Имена

      1934 год       Стива лихорадит.       Впрочем, для него это практически нормальное состояние – особенно сейчас, в ноябре. С осени и до самой весны болезнь – это естественное его состояние, и он гораздо больше удивляется, если чувствует себя хорошо.       Плохо то, что он сейчас один. Сейчас это проблема. Рядом никого – а ему так плохо, что он даже не знает, чем (учитывая его здоровье) это закончится.       Стива лихорадит. То его мучает жар, настолько сильный, что не помогает даже то, что он полностью раздевается и лежит ничком, боясь сделать лишнее движение, потому что от этого становится только хуже – то его до костей пробирает озноб, его трясёт, пытаться тепло одеться и укрыться бесполезно, потому что теплее ему не становится, и кроме того, как только он закутывается во всё, что находит дома, озноб сразу же снова перерастает в жар.       Слишком сильная слабость для того, чтобы просто встать. И даже глаза открывать трудно, потому что каждое движение век или глазных яблок вызывает сильную головную боль.       Он знает, что нужно много пить. И он пьёт отвратительно-кислую воду с лимоном – до тех пор, пока не затошнит.       Всё тело ломает, в руках и ногах боль – и Стив не сразу понимает, что в правой руке чуть выше запястья боль неестественно-резкая и гораздо более сильная, чем боль в конечностях при гриппе. А когда до него это всё же доходит, и он подносит руку к лицу – он понимает:       это прорезается метка.       На его руке появляется метка с именем его родственной души. Кожа лопается, и линии, которые впоследствии станут буквами, разрезают руку почти до кости. По руке течёт кровь, пачкая белый рукав и постель. Да, появление метки – это больно. Боль становится всё сильнее – Стиву уже плевать на озноб, на жар и на ломоту, он упрямо держит зубы сжатыми и пытается молчать, когда проявляющаяся метка раз за разом взрезает его руку.       А потом всё заканчивается.       Стив с трудом садится на постели и смотрит на свою дрожащую руку. Слишком много крови, из-за неё не видно букв, которые появились на его руке и теперь навсегда останутся на ней шрамами. Он берёт край простыни – ей терять уже нечего, она уже вся в мокрых тёмно-красных пятнах – и осторожно вытирает с запястья кровь.       Буквы всё ещё кровоточат. На запястье горит красным цветом неровная свежая надпись:       «ДЖ. Б. БАРНС»       Стив не удивлён.       У него почему-то не было ни малейших сомнений в том, что именно его друг Баки Барнс – его родственная душа.       Утром приходит Баки и с порога говорит:       - Я знал.       У него на правом запястье тоже свежая, всё ещё кровоточащая метка – у родственных душ они прорезаются в одно и то же время. Рука перебинтована, и на бинте кое-где виднеются красные точки.       - Я тоже, - отвечает Стив.       Больше они события этой ночи не обсуждают. Обсуждать-то тут, собственно, и нечего. Обсуждают те, у кого на руке появляется незнакомое имя, или те, у кого появляется имя человека, к которому нет ни малейшей симпатии. А здесь – ровно ничего удивительного.       - Тебе опять плохо, да?       Стив упрямо поджимает губы и молчит. Он не любит жаловаться. Ему легче, чем было ночью, но его по-прежнему колотит от озноба, а слабость не даёт ему встать.       Баки, не дожидаясь ответа, набрасывает на него ещё одно одеяло (это не помогает) и уходит. Стив слышит, как он делает что-то на кухне.       Через некоторое время он возвращается, держа в руках металлическую кружку, от которой идёт пар. Он садится на постель рядом со Стивом и протягивает ему кружку.       - У тебя вся простыня кровью заляпана.       - Я знаю. Потом уберу.       - Знает он. Пей давай.       Баки принёс морс. Кисло-сладкий (Стива уже мутит от этого кислого вкуса) обжигающий морс. Стив послушно берёт чашку правой рукой, на которой краснеет метка, и через силу пьёт.       Баки сидит рядом и что-то рассказывает. Стив его не слушает. Все слова проходят мимо его ушей.       Метка всё ещё кровоточит. Красные капельки выступают на неаккуратных – будто вычерченных ребёнком, едва научившимся писать – буквах.

