали в рыбацком домике у маяка. Дени поразмыслил, не попросить ли ему ещё ломоть хлеба с ветчиной или хотя бы присесть — голова кружилась отчаянно, morbleu! Но решил лишний раз не испытывать судьбу, злоупотребляя терпением губернатора. Он кое-как утёрся продранным рукавом — треклятые кандалы снова забряцали — и прямо взглянул в светлые колючие глазки Стивенса. — Один человек, умирая, доверил мне тайну, которую я свято хранил, потому что знал, что однажды обладание ею спасёт мне жизнь, — проникновенно произнёс он и возрадовался, насколько красиво сумел всё это выразить. Право, никак не хуже задаваки Мориса, когда-то учившегося в духовной академии. Эдакие обороты произвели впечатление даже на губернатора — тот хоть и скривился недоверчиво, но процедил, не спуская с Дени пронзительного взора: — Ну-ну, и что же это за тайна такая, прохвост, что на неё можно обменять твою никчемную жизнь? — Испанский галеон, груженный индейским золотом, затонувший неподалёку, в месте, известном только этому человеку. Он единственным сумел тогда спастись, — отчеканил Дени, — но прожил недолго. Он был пленником на том галеоне, испанцы пытали его, и я оказался рядом в час его смерти. Почему он решил раскрыть мне эту тайну, один Бог ведает, — голос у него дрогнул. — Когда это случилось? Я и не слышал ни о чём таком, — озадаченно пробормотал Стивенс, и Дени с замиранием сердца понял, что губернатор попался в расставленную им ловушку. — Пять лет назад, во время страшного летнего урагана, когда половину острова смыло с лика Земли и никто бы не смог сказать, сколько кораблей и где затонуло, — без запинки объяснил Дени. — Я тогда был ещё сопляком и ходил юнгой на бриге, подобравшем этого человека. Мне довелось присматривать за ним в лазарете. Потом Божьей волею я оказался вдали отсюда, но теперь решил проверить, правдив ли был его рассказ, раз уж я снова очутился в этих благословенных краях. — Он наконец перевёл дух. — Кхм, — кашлянул губернатор после недолгого раздумья, видимо, пребывая в полнейшем замешательстве, и повертел головой, будто отыскивая кого-то взглядом. — Папа, — вдруг прозвенел рядом чистый и резкий девичий голос, и Дени, вздрогнув, порывисто обернулся. — Он верит в то, что говорит, но ведь самые отъявленные лжецы именно таковы. Они свято верят в свою ложь, и именно поэтому им верят все остальные. Губернаторова дочка! Так вот кто действительно прочитал все эти книги, догадался Дени. Маленькая ведьма, будто прилетевшая на метле, а на самом деле спустившаяся с неприметной деревянной лестнички в углу у книжных полок, красоткой отнюдь не была. Может, умом она и пошла в мать, как уверял тюремщик, но внешне сильно походила на своего папашу, каким тот, вероятно, был, пока не растолстел и не обрюзг. Небольшого роста, крепенькая, как грибок, с глубоко посаженными серыми глазами и собранными на затылке белёсыми волосами. Возможно, её треугольное личико скрасила бы улыбка, но она плотно сжимала бледные губы, словно боясь улыбнуться. Да ещё и носик, длинный и острый. Настоящая крыска. Да уж, девчонке сильно не повезло с обличьем, с сожалением подумал Дени, поэтому немудрено, что она выросла злобной фурией. И платье на ней было блеклым, какого-то мышиного цвета, без следа рюшечек и оборочек и даже, как он успел приметить намётанным глазом, без корсета. Она совсем не стремилась себя приукрасить. — Если вы считаете, что я лгу, никогда не поздно будет повесить меня, мадмуазель, — заверил Дени и галантно поклонился, брякнув цепями. — Моя жизнь — в ваших руках. Что там ещё говорил тюремщик? «Если ты решил губернатора обдурить, а её — охмурить, тебе точно конец, несчастный ты