В объятьях зверя

Тусклый свет и давящая, гнетущая тишина. Невыносимо холодно, но понять, где этот холод, — внутри или снаружи — невозможно. Елена пытается понять, где она может находиться, но нет ни одной детали, которая позволила бы узнать это место. Появляется ощущение, что сейчас она вне времени и пространства. Но страшно не это. Елена пытается пошевелиться, но ее кто-то крепко держит сзади предплечьем. На руке — множество татуировок — замысловатые узоры, драконы, фразы на не знакомом ей языке. Тайлер. В какой-то момент, словно вспышку света, она видит до боли знакомые, горящие каким-то необъяснимым зловещим огоньком зеленые глаза. — Отпусти меня! Елена изо всех сил старается освободиться из цепких объятий, брыкается, царапает руки Тайлера, пытается его оттолкнуть. Силы быстро покидают ее, в легких начинает не хватать воздуха, а он даже двигается с места, и Елене начинает казаться, что она в объятьях какого-то каменного истукана. Стефан, видя ее бесплодные попытки ослабить хватку Тайлера, усмехается. — Тайлер, зачем же ты ее держишь? Отпусти девочку. Посмотри, как она хочет свободы. Тайлер тотчас же выполняет приказ, и Елена, не скоординировавшись, падает на колени на пыльный пол. На мгновение она поднимает взгляд исподлобья на Стефана. Он остается на своем месте и пристально наблюдает за ней, не переставая улыбаться. Тяжело дыша и пытаясь побороть дрожь во всем теле, Елена поднимается и пытается убежать. Она не знает, куда ей бежать, она толком не видит, где выход, но сейчас думать об этом нет сил: ее с головой накрывает чувство тревоги и страха и сейчас главное одно — оказаться подальше от этого проклятого места. Однако выбежать из помещения оказывается невозможным: едва Елена делает рывок вперед, ее отбрасывает на несколько метров будто бы мощнейшим зарядом тока. Это вызывает у Стефана хохот. — Неужели ты и правда думаешь, что тебе удастся уйти отсюда? — спрашивает он, подходя к ней. — Не приближайся ко мне! — не сводя с него взгляд, рычит Елена, пятясь назад. — А то что? — слегка склонив голову набок, с наигранным испугом отвечает Стефан, явно дразня ее. — Что ты мне сделаешь, Елена? Елена, не понимая, что происходит, отбегает в противоположную сторону, пытаясь найти выход там, но снова сталкивается с невидимой преградой. Сердце заходится в бешеном темпе, ноги становятся ватными, и приходит осознание: она в ловушке. Стефан намного сильнее, чем она думала. И помощи ждать неоткуда. — Не надо, Елена, — Стефан едва заметно качает головой и касается ладонью ее щеки. У Гилберт от омерзения по коже начинают бежать мурашки, и она сильно трясет головой, чтобы он убрал руку. — Знаешь, а я ведь хотел тебе кое-что показать. Уверен, тебе понравится. Тайлер, — Сальваторе кивает охраннику, и тот куда-то уходит. Стефан и Елена остаются одни, и сердце, которое еще минуту назад, казалось, могло выпрыгнуть из груди, сейчас словно бы замирает. Внутри все скручивает, и Елене становится страшно даже дышать. Она не сводит взгляд со Стефана, но тот не двигается. Через минуту Тайлер возвращается, впереди себя с заведенными за спину руками он ведет еле живого, с кровоподтеками на шее и размазанной по лицу кровью, Джона. Увидев отца, Елена вскрикивает и, забывая обо всем, устремляется к нему, однако невидимый купол снова не дает ей приблизиться к нему. — Папа! Елена делает еще несколько попыток преодолеть это непонятное препятствие, но все они лишь отнимают силы. Жадно хватая ртом воздух, она переводит взгляд на Стефана, одними глазами умоляя его дать хотя бы подойти к нему, однако это только сильнее забавляет его. — Елена… — хрипит Джон, поднимая голову, и Елена чувствует, как по щекам начинают течь слезы. Она закрывает рот ладонями, и из ее груди вырывается глухой рваный стон. — Какая