***

      1943 год       Когда Баки собирается уходить на фронт, война идёт уже давно, она в полном разгаре, и на бруклинских улицах только и говорят, что о войне.       Когда Баки собирается уходить на фронт, уже многие люди, чьи знакомые лица когда-то часто мелькали на улицах Бруклина, успели погибнуть где-то в Европе; их родным успели прийти похоронки, и оплакать их уже тоже успели.       Когда Баки собирается уходить на фронт – он всего за пару дней становится каким-то взрослым и серьёзным, и хотя в его глазах по-прежнему сверкают живые искорки, а голос бодрый, как и всегда, в Баки появляется какая-то задумчивость и печаль – они появлялись тогда, когда происходило что-то действительно серьёзное.       Когда Баки остаётся последняя ночь в Бруклине, а на рассвете он уже должен будет отбыть в Англию вместе со сто седьмым пехотным – он пытается забыть о предстоящей ему войне и оторваться по полной, насколько это возможно. Он берёт с собой Стива – и они шастают по научным выставкам, гуляют с девушками и развлекаются. И Стив пытается не думать о том, что это их последний вечер, и ещё пытается не вспоминать о тех знакомых ему людях, чьи родные уже получили похоронки.       Когда Стива раз за разом не берут на фронт, а потом внезапно появляется Авраам Эрскин и предлагает ему шанс – Стив сначала не верит, а потом твёрдо решает, что ни за что не скажет Баки ни слова об этом. Баки осталось провести в Бруклине последнюю ночь – и тратить эту ночь на выяснения отношений и выслушивание того, как Баки будет безнадёжно пытаться его отговорить, не хотелось. Поэтому Стив молчит и ведёт себя так, будто бы ничего не произошло. Баки ничего не замечает.       Когда уже под полночь Баки заявляет, что ему хотелось бы выспаться перед отъездом – он тащит Стива к себе домой. Дома у него бардак, куча грязной посуды на столе и валяющиеся на полу книги. Баки стаскивает с себя сапоги, снимает так идущую ему форму и почти падает на диван, шаря рукой позади себя в поисках одеяла.       Стив ложится рядом – на диване вполне хватает места для двоих, а с учётом того, насколько Стив маленький и худой, вопроса о том, насколько будет тесно, вообще не стоит. Баки отворачивается к стене и натягивает одеяло до подбородка. Стив лежит на спине с открытыми глазами и смотрит в потолок.       Он не представляет, как сейчас можно спать.       - Стив, как только я буду на месте, я напишу, - неожиданно произносит Баки.       В его голосе тоска. Напускная весёлость, бывшая с ним весь вечер, неожиданно куда-то испарилась.       Стив поворачивает голову направо и смотрит на него.       - Пиши чаще, ладно?       - Конечно.       Баки переворачивается на спину и закидывает руки за голову.       - Стив, даже когда я уеду, мы всё равно будем вместе. Ты… забыл?       Он поднимает правую руку. Золотисто-розоватые буквы – «С. Г. РОДЖЕРС» - в сумерках видны плохо и бледно. Стив смотрит, повернув голову, на метку на руке друга – и чувствует какое-то странное ощущение в метке на собственной руке.       Это их связь, которую нельзя разорвать тем, что Баки просто будет за океаном.       «Мы всё равно будем вместе». От этого ненамного легче. Это просто вялая попытка со стороны Баки успокоить и себя, и Стива. Стиву хочется сказать, что Баки – единственный, кто у него остался, что у Стива нет ни матери, ни отца, что он совсем один, и что он так боится, что однажды в Бруклин придёт письмо, извещающее о том, что сержант Джеймс Бьюкенен Барнс погиб – но он молчит. Он не хочет внушать Баки свои страхи.       Он не говорит этого Баки. И он боится признаться самому себе – но у него дурное предчувствие.       Золотисто-розоватая метка на руке с именем «ДЖ. Б. БАРНС» жжёт, как будто бы на руку брызнули раскалённым маслом. Стив внушает себе: это ничего не значит. Но ему что-то подсказывает:       это дурной знак.       Всего через несколько часов они прощаются – и теперь уже насовсем. Метка на руке уже не горит так, как вечером. В ней осталось только какое-то незнакомое, неприятное ощущение. И цвет у неё стал более тёмный, чем раньше.       С меткой на руке Баки происходит то же самое.       Они прощаются. Баки уезжает на фронт. Стив уходит к Аврааму Эрскину, предложившему ему шанс. Баки так и не узнал об этом.

***

      В один из бесконечно тянущихся дней, когда Баки где-то воюет, а Стив существует на правах цирковой обезьянки, ставшая привычной жизнь в очередной раз переворачивается с ног на голову. Всё начинается с того, что метка опухает, из золотисто-розоватой становится багрово-фиолетовой и сильно болит – так, что рука немеет.       Стив не находит себе покоя. Гнетущее чувство тревоги не покидает его. И уже очень скоро – даже, пожалуй, слишком скоро – он узнаёт, что от сто седьмого не осталось ничего, совершенно ничего, что вернулись только несколько человек, и ни один из них не Баки.       Слишком много знакомых людей уже никогда не вернётся в Бруклин. Слишком много знакомых людей уже оплакано. И мысль о том, что Джеймс Бьюкенен Барнс станет одним из этих людей, невыносима. Она сводит с ума и заставляет потемневшую метку на руке болеть ещё сильнее.       И у Стива нет ни малейших сомнений по поводу того, что он должен сделать.       Стив понятия не имеет, каким образом у него всё получается. Он полностью отдаёт себе отчёт в том, что то, что его до сих пор не убили – это чудо.       Он точно знает, где находится Баки. Он не может понять, откуда он это знает – но он совершенно уверен, в его голове точный маршрут, и что-то ведёт его по этому маршруту.       Странные знания, оказавшиеся откуда-то в его голове, приводят его на кишащую людьми в нацистской форме базу. Страх пытается гнать его назад, но что-то другое, гораздо более сильное, требует, чтобы Стив двигался дальше.       Ему кажется, что он будто бы невидимыми нитями соединён с конечной точкой своего пути. Это странно, это звучит как какое-то безумие, но он не задумывается над этим. Раз это сейчас происходит с ним – значит, это вполне нормально.       Эти невидимые нити, этот построенный в его сознании независимо от его знаний маршрут в конце концов приводит его к человеку, который был так нужен ему. Стив, точно зная, куда должен идти, попадает в полутёмную лабораторию, где неприятно и остро пахнет медикаментами и ещё чем-то свежим и приторным. В голове стучит въевшаяся в мозг мысль о том, что маршрут привёл его в место, откуда не возвращаются – и это вызывает страх, ощущение покалывания в глазах и мысль о том, что…       в Бруклине оплакали уже многих, и Баки – совсем не особенный. И Стив боится того, что он не услышит, как дышит привязанный к кушетке человек.       Но Баки Барнс, к счастью, жив. Его оплакивать ещё рано. Стива как магнитом тянет к человеку, неподвижно лежащему на кушетке под удерживающими его ремнями.       Баки Барнса – бледного, измученного пленом и экспериментами – оплакивать рано. Оплакивать рано – но, глядя на него, Стив с содроганием сердца понимает, почему боль в метке на его руке, связывающая их, была такой сильной. На Баки страшно смотреть, его взгляд пустой, а тело совершенно неподвижное, как у неживого. Стив прикасается к нему рукой – и будто бы разряд тока неожиданно возникает внутри метки. С Баки, по-видимому, происходит то же самое, потому что в этот же момент его правая рука дёргается.       Баки Барнс жив. На остальное – плевать.       Стив помогает ему подняться и уводит его прочь, продолжая ощущать где-то внутри себя и внутри выведенных на руке букв связь между ними, которую вряд ли можно разорвать.       Когда спустя два дня Стив, Баки и другие ребята, которых Стив попутно вытащил из плена, бредут по лесу по направлению к военной части, откуда недавно смотался Стив, один из этих ребят спрашивает его, как он нашёл в себе силы в одиночку отправиться на базу, заполненную врагами – без опыта, без карты, без каких-либо других людей, которые бы могли его прикрыть.       Вместо ответа Стив приподнимает правый рукав и молча показывает кривую надпись «ДЖ. Б. БАРНС» - она уже не багрово-фиолетовая, а просто красная, и боли внутри букв уже почти нет.       Он не скрывает свою метку. Он не скрывает эту связь.

***

      Настоящая война имеет мало общего с тем, как её когда-то представлял себе Стив. Впрочем, он теперь сам удивляется, как мог когда-то верить этой пропагандистской ерунде.       Раньше Стив думал, что понятия «война» и «героизм» идут рука об руку. Оказалось – нет. Оказалось, что война – это смертельная усталость, это грязь и мысли о возможности умыться как о чём-то недоступном, это постоянное напряжение, которого не выдерживают нервы, это когда тебя периодически пытаются убить, и чтобы тебя не убили, ты должен убить первым, это когда ты становишься настолько чёрствым, что ты сам в ужасе от себя.       Стив изменился – изменился настолько, что он сам не узнаёт себя. Перемена заключается в том, что Стив теперь умеет убивать людей. И не просто убивать – он умеет убивать людей хорошо.       Все эмоции как-то притупились – как будто бы всё происходит во сне, а не по-настоящему. Стрельба? Нереальна. Смерть? Нереальна. Страх? Нереален. Нереально всё – потому что всё настолько плохо, что реальностью быть просто не может.       Потому что нет ничего более абсурдного и неправдоподобного, чем Стив, убивающий людей во время очередного боя. Как сейчас.       …В этом бою Стив впервые ловит пулю. Поначалу он даже не понимает, что происходит – он ощущает удар в плечо, сильный, но безболезненный, а потом осознаёт, что грязная, слякотная земля почему-то становится всё ближе и ближе. Он слишком долго, ненормально долго впечатывается затылком в траву, отчего ноющая боль отдаётся по всей голове и быстро исчезает –       точно так же, как на несколько секунд исчезает весь окружающий мир.       - Стив! Стив!       Голос вырывает его из темноты. В ушах шумно, все звуки слышатся как через вату и будто бы где-то в отдалении.       Баки навис над ним, одновременно успевая отстреливаться и грязно сквернословить сквозь полусжатые зубы.       - Слышишь меня? – его голос жёсткий, резкий и сухой.       Стив отвечает «да» - и боль в плече становится настолько невыносимой, что он забывает, как дышать. Боль слишком сильная, она пляшет по пробитому плечу вместе с пачкающей одежду кровью.       - Баки… я…       …в порядке, честное слово, всё хорошо, я сейчас встану.       - Молчать!       Нихрена себе сержант.       Баки припадает к земле и зубами задирает правый рукав, обнажая метку. Красно-фиолетовую, как синяк. Потом резким, быстрым движением задирает правый рукав Стива и прижимает свою метку к его.       - Что ты…       …делаешь?       - Заткнись.       Резкое ощущение внутри букв на руке – быстро-быстро колотящаяся пульсация, которая через несколько секунд утихает и становится спокойной и ровной. Стив порывается сбросить его руку и подняться на ноги, но Баки издаёт на него звук, представляющий собой нечто среднее между шипением и бранью.       - Зачем.       Баки приподнимается и, почти не глядя, стреляет в кого-то, держа оружие в левой руке.       Боль в простреленном плече становится слабее и тише. Плечо уже не разрывается, оно просто неприятно ноет, и это вполне терпимо. Рана под неприятно жёстким рукавом, заляпанным кровью, только ноет.       Баки убирает руку – метка на его руке стала светлее. Он бледен, настолько бледен, как будто бы это он поймал пулю – Стив только сейчас это замечает.       - Что ты сделал?       - Ты как?       - Я в порядке. Что. Ты. Сделал?       Баки опускает свой рукав.       - Ладно. В бой.       Кажется, этого боя никогда и не было, хотя он отгремел совсем недавно. Если бы не боль в плече, Стив бы, наверное, подумал, что всё ему привиделось.       То, что происходит сейчас, гораздо правдоподобнее. Жаркий костёр, умело собранный так, чтобы максимально спрятать дым, и боевые товарищи вокруг него. Просто люди вокруг костра. Это так реально по сравнению с тем, что происходило совсем недавно.       У Стива перевязано плечо. Если верить тому, что обещали Стиву перед введением сыворотки, зажить должно быстро. Но вот на боль, к сожалению, сыворотка не влияет. Плечо болит действительно сильно.       Баки сидит рядом и хмуро смотрит на огонь. Его лицо уже не такое белое – чуть бледнее обычного. Стив пристально смотрит на него – тот вообще не обращает внимания.       Стив резко выдыхает и произносит:       - Мне стало лучше, а ты почувствовал боль. Мою боль. Я не знаю, как ты это сделал, но в любом случае – это было зря.       Баки отмахивается, не оборачиваясь к нему.       - Надо же было тебя вернуть в боеспособное состояние.       - Ты меня в бое… Баки, я был в нормальном состоянии! Я бы поднялся через пару секунд и без этого! Послушай, я грёбаный суперсолдат и не нуждаюсь в том, чтобы –       - Стив, я испугался.       Баки как-то виновато поднимает на него глаза.       - Я стреляю, стреляю, и вдруг у меня в метке так… я не знаю, будто бы это мне в запястье пуля угодила. Я оборачиваюсь – и ты на земле лежишь. Я уж думал – всё, кранты тебе…       Стив слабо улыбается, уставившись в землю.       - Баки… дурак.       Баки смеётся.       - Кто бы говорил. Я рад, что всё обошлось, Стив.       - Как ты вообще додумался до того, что так… можно?..       Баки как-то неосознанно прикасается к своей руке – к тому месту, где скрыта под рукавом кривая надпись с именем Стива.       - Я не знаю. Интуитивно. Я так… чувствую тебя через эту метку, Стив. Знаешь, когда я был в плену, я всё время чувствовал тебя. Это помогло мне –       Он молчит секунду, подбирая нужное слово, и наконец заканчивает свою фразу с какой-то неловкостью в голосе:       - Выдержать. Выжить.       Перед глазами снова встаёт лаборатория Золы. Стив жмурится, прогоняя из головы этот образ, и кладёт свою ладонь на руку Баки.       - Этого не повторится.       - Чего не повторится?       - Они больше тебя не заберут. Никогда.       Баки как-то грустно улыбается, не глядя в глаза Стиву.       - Да… наверное.       - И я так рад, что это именно ты, - Стив обхватывает ладонью запястье друга. – Ведь метка могла быть с именем абсолютно любого человека.       Баки качает головой.       - Это не важно. Мы ведь, по сути, стали практически семьёй ещё до того, как у нас появились метки. Метка с чьим-то другим именем изменила бы это?       - Нет. Но я всё равно рад.       - Да и когда метки появились, в нашей жизни ничего не изменилось. Как жили, так и живём.       - Да как сказать…       Баки задумывается на пару секунд, а потом смеётся.       - А, ну да. Мне стало легче вычислять, когда ты ввязываешься в неприятности. Правда, бежать на помощь, когда тебя бьют или когда у тебя приступ – это уже неактуально…       - Но ты, как дурак, продолжаешь обо мне заботиться.       Баки вздыхает.       - Сам дурак. Не будь ты ранен – я бы тебя ударил.

***

      1944 год       В Бруклине Стиву снились сны почти каждую ночь.       Сны были яркими и захватывающими. Это были не просто сны – это были целые истории, которые проживались как отдельные жизни. Сюжеты этих снов были скомканными и сюрреалистическими, зато эмоций эти ночные образы вызывали предостаточно.       Стив переносил эти образы на бумагу. Он пытался зарисовать моменты, которые помнил; отобразить чувства, которые испытывал. Стив впечатывал свои сны в листы бумаги, чтобы не дать им исчезнуть.       На войне ему перестали сниться сны. Если он и видел их, что бывало редко – они уже не были яркими и полными непонятных, но пробирающих до глубины души эмоций. Иногда ему снился дом – и тогда он чувствовал тоску. Иногда ему снились бои – и тогда он ощущал тревогу. Но чаще ему не снилось ничего.       И тем более странным был сегодняшний сон.       Тем более… жутким.       …Баки умирал. Баки умирал на глазах у Стива. Он лежал на снегу, больше похожий на тень, а не на человека, и как-то беззащитно и беспомощно смотрел в небо полузастывшими глазами.       Баки умирал в этом грёбаном сне, лёжа на снегу в собственной крови. Он умирал – а Стив даже не мог приблизиться к нему. Какая-то невидимая преграда отделяла его от друга – он ни шагу вперёд сделать не мог. Он не мог сделать… ничего.       Только смотреть на то, как Баки умирает.       Осознавать, что это сон. Дурной сон, всего лишь кошмар. Пытаться проснуться – но безуспешно.       Чтобы проснуться, надо пошевелиться. Или открыть глаза. Или издать звук. Стив силится – но у него не получается. Он не может вырваться из этого сна – и он обречён продолжать смотреть на то, как Баки умирает на снегу.       …Стив просыпается от дикой, нестерпимой боли в метке на своей руке. Боль такая, что он с трудом сдерживает слёзы – но она утихает за несколько секунд. Рука просто неприятно ноет.       Рука просто неприятно ноет. Баки больше не умирает у него на глазах.       Стив садится и поворачивает голову. С Баки всё нормально – он спит.       С ним всё нормально. Но рука всё ещё ноет – а в груди тоскливое, тревожное чувство.       С серого неба падает снег. Баки задумчиво смотрит вверх и ловит снежинки ртом.       Баки так идёт его форма. Он сильный, и подтянутый, и красивый, и выглядит так эффектно и ярко на фоне белого-белого снега, покрывающего эти горы.       Баки стоит на снегу, слишком красивый и эффектный для простого сержанта, ловит снежинки ртом и думает о чём-то своём. Стив стоит рядом, плечом к плечу с ним, и молча глядит себе под ноги.       Рука. Она болит. Она так и не перестала ныть с того момента, как Стив проснулся от кошмара.       На душе тяжело.       - Послушай, Бак… я должен кое-что тебе сказать.       Стив уверен на все сто процентов, что Баки не воспримет его слова всерьёз. Стив уверен, что Баки его пошлёт подальше. Потому что Баки такой человек.       - Говори, - отзывается сержант. – Я тебя внимательно слушаю.       Стив не знает, как начать.       - Мы должны перехватить Арнима Золу... он будет в поезде, мы его там и возьмём.       - Я в курсе. Ты говорил.       Стив молчит несколько секунд, пытаясь подобрать наиболее убедительные слова.       - Баки, ты... не пойдёшь с нами.       Он чувствует, как его щёки горят под удивлённым взглядом друга.       - Почему?       - Потому что сегодня я видел во сне, как ты умираешь.       Баки молчит. Стив не смотрит на него.       - Стив. Ты нормальный?       - Это не просто сон, Бак. У меня плохое предчувствие. Очень плохое. И рука болит… Мне кажется, что-то случится. С тобой.       Баки опять долго молчит.       - Я пойду, - отвечает он наконец.       - Нет.       - Я сказал - я пойду.       Конечно. Кто бы сомневался?       - Я приказываю тебе, - Стив пробует последнее средство. - Как старший по званию...       - Старший по званию! - резко говорит Баки, хмуро глядя ему в лицо. - Не пошёл бы ты в задницу?       Стив хватает его за руку и притягивает к себе.       - Послушай. Мы – связаны. Мы чувствуем друг друга, и если я чувствую, что тебе грозит беда – то с твоей стороны было бы разумно к этому прислушаться.       - Нам всем что-то грозит! – Баки резко вырывает свою руку из ладони Стива. – Это война, мы здесь каждую минуту –       - Это другое –       - Нет, я сказал.       Стив крепко сжимает зубы.       - Пожалуйста. Один день. Только один день. Я умоляю тебя.       - Я пойду вместе со всеми. Я не могу… я не имею права отсиживаться.       - Пожалуйста!       - Я всё сказал. Я принял во внимание твои слова, я буду осторожен.       Стив вздыхает.       - Ты сегодня будешь держаться рядом со мной. Ни на шаг.       - Ладно. Ладно, хорошо. Договорились.       - Я прикрою тебя, если что.       - Хорошо. Хорошо.       Стиву показалось – или боль в метке стала слабее?       Сержант Барнс как-то зло и вместе с тем задумчиво смотрит на небо, прикусив нижнюю губу. Снег продолжает сыпаться из серых туч на его тёмные волосы.       Капитан сжимает руку сержанта.       - Пожалуйста, будь осторожен.       Баки падал.       Баки падал сквозь снег с быстро идущего над пропастью поезда вниз медленно, бесконечно медленно – казалось, он никогда не достигнет дна пропасти. Он падал вниз навстречу камням и снегу, всё ещё пытаясь хоть как-то задержать падение, всё ещё пытаясь схватиться руками за воздух.       Баки кричал – и в этом вопле было так много ужаса и мольбы о том, чтобы выжить. Вряд ли есть на свете более ужасный звук.       А Стив висел на поезде и молча смотрел вниз широко раскрытыми глазами. И самым ужасным было то, что он ничего не мог сделать.       Ни-че-го.       У Стива больше нет Баки Барнса.       Как это могло произойти? Как такое вообще возможно? Как?!       Баки растворился в снегу, который замёл собой глубокую пропасть. Баки растворился. Баки не вернётся. Баки не вернётся – и это единственное, что имеет значение. Потому что после этого на всё остальное уже наплевать.       Стиву было плевать. Было плевать, когда его снимали с поезда, на котором он провисел, глядя ничего не видящими глазами вниз, до тех пор, пока тот не остановился; было плевать, когда он чуть было не убил пленного Золу; было плевать на товарищей, на войну, на весь свет.       Плевать на всё – кроме падающего в пропасть сержанта.       Баки больше нет. Это невозможно. Это невозможно –       Такого не может быть. Баки жив. Баки точно жив. Стиву говорят – сержант не мог выжить при падении с такой высоты. Стив не верит. Стив убить готов того, кто скажет ему: «Баки мёртв».       Стив не верит. Он спускается в пропасть. Он километры идёт по снегу к тому месту, где Баки сорвался вниз. Погода портится – вокруг метель, снег падает с неба как сумасшедший, и в нём вязнут ноги.       Баки, пожалуйста – окажись живым.       Стив ищет его – живого. Переломанного, изувеченного, окровавленного – но живого.       Стив ищет, но не находит даже тела. Под тем местом, откуда сорвался Баки – только снег.       Снег.       Снег...       …Стива находят его боевые товарищи – сидящего на коленях в снегу и неподвижно глядящего в одну точку ничего не видящими глазами. Ему говорят, что тело найти уже вряд ли представляется возможным – всё замело снегом. А ещё ему говорят, что Баки, умирая, не страдал. Падение с такой высоты равнозначно моментальной смерти. Он даже не почувствовал боли.       Баки не было больно. Это единственное утешение.       …Стив рыдает на плече у Дугана – пожилого солдата с рыжими усами. Он рассказывает про свой сон перед тем грёбаным днём, когда его лучший друг погиб, про свои предчувствия, про то, как он не смог остановить Баки. Он виноват. Он должен был его остановить. Он не должен был слушать то, что говорил Баки. Он должен был не дать ему принять это решение. Дерьмо, он должен был выстрелить в своего друга и отправить того в госпиталь – но не дать ему попасть на этот грёбаный поезд.       Он виноват. Пары дюймов… пары дюймов ему не хватило для того, чтобы он смог схватить Баки, когда тот висел на поезде и отчаянно тянул к Стиву руку.       Дуган говорит, что Стив не виноват. Стив ему не верит.       Дуган отводит его в бар и молча наливает ему алкоголь. Стив пьёт. Стив пытается напиться, давясь слезами.       Буквы «ДЖ. Б. БАРНС» на его руке вскрылись – метка превратилась в открытую рану. Кровь насквозь пропитала рукав, кровь струится по пальцам и капает с них вниз.       Стив не чувствует боли.