плут». Patati-patata! — И где же утонул этот твой испанский галеон с индейским золотом? — губернатор тем временем скривился сильнее, будто кислятины глотнул. — Конечно же, по дороге к этому таинственному месту ты намереваешься удрать, — насмешливо подхватила девчонка, скорчив точно такую же кислую гримаску. — И конечно, ты не скажешь нам, где оно находится, пока не окажешься там. Может, ты охотнее расскажешь об этом палачу? Дыба и плети хорошо развязывают языки. Ого! Эта маленькая кислятина — та ещё штучка. — Mon tabarnac, меня саданули прикладом по башке, мадмуазель, когда схватили, — доверительно поведал Дени, понизив голос. — Так что дыба и плети могут вообще заставить меня позабыть, где находится это место, и я начну только пускать слюни и невнятно мычать. А что до побега… Я не идиот, хотя, может, и кажусь таким. Если у меня будет ваше слово, монсеньор, если вы поклянётесь, что отпустите меня, — он низко поклонился губернатору, — и вы станете этому свидетельницей, мадемуазель, — последовал такой же низкий поклон в сторону маленькой ведьмы, — я тоже дам вам слово, что приведу вас прямиком к месту, где лежит галеон. Ноздри у этой злючки раздулись, словно у норовистой лошадки, и Дени понял, что хоть как-то её обезоружил. — Ладно, прохвост, будь по-твоему, — ещё немного помолчав, отрывисто произнёс губернатор. — Обещаю, что отпущу тебя восвояси, когда увижу твой загадочный галеон и получу доказательство, что там находится золото. Но если его там не окажется, тебя тут же вздёрнут на рее. — Согласен, — быстро проговорил Дени, переступая с ноги на ногу. — Прямо на восходе солнца мы можем отправиться к этому месту. Только одна маленькая просьба напоследок. Ваш сержант, — он кивком головы указал на дверь, — забрал мой медальон. Что бы ни случилось дальше, я хотел бы, чтобы этот медальон был при мне. Стивенс брезгливо сморщился: — Ты папист, у тебя на шее должно быть распятие. — Оно и есть, — спокойно возразил Дени. — Но медальон — это подарок. Он снова посмотрел на губернаторову дочку, ответившую ему вызывающим взглядом, а Стивенс, откашлявшись и пробормотав: «Ты слишком многого хочешь, прохвост», снова позвонил в колокольчик. Явился золотоливрейный Мартин, почтительно выслушал распоряжение своего господина и через несколько минут уже неловко надевал на шею Дени цепочку с его драгоценным корабликом. Физиономия у него при этом была брезгливой, как у губернатора с дочуркой. Дени едва не рассмеялся. На душе у него вмиг полегчало. Главное — выбраться из губернаторской тюрьмы и этой сраной резиденции. А там, если пресвятые угодники будут благосклонны и простят все его многочисленные грехи, ему удастся сбежать. Или Грэм и Морис подоспеют к нему на выручку. Если они догадаются, где его искать. Если они про него не забыли.

* * *

Индеец-караиб, которого Морис без церемоний впихнул в капитанскую каюту, был молод и до того тощ, что рёбра грозили прорвать его смуглую кожу. Носил он одну лишь грязную набедренную повязку и благоухал сивухой так, что у Грэма, всё ещё сидевшего за столом, заслезились глаза. — Что это за краснокожий пьянчуга? — с досадой поморщился он, но не слишком сердито, потому что понимал: просто так Морис бы этого парня сюда не притащил. — Он вчера отвёз Дени на Сен-Винсенте, — исчерпывающе объяснил канонир. — Тот дал ему серебряную монету. Караиб сверкнул чёрными глазами, через силу ухмыльнувшись, и слабо кивнул, держась за обвязанную красным платком голову. Грэм мимолётно ему посочувствовал, но занимало его совсем другое. — Куда ты его отвёз? — раздельно, почти по слогам, осведомился он, подходя к караибу. Тот инстинктивно попятился, тут же налетев на стоявшего позади Мориса, и выдавил: — Сен-Винсенте. — Я понял, — раздражённо нахмурился Грэм. — Гавань? Корабль? Ему вдруг пришло в голову, что Дени мог сговориться с капитаном какого-нибудь судна, лишь бы незаметно скрыться от «Стерегущего», настолько их с Морисом притязания стали ему в тягость. Но было непохоже на то. Акадийский стриж казался безмятежным, легко сошёлся со всем экипажем «Стерегущего», по вечерам горланил песенки на юте, вмиг улетучивался, если предстояло остаться наедине с Морисом и Грэмом, был благодарен им за спасение в бою с испанцами и сам ответно помог капитану и канониру сбежать из-под виселицы, причём дважды. Так что же теперь-то стряслось? — Маяк, — пояснил караиб, переступив с ноги на ногу, и Грэм сперва не поверил своим ушам. — Какого чёрта? — пробормотал он, озадаченно переглянувшись с Морисом над лохматой головой караиба. — Маяк? Индеец вновь коротко кивнул и добавил, с любопытством взглянув на капитана: — Женщина. — Разрази его гром! — взревел тот после паузы. — Всё-таки баба! На маяке? Это что за новости? «Семейное дело»! Его же поймают и вздёрнут из-за юбки! Чтоб ему провалиться, где его мозги?! — В штанах, — хмуро предположил Морис. — Mon tabarnac, как он сам говорит. Грэм в ответ витиевато выругался, явно пополнив словарный запас караиба, восхищённо на него взиравшего. Тот, однако, откашлялся и уточнил: — Старая женщина. Седая, — и повертел рукой над своими смоляными космами. Так, значит. Седая. Грэм решительно отказывался что-либо понимать, но зато знал, что следует делать. Он высунулся из каюты и повелительным взмахом руки подозвал боцмана Винтера: — Шлюпки на берег, команду «Сокола» на борт, с якоря сниматься! Мы уходим к Сен-Винсенте, чтоб этой куче камней погореть! «Она и погорит, случись что», — решил он, стискивая зубы и стараясь не думать о том, что Дени, возможно, уже казнили. И снова повернулся к караибу: — Отправишься с нами. Покажешь точно, где ты его высадил.

* * *

Дени Вийону в тот вечер почти что повезло. Его хоть и не расковали, но и не вернули в тюрьму. Губернатор распорядился засадить его в подвал — в каморку, предназначенную, очевидно, для провинившихся слуг. Двое хмурых мулатов-рабов и отвели его туда, снова приковав за ногу ко вбитому в стену крюку. Но это он стерпел. Даже с кривой ухмылкой буркнул: «Merci!» Зато здесь на полу лежал замызганный матрас с торчавшей из него соломой. Давешняя хорошенькая служаночка, с опаской протиснувшись в дверь, поставила прямо на пол кувшин с водой и тарелку с ячменными лепёшками и кусками жареной курицы. У Дени заурчало в животе, но, прежде чем по-волчьи жадно накинуться на эту божественную еду, он благодарно и пылко пробормотал: — Вы чистый Божий ангел, мадмуазель! Я вас обожаю! Служаночка уставилась на него круглыми от изумления карими глазами, приоткрыв пухлые губки, и Дени даже начал подумывать, не сорвать ли ему с этих приманчивых губ горячий поцелуй напоследок. Но тут девчушка придушенно ахнула и порскнула в коридор, будто вспугнутая птичка. А вместо неё в проёме двери появилась не кто иной, как губернаторова дочурка мисс Стивенс, маленькая злобная крыска. Дени озадаченно поискал глазами её папашу либо дюжего раба, приданного ей для сопровождения, но мисс Стивенс заявилась в подвал одна. Чудеса, patati-patata! Гордо выпрямившись, она с ехидным прищуром уставилась на него. Если она решила, что у Дени от этого испортится аппетит, то ничего подобного, nombril de Belzebuth! Он не спеша расправился с курицей и лепёшками, облизал пальцы, осушил кувшин с водой, будто никакой надменной злючки тут и не было. Стоило отдать ей должное, она не мешала ему спокойно поесть и даже умыться последней пригоршней воды из кувшина, хотя это было чертовски неудобно — со скованными-то руками. У Дени язык чесался попросить её слить воду ему в ладони, но он сдержался, памятуя о правиле Тенсткватавы насчёт врагов. А она как раз и являлась врагом, настоящим, худшим, чем её папаша, потому что была куда сообразительней. Мисс Стивенс, однако, сумела снова удивить его, ехидно осведомившись: — Если Салли — Божий ангел, то я, по-твоему, кто? Ответ подразумевался, и Дени лаконично обронил, поведя плечом: — Демон, я полагаю. Она коротко рассмеялась, явно довольная, и шагнула ближе. Дени заворожённо глядел прямо в её серые глаза, блестевшие каким-то непонятным азартом в полумраке каморки. Но тут в её руке откуда-то появился тонкий стек, которым она ткнула его в грудь, попав прямёхонько в помятые рёбра, чуть ниже блестевшего в распахнутом вороте рубахи медальона-кораблика. — Mon tabarnac! — отшатнувшись, со стоном выругался Дени. Мисс Стивенс шагнула ещё ближе, продолжая сверлить его и хищным взглядом, и стеком, и он вдруг подумал, что она самолично со сладострастным удовольствием пытала бы пленников, как и своих рабов. А может, и пытает. Вряд ли отец отказывает ей хоть в чём-то. Мужчин, находящих плотское удовольствие в чужих мучениях, ему, увы, приходилось встречать. Женщин — нет. Век живи, век учись, Дени Вийон. И он проделал то, что хотел: набросил на её тонкую беззащитную шею кандалы, безжалостно скрутил, вызвав придушенный писк. Но ему не было её жаль. Развернув её к себе спиной и вжав в себя, в своё измученное тело, он процедил прямо в маленькое горячее ухо: — Дура! Мы здесь одни, и я бы мог заломать тебя и поиметь прямо сейчас, мне нечего терять, mon tabarnac! Он чувствовал, как по-сумасшедшему заколотилось её сердце под серым невзрачным платьем. На ней действительно не было корсета, но сердце всё-таки имелось. И она оказалась крепкой и сочной на ощупь. Он невольно прижал её к себе ещё тесней, длинно выдохнув. Её стальные глаза вызывающе блеснули в полумраке, когда она повернула голову, а пряди растрепавшихся волос скользнули по его шее. Она прошептала едва слышно: — И что тебе мешает, пират? — Я никогда не брал женщин силой и не буду, — помедлив, выпалил Дени. Отпихнул её и ещё на шаг отступил, незаметно переводя стеснившееся дыхание. — Ты и есть дурак! — её голос сорвался, она зашлась коротким кашлем, хватаясь за шею, но тут же вновь горделиво выпрямилась. — И ты посмел меня тронуть! Если я скажу отцу… — Да и скажи, — хладнокровно проронил Дени. Невольная жалость к этой ехидне снова прокралась в его душу. Некрасивая. Слишком умная. Никто её по-настоящему не хотел, никто из окружавших её худосочных франтов, возможно, пытаясь её охмурить только ради чина её папаши. Она упрямо наклонила голову, машинально оправляя платье: — А что такое этот твой «tabarnac», про который ты всё твердишь? Я не нашла этого слова в своём французском словаре. Дени невольно хмыкнул. — Это ругательство, — любезно пояснил он. — Вторая голова мужчины. Которая захотела тебя. Она не испугалась его похабщины и не оскорбилась, а звонко хихикнула. Дени и сам не удержался от улыбки. Право, это было смешно, morbleu! Он ждал нового вопроса, но мисс Стивенс спросила совсем о другом — с прежним ехидством: — И где же нас завтра будет поджидать твой «Стерегущий», когда ты заманишь нас в свою западню? — Нигде, — честно ответил Дени и вдруг понял, что она ему верит, потому что он ни разу за время этой странной дикой беседы ей не соврал. — Говорю же, я оттуда ушёл. — Почему? — продолжала настойчиво допытываться она. И Дени Вийон вновь ответил чистую правду: — Из-за женщины.

* * *

«Стерегущий» действительно никак не мог появиться возле острова Сен-Винсенте — по той лишь причине, что капитан Грэм отдал приказ направиться туда не на своём фрегате, а на отбитом у испанцев корвете «Эль Халькон», теперь звавшемся добрым английским именем — «Сокол». А «Стерегущий» с частью экипажа во главе с боцманом так и остался в виду порта Кармиль, вызывая благоговейный страх одним своим грозным видом. При попутном ветре корвет достиг северной оконечности Сен-Винсенте за несколько часов и бросил якорь. Солнце пламенело, касаясь краем потемневших волн, а на верхушке старого маяка вспыхнул сигнальный огонь. Грэм несколько минут глядел туда, а потом повернулся к караибу, немедля расплывшемуся в щербатой улыбке, с вопросом: — Женщина, про которую ты толковал, живёт на маяке? Туда пошёл мой парень? Индеец отрицательно мотнул головой и выпалил: — Не на маяк. Туда, — он махнул рукой в сторону небольшого заливчика за маяком, где в полутьме виднелся какой-то домишко. Грэм прищурился, острыми рысьими глазами различив в заливчике судно — рыбачью шхуну со свёрнутым парусом. — Шлюпку на воду! — отрывисто распорядился он и повернулся к Морису, застывшему у планшира, будто статуя. Канонир тоже внимательно рассматривал берег: маяк, залив, шхуну в заливе, маленький дом поодаль под соломенной крышей. Грэм опустил ладонь ему на плечо: — Поедем вдвоём. Он сам сел на вёсла, как простой матрос. Морис смирно сидел на банке, настороженный, словно полуприрученный беркут. Каждый взмах вёсел приближал их к тайне Дени Вийона, ради которой тот рискнул жизнью… а может быть, уже и потерял её. Сырой песок заскрипел под сапогами Грэма. Размашистыми торопливыми шагами он и Морис направились к домику, обогнув маяк, внутри которого, казалось, мелькнула какая-то едва различимая тень. Женщина в тёмном платье и накидке, вышедшая из домика им навстречу, едва они миновали стоявшую в заливе небольшую шхуну, действительно была немолода. Хотя, возможно, её выбившиеся из-под чёрного платка волосы выбелило бедой. На загорелом, всё ещё красивом, строгом лице почти не было морщин, разве что в уголках очень ясных голубых глаз. И в глазах этих не появилось ни капли страха при виде приблизившихся к её жилищу двух вооружённых мужчин. Она была высокой, очень высокой, ростом почти с Грэма, и в крепких руках сжимала ружьё — пока что дулом вниз. Грэм отчего-то не сомневался — с ружьём она управится как надо. Он снял шляпу и поклонился ей почтительно, как знатной даме. То же самое сделал и Морис, державшийся чуть позади. Женщина ответила им обоим сдержанным кивком, но Грэму показалось, что её суровый взгляд смягчился. — Вы хозяйка этого дома, мадам? — начал он, но тут Морис взволнованно перебил его, шагнув вперёд: — Вы мать Дени Вийона? Грэм вдруг подумал: а если семья Дени действительно спаслась от кораблекрушения, в котором погиб корабль, перевозивший на острова беглецов из французской Акадии? Женщина чуть наклонила голову, но ответила только: — Нет. — Но вы знаете его? — продолжал допытываться Морис, покусывая губы. — Он был здесь? — Он старпом моего корабля, — вмешался Грэм. Да, она, безусловно, знала Дени. На её лицо набежала тревога — смутной, но явственной тенью. — Мы просто разыскиваем его. Мы не желаем ему зла, однако он так внезапно исчез… — продолжал Грэм, но женщина остановила его речь взмахом руки, уперев ружьё прикладом в песок. И проговорила негромко: — Меня зовут Клементина Лайонс. Я мать Дженни Лайонс, которую он любил и оставил. Которая родила ему дочь. Грэм ошеломлённо переглянулся с Морисом, и канонир выпалил то, о чём мгновенно подумал сам капитан: — Дени никогда не бросил бы своего ребёнка! Миссис Лайонс неожиданно улыбнулась: — Вы в самом деле хорошо его знаете, господа пираты. Ведь вы пираты, не так ли? Грэм молча кивнул, и она продолжала бесстрастно, хотя он заметил, как забилась от волнения жилка на её стройной шее: — Они сами были почти детьми, когда встретились, потом поссорились и расстались. Его занесло на наш остров ураганом, и он исчез, как этот ураган. Я не виню его. Детей посылает нам Господь. Грэм хмуро подумал, что как раз Господь и уберёг его самого от такого счастья. Он бы понятия не имел, что делать со столь внезапно обнаружившимися отпрысками. — Он ничего не знал, — Клементина перевела сбившееся дыхание. — Ни о том, что Дженни родила ему дочь, ни о том, что она вскоре после этого умерла от лихорадки. Я похоронила её там, в роще, — она указала на кроны деревьев, высившихся у подножья подымавшегося за домом холма. «Час от часу не легче», — едва не выпалил Грэм, но удержался, а вместо этого спросил: — Получается, он узнал про всё только сейчас? Когда снова очутился здесь и попал в Кармиль? Нашёлся кто-то, кто сказал ему? — Да, старый болтун Понс, смотритель маяка, — на губах женщины снова мелькнула улыбка. — Он знал его ещё в ту пору, когда они любились тут с Дженни. Встретил его в кармильском кабаке, всё рассказал, и парень поперёд него сюда заявился. Третьего дня. Позади них захрустела галька, и Грэм стремительно обернулся, положив руку на пистолеты за поясом. Старик, который приблизился к ним, слегка прихрамывая, — высокий, сухопарый, в старомодном коричневом камзоле, с длинноствольным ружьём в сильной загорелой руке, — очевидно, и был болтуном Понсом. — У тебя гости, Тиш? — глубоким басом промолвил он. Грэм поклонился и ему: — Господин Понс? Смотритель маяка? — Он самый, — величаво отозвался старик и прищурил выцветшие глаза. — А это ваше корыто торчит там, в гавани? Грэм усмехнулся: — Наше. Я капитан Грэм, это мой канонир Морис Кавалли. — Хороший у вас корвет, сразу видно, что ходкий, — похвалил Понс, и Грэм хмыкнул, странно довольный. Но тут же вновь повернулся к женщине: — Что было после того, как Дени пришёл к вам, и куда он потом подевался? Клементина со вздохом пожала плечами: — Что могло тут быть? Его привёз индеец на своей лодке, так он сказал. Я впустила его в дом и рассказала ему всё. Отдала ему медальон Дженни, потому что она просила перед смертью сделать это. Оставить ему серебряный кораблик, чтобы тот хранил его. Он сам подарил его ей когда-то. Он плакал. Остался ночевать. Весь следующий день играл с дочерью, с Эви, как маленький. Вырезал для неё кораблики, и они запускали их в заливе. Извели кучу лоскутов на паруса. А потом он ушёл. Сказал, что купит на базаре провизии, хотя перед этим отдал мне почти все деньги, какие у него были. И не вернулся… — Её ровный голос сорвался от волнения. — Вы думаете, что Дени схватили? — выпалил Морис. Его синие глаза пылали, он сжимал и разжимал смуглые кулаки. — Я собиралась послать Понса в город, чтобы он всё разузнал, — устало произнесла женщина, прямо не ответив на его вопрос. — Но ведь… — она запнулась. — Пиратов на островах казнят сразу после поимки, — мрачно закончил за неё Грэм, но тоже оборвал себя, когда увидел, как из дома робко выглядывает маленькая девочка в голубом платьице. Её загорелое личико обрамляли пушистые светлые кудряшки, и с этого личика на него с любопытством смотрели ясные зелёные глаза Дени Вийона. Женщина тоже поглядела на неё, потом на Грэма. — Миссис Лайонс, — тот вновь поклонился ей. — Я верю, что Дени жив. Я пришёл сюда, чтобы забрать его, и я это сделаю, клянусь Богом.

* * *

Когда пышный губернаторский бриг «Неутомимый» горделиво выходил из гавани, дул попутный зюйд-вест, наполняя его белоснежные паруса и развевая парадные стяги. Дени Вийон, по-прежнему в треклятых кандалах, которые уже растёрли ему запястья и лодыжки до кровавых струпьев, с наслаждением подставлял лицо ветру. А тот ерошил ему волосы, будто женская рука. Пленника поставили невдалеке от штурвала под охраной вооружённого матроса — указывать рулевому курс. И всё, чего сейчас хотел Дени — перед возможной смертью ещё раз увидеть знакомую бухту, старый маяк и домишко за ним. А если пресвятые угодники окажутся милостивы к нему, то и светловолосую девчушку, играющую на крыльце. — Patati-patata! — с невольной тоской прошептал он непослушными губами. — А это что означает? — услышал он рядом с собой знакомый резкий голос и сумрачно покосился на приставучую ехидину мисс Стивенс, возникшую будто из ниоткуда. Хотя раньше он заметил, как она поднималась на борт — на сей раз в сером мужском камзоле, бриджах и высоких сапогах. Да уж, губернатор, видать, совсем отчаялся сбыть с рук своё сокровище, раз позволяет ей разгуливать в таком виде. А ей самой наверняка не терпелось полюбоваться, как пойманный пират-обманщик спляшет свой последний танец в петле. Она повелительным кивком отослала часового, и тот неохотно отошёл на несколько шагов. Похоже было, что и здесь, на корабле, всем заправляет именно она. — Ерунда, — коротко отозвался Дени, смерив взглядом упрямую крыску, и устало усмехнулся. Ночью после её ухода он почти не спал. — Всё ерунда, вот что это означает. — Твоя смерть — тоже ерунда? — небрежно поинтересовалась она. — Это было бы забавно, — легко согласился Дени, — но испанский галеон существует, мадмуазель, и, возможно, благодаря этому я даже увижу завтрашний рассвет. — Сомневаюсь, — елейным голосом пропела она, указывая куда-то вперёд своим острым подбородком. — Но я не сомневалась, что раньше мы увидим совсем другой корабль. Дени глянул туда же и обомлел. Губернаторский бриг огибал очередной песчаный мыс, и из-за этого мыса вдруг показался корвет, который Дени узнал сразу. Нет, не «Стерегущий». Безо всяких флагов и опознавательных знаков к ним неумолимо и плавно приближался «Эль Халькон», который сейчас звался «Соколом». Дени даже показалось, что он видит Грэма на капитанском мостике и Мориса у штурвала. Хотя это вряд ли, что там делать канониру, его работа — пушки. Он не успел додумать эту мысль, когда с борта «Сокола» и в самом деле грозно рявкнула пушка. Ядро просвистело в воздухе и упало прямёхонько по носу «Неутомимого». А на мачте корвета наконец взвился сигнальный флаг, означающий простой и понятный приказ: «Лечь в дрейф». — Пристрелите чёртова пирата! Это за ним! — взвизгнул с мостика губернатор Стивенс, бледный, как снятое молоко, с трясущимися потными щеками, и ткнул пальцем в сторону остолбеневшего Дени. «Пора!» — решил тот с ликующим сердцем. Они пришли! Они всё-таки пришли! Они не забыли его и не бросили! Развернувшись к девчонке, он выпалил: — Прости, ma petite fleur, — и молниеносно, как тогда в подвале, набросил ей на шею свои кандалы. Право, это получилось очень легко — она даже не пробовала отпрянуть, лишь повернула гладко причёсанную голову, уставившись ему прямо в лицо своим стальным недрогнувшим взглядом. — Нет! Не стрелять! — в панике вскрикнул губернатор. — Там же моя дочь! «Заметил наконец», — подумал Дени с кривой усмешкой. Сердце у него так и прыгало. Ощетинившийся уже всеми своими пушками «Сокол» вмиг оказался ещё ближе, и Грэм, высокий и мрачный, в щегольском чёрном камзоле и шляпе с плюмажем, безапелляционно приказал, почти не возвышая голоса — такая тишина нависла над бухтой: — Спустите шлюпку, и пусть мой старпом с заложником сядут в неё. Когда мой парень поднимется на борт, шлюпка и заложник вернутся обратно. Если же моему парню причинят хоть какой-то вред, вольный или невольный, никому из вас не жить. Кстати… — Он замолчал на минуту, и в это время никто на борту брига, казалось, не дышал. — Снимите с него свои железки. — Patati-patata! — выдохнул Дени срывающимся шёпотом. По спине его прошла дрожь. Судьба «Неутомимого» висела на волоске. Это ясно понял и губернатор, и экипаж брига, поэтому все требования Грэма были немедленно выполнены. Боцман «Неутомимого», осторожно приблизившись, избавил Дени от чёртовых кандалов. Тот не удивился бы, если бы мисс Стивенс попыталась кинуться прочь, ей хватало для этого отваги, но она безмолвно застыла рядом, словно была прикована к нему цепями покрепче железных. Nombril de Belzebuth! Дени не утерпел и негромко выпалил, едва они оба спустились в раскачивающуюся на волнах шлюпку: — Почему вы не убежали, мадмуазель? Я бы вас не тронул. Она была бледна, но глядела на него в упор с прежним вызовом и прежним блеском в глазах. — Ты точно дурак, — наконец разжала она сухие губы. — Как по-твоему, зачем я вообще подошла к тебе?! Борт «Сокола» с каждым гребком Дени приближался, ясно видны были ликующие физиономии матросов, которые будто забыли, что наваливаться на планшир — дурная примета. Дени вдруг перестал грести. — Послушай, — быстро проговорил он, чувствуя, как снова заколотилось сердце, — как тебя зовут? Она гордо вздёрнула подбородок, и он решил было: «Не ответит», но та коротко вымолвила: — Джоанна. Джоанна. Он запомнит. — Ma petite fleur, — выдохнул он, снова налегая на вёсла, — я бы тебя поцеловал, но все смотрят. — Я бы тебя утопила, — свирепо процедила она, сверкая глазами, и Дени Вийон от души расхохотался. Он и не сомневался, что она что-нибудь такое скажет. — И я не твой проклятый маленький цветочек! — гневно прошипела она прямо в его смеющееся лицо. Видимо, эти слова всё же оказались в её французском словаре. Какой там цветочек — змея, чистая змея! Теперь с планшира свешивалась не только вся матросня «Сокола», но и Грэм с Морисом. — Ого, — прозвучал насмешливый голос Грэма, — да это же девка! Джоанна Стивенс вскочила, стиснув кулачки у груди, но тут же пошатнулась и рухнула обратно на банку, когда шлюпка накренилась под ударом волны, ибо Дени Вийон от хохота бросил вёсла. — Вас всех перевешают! — яростно прокричала она и закашлялась. — Девка — огонь, — весело констатировал Грэм и ухватил за шиворот одного из матросов. — Так, Колин, прыгай к этой мегере и верни её на их английское корыто. Надеюсь, она не оскопит тебя по пути. А ты, чёртов акадийский плут, живо подымайся на борт, получишь линьков за дезертирство.

* * *

Никаких линьков Дени Вийон, конечно, не получил — сидел, скрестив ноги, на ковре в капитанской каюте, закутанный в одеяло, потому что наотрез отказался осквернять своими грязными лохмотьями капитанскую кровать. Он чистосердечно рассказал Грэму и Морису, что с ним произошло, грея руки о кружку с горячим грогом. Его снова начало трясти, но он обязан был встать на ноги, чтобы помахать с борта развернувшегося «Сокола» смотрителю маяка Понсу, Клементине Лайонс и Эвелине. Своей дочери. Чтобы они убедились, что он жив и вернётся. Обязательно. Он поставил на пол кружку и с трудом поднялся, стиснув в кулаке серебряный кораблик. — Лихо ты наврал губернатору насчёт галеона, — задумчиво проговорил Грэм, протянувший было руку, чтобы помочь ему. Дени молча ухмыльнулся и на миг прикусил губу. Он не соврал ни словом. Галеон «Санта Маргарита» в самом деле лежал на дне подводной расселины на северо-западе от Сен-Винсенте. А в его сундуках под толщей воды хранилось индейское золото. Новые корабли для Грэма и Мориса. Корабль для него самого. Приданое его дочери. Всё это будет — непременно, но не сейчас. Дени Вийон, акадийский стриж, болтун и вертопрах, умел молчать и терпеть, хоть этого от него ждали меньше всего. И, выходя на палубу «Сокола», чтобы увидеть приближавшийся маяк, он выпалил то, что от него уж точно ждали: — Patati-patata!