трогательная встреча, — елейно воркует Стефан. Он оставляет Елену и подходит к Тайлеру и Джону. — Отпусти ее, — стиснув от боли зубы, просит Джон. — Делай со мной, что хочешь, только отпусти ее. — О, с тобой я и так сделаю все, что захочу, поверь, — усмехается Стефан. — И первое, чего я хочу, — чтобы вы увидели друг друга. Елена, взгляни на своего отца. В детстве он был примером для тебя во всем, ведь правда? Сильный, смелый… Самый лучший. Посмотри, каков же он на самом деле. Стефан с силой хватает его за короткие волосы и приподнимает его голову. — Мерзкий, жалкий трус. Совершенно беспомощный, неспособный даже защитить свою семью. Таков твой отец, Елена. Стефан с отвращением оттолкнул его. — И эта тварь почему-то решила, — голос Стефана начинает дрожать, и он с ненавистью отталкивает Джона, — что вправе распоряжаться чужими жизнями. Что ж, — он с шумом выдыхает, — если он подумал, что действительно может это делать, то почему его жизнью не могу поиграть я? Джон, посмотри на свою дочь. Запомни эти карие глаза. Потому, что, вероятно, это в последний раз. — Нет!!! Пожалуйста, нет!!! Елена кричит на пределе голоса, понимая, что сейчас может произойти, но этот крик только раззадоривает Стефана. — Елена, не надо… Иначе он сделает тебе хуже… — из последних сил шепчет Джон. Он даже не пытается вырваться, в его взгляде и голосе — такая обреченность, будто бы он знает, что произойдет дальше, с точностью до секунды, и Елену это удивляет и пугает одновременно. И пусть умом она понимает, что ей не удастся даже подойти к отцу, она все равно раз за разом пытается пробить этот невидимый купол, разделяющий их, чтобы защитить отца. Внутри зарождается чувство вины, которое с каждой секундой, когда она смотрит на страдания Джона и понимает, что не может ему помочь, становится сильнее и, словно хищный зверь, вгрызается в нее. — Тайлер, попридержи принцессу, — с усмешкой просит Стефан. — Не хочу, чтобы она пропустила шоу. Проходит одно мгновение, и Тайлер, в два счета преодолев разделявшее их расстояние, оказывается рядом с Еленой, и ее тело пронизывает ноющая боль, когда он заламывает ей руки. — Отпусти меня! — истошно кричит она, топая ногами, но он блокирует ее движения. Стефан берет в руки висевший на поясе нож. — Стефан, нет!!! — срывая голос до хрипоты, кричит Елена. — Прошу тебя! Лоб покрывается испариной, растрепавшиеся волосы лезут в глаза и рот, а голова начинает нестерпимо болеть — то ли от крика, то ли от страха. Сил почти не остается, но она продолжает бороться с Тайлером, хотя до нее доходят отголоски мыслей о том, что это уже бесполезно. — Пожалуйста, пусти меня, — отчаянно шепчет она, захлебываясь слезами, соленый привкус которых очень четко ощущается на губах, смотря в черные глаза, которые не выражают ничего. Неестественный, какой-то булькающий хрип Джона словно бы возвращает ее к реальности и, взглянув на него, она вскрикивает от ужаса. Стефан медленно проводит кончиком ножа по его шее, откуда тотчас же множеством струй начинает течь густая алая кровь. — ПАПА!!! Елена уже не пытается вырваться, но плачет и кричит от боли, которая в этот момент накрывает ее с головой, и в этот момент ей кажется, что это ей Стефан полоснул лезвием по шее. Глаза Джона остаются открытыми, но теперь взгляд его серых глаз становится стеклянным. Его тело обмякает в руках Стефана, и он отбрасывает его немного в сторону, вытерев руки, испачканные в крови, об брюки. Елена несколько секунд, не моргая, смотрит на окровавленное тело отца, и ей кажется, что сейчас ее разорвет на части. Стефан вновь кивает Тайлеру и куда-то уходит, и охранник идет вслед за ним, таща за собой Елену. Она до последнего оглядывается, смотря на тело Джона, лежащего в пыли, что-то кричит, пытается упираться, но затем ее словно бы выключает из реальности. На какое-то время она перестает что-либо чувствовать и из памяти стираются страшные картины, которые предстали перед ней несколько минут назад. Она приходит в себя, лишь когда на холодном бетонном полу видит тело Аларика. — Господи… — пересохшими губами шепчет Елена и вдруг чувствует, что Тайлер ее больше не держит. Она обессиленно падает на колени перед Алариком и пытается чуть приподнять его. — Что вы с ним сделали? — срывающимся голосом кричит она стоящим позади нее Стефану и Тайлеру. Но в ответ лишь тишина. — Что вы с ним сделали? — словно обезумевшая, повторяет Елена. — Рик… Она убирает у него со лба волосы и прижимается к его груди, пытаясь услышать, есть ли сердцебиение. В этот момент совершенно нет мыслей о собственной безопасности, о том, что ей отсюда все равно не выбраться. Все мысли только об Аларике и о том, что, может быть, он еще жив. — Он еще дышит, — до Елены доносится басистый голос Тайлера, и у нее по коже бегут мурашки, когда она видит, что грудь Аларика действительно чуть приподнимается. Очень слабо, прерывисто, но он действительно дышит. — Дай мне пистолет. Тайлер вынимает из кобуры Heckler и протягивает его Стефану. Елена пытается понять, как сейчас можно помочь Аларику, но все мысли сбиваются в один огромный беспорядочный рой, вихрем кружащийся в голове и отдаляющий от реальности. В какой-то момент она чувствует на своих плечах тяжелые руки Тайлера, и он в одну секунду оттаскивает ее от Аларика. Первое время Елена пока не понимает и не может сопротивляться, и ощущение реальности возвращается только через несколько секунд. — Аларику еще можно помочь. И ты могла бы это сделать, потому что ты врач, — говорит Стефан, бросив взгляд на лежащего у его ног Рика, давя на больные места Елены, просто уничтожая ее, усиляя чувство вины во всем, что происходит. Его голос настолько спокоен, что от этого по коже проходит холодок. Совершенно не верится, что человек может так беззаботно относиться к чужим жизням. — Но, знаешь, жизнь человека на самом деле очень хрупка. — Ты не можешь его убить. Ты не можешь быть таким монстром! — истошно кричит она. — Скажи, Елена, жизнь ведь самое дорогое, что есть у человека, ведь правда? — вдруг спрашивает Стефан, наслаждаясь тем, с какой исступленной ненавистью, тяжело дыша и стиснув зубы, на него смотрит Елена. — Так парадоксально — это самое ценное и самое хрупкое. Ведь любого на земле очень легко лишить жизни. И, поверь, я могу это сделать. Смотри, — Стефан направляет дуло на Аларика. В помещении один за другим, почти без интервалов раздаются три выстрела, и Елене кажется, что ее накрывает сильнейшей волной, так что на время она даже начинает плохо слышать звуки снаружи: они становятся какими-то приглушенными. И именно в этот момент приходит осознание: все надежды на то, что в Стефане вдруг щелкнет что-то, что люди обычно называют человечностью, глупы и бессмысленны. Его рука даже не дрожит. Он осознает, что делает. И он этого хочет. В душе не остается ничего, кроме ненависти и страха. Одного за другим Стефан убивает дорогих Елене людей, словно бы играет в давно знакомую игру. Ему это доставляет удовольствие. И Елена не знала, что когда-нибудь будет ненавидеть кого-то на Земле так же сильно, как его. Но вместе с этим внутри все сжимается от страха, который появляется от понимания, что такие люди действительно существуют. Что он — не герой страшной сказки, он — реальный человек, он стоит рядом с ней, разговаривает, смотрит ей в глаза. Елена задыхается и хочет броситься к Аларику, но Тайлер крепко держит ее. — Побереги силы, Елена. Ты увидела еще не все. Тайлер уводит Елену и в этот раз они долго бродят по темным коридорам. Ей кажется, что из ее тела вынули какой-то каркас, который служил ее опорой. Сