6 демонов Камиллы Вей

Очередное утро начинается с выкриков «мускулы, мускулы». Угрюмо застонав по этому поводу, я, как зомби, поднимаюсь с кровати. Так как у меня пропало все желание спать, я иду на кухню готовить завтрак себе и мальчикам. Что вчера бесстыдно пытались подглядеть за мной в душе, и были строго наказаны моими кулаками. Это утро отличается от других тем, что стоит мне оказаться на кухне, как за мной прибежала свора котов. К моему удивлению, ухоженных, без каких-либо повреждений или заметного лишая. Все они были довольно ласковые, а так как я обожаю котов, я готова была лечь на пол и обнять их всех. Гладить их, растекаться в луже счастья, позволить им ходить по мне. И все они начали тереться об мои ноги, мурлыкать и мяукать, выпрашивая у меня пожрать и ласки. И у меня не было другого выбора, кроме как дать им того, чего они хотят… Иначе бы они загрызли меня, полагаю. Вот только есть проблема: где их корм и откуда они едят? — Кисы мои сладкие, — обращаюсь я к ним, попутно заглядывая во все возможные полки, — не кричите на меня. Сейчас я вас покормлю! Дверь на кухню скрипнула, и я резко обернулась на выход, громко захлопнув ящик со столовыми приборами. У двери (чуть ли не пытаясь слиться с ней) стоял Цунмацу, как всегда с растрепанной причёской и беспристрастным лицом. — Доброе утро, — я легко улыбаюсь, и он, через силу кивнув, отводит от меня взгляд. Будто ждёт, что я отвернусь от него. Моя улыбка становится шире, и я, стараясь его не нервировать, отворачиваюсь. Он слышно выдыхает, будто не дышал до этого вовсе. Я иду к холодильнику (а это в другую от него сторону), и только затем слышатся его шаги. Шарканье! Чертово шарканье! Бесит! Я кидаю на него взгляд через плечо, чтобы узнать, что он делает. Цунмацу застывает на месте, притворяясь мертвым опоссумом, а я, выпав в осадок, открываю холодильник и достаю яйца. Он чем-то шуршит, после чего все коты и кошки бегут в его сторону и начинают мяукать. Я достаю также подсолнечное масло, бекон, и иду с этим добром ближе к плите. Куча котов, мешающихся под ногами, еле как дала мне это сделать. И я, положив все свои ингредиенты на кухонную мебель, развернулась к Цуну. Он уже успел достать штук восемь огромных мисок и накладывал поочередно в них кошачью еду, а его питомцы послушно сидели подле него и ждали. Я удивленно наблюдала за тем, как он навалил их еду в миски, а после только посмотрел на них, и коты — спокойно! — приступили к трапезе. Я вскинула брови и, приоткрыв рот, подняла глаза на кошатника. — А они у тебя послушные, — присвистнула я, и он кивает. А затем, не успеваю я ещё чего-нибудь вставить, как он быстро сбегает. Я выдыхаю, все ещё немного шокированная тем, что сейчас произошло. Потираю шею, и приступаю к готовке завтрака. После этого я начинаю присматриваться к кошатнику и даже запоминаю его имя. Ичимацу. Выдавить из него улыбку не так уж и сложно. Она у него бывает двух видов: садистская и нежная. Первая проявляется в тех случаях, когда Показушник страдает. Вторая — совсем мимолётная, для которой задействуются всего лишь краешки губ. И только тогда, когда рядом есть его любимые коты. Да и он не такой уж и беспристрастный, как я считала. Он, конечно, показывает себя как этакого социопата, когда он всего лишь интроверт, как я считаю. Ичи просто не умеет общаться с людьми, несмотря на то, что заявляет, что это он не хочет общаться с ними. Мы — люди и нам просто необходимо человеческое общение. Как бы мы не любили одиночество, одинокость нам противна. И одни коты не заполнят пустоту в наших сердцах. Через ещё какое-то время мне становится его несколько жаль. И я продолжаю наблюдать за ним со стороны, и ставить его тем самым врасплох, когда он замечает на себе мой взгляд. Меня забавляет его застенчивость. Он либо мечется глазами по комнате и сбегает, либо, когда его руки заняты, со всей силы сжимает их. Кошки обычно громко и злостно пищат, а затем царапнув его, убегают прочь. Если это один из братьев, то он вскрикивает, а Ичи продолжает давить на него. Проходит пару дней, за которые я полностью адаптируюсь в жилище шестерняшек, и хорошо начинаю ладить со всеми, кроме Ичи, потому что не могу найти к нему подход. А также с Карамацу, потому что показушник раздражает. Так сильно, что простых обидных слов становиться недостаточно, так как он не обращает на них никого внимания, и хочется заняться рукоприкладством. Вбить в его чёртову голову, что он бесит. Все то дерьмо, что выходит из его рта, это просто нелепо. Но ещё больше нелепо в этой ситуации, моя реакция на него. И мне, правда, стыдно порой перед ним. За те грубые слова, что говорю ему. За своё поведение в целом и свои мысли. И становиться обидно за него. Братья его ни во что не ставят, хотя я вижу, что он и вправду любит их. Готов им во всем угождать и жертвовать собой во их благо. И я стараюсь пересилить своё раздражение к нему, но получается не очень. Лучше всего отношения складываются с Тотти, и мы становимся чуть ли не лучшими друзьями, за что Осо пытается его убить временами. Да жалуется громко вслух о том, что это он здесь самый старший брат и все должны ему чуть ли не ноги целовать, а также уступать всех девок. Я на такие речи закатываю глаза, да прописываю ему оплеуху. И иногда мне кажется, что ему такое даже в кайф… Но готова поспорить, что Осо не ревнует меня так же сильно к Тотти, как к Джуши. К этому ребёнку меня ревнует, наверное, каждый в этом доме. Я его то по голове поглажу, то на своих коленках пристрою, когда он заваливается на диван рядом со мной. Я зарываюсь пальцами в его волосах, лениво пялясь в телик, а он чуть ли не постанывает от удовольствия. И на перебой звуков с какого-либо телешоу начинает по-всякому смешить меня. А я смеюсь на всю гостиную на зависть парням, что скрипят зубами и злобно посматривают на младшего. Ичи же в такие моменты (когда мы «семьёй» собираемся вместе) сидит дальше всех, сильнее прижимая к своей груди какого-нибудь кота, и отворачивается. Я также заметила, что Джуши — единственный кого он может терпеть, за кого он переживает и о ком он заботится. Словно гиперактивный ребёнок для него один из его котов. Джуши быстро утомляется и прекращает тараторить со скоростью света. Постепенно его речь все замедляется и голос становится тише. Мои пальцы живут своей жизнью в его волосах, и делают ему массаж головы, что убаюкивает его ещё сильнее. И он вырубается, начиная громко храпеть. Я поглаживаю его по голове одной рукой, а второй — зажимаю свой рот, так как мой громкий смех мог разбудить это невинное дитя. Чоро и Тотти предлагали зажать его нос и говорили, что это проверенный временем метод. Осо же не серьёзно, но и не в шутку предлагал зажать ему заодно и рот, чтобы младший перестал храпеть навсегда. Кара нёс какой-то бред о братской любви, в который я не особо вникала, и старалась его игнорировать, чтобы не прикончить на месте. Ичи спрыгивает с подоконника и, шаркая, подходит к нам. Присаживается на корточки напротив лица Джуши, и поворачивает его голову на бок. Затем смущено садиться на пол возле моих ног, обняв себя за коленки, и положил на них подбородок. Джуши перестаёт храпеть и все, облегчено вздохнув, начинают пялиться в телек дальше. Я легко улыбаюсь на такой заботливый жест по отношению к брату, и второй рукой тянусь к волосам Ичи. Осторожно кладу руку на его голову, отчего он заметно вздрагивает, и спустя пару секунд, растрепываю его и без того непослушные волосы. Он же напряжённо облокачивается спиной на диван, благодаря чему становится ближе ко мне, и мне не приходится далеко тянутся, для того, чтобы продолжить массировать его голову. Мы все сидим в темноте, но, когда экран от телевизора слишком ярком освещает комнату, я замечаю слегка порозовевшие уши Цунмацу. И я улыбаюсь во всю ширь своих губ. Кажется, у меня появился ещё один любимчик. Мой бродячий, гордый и одинокий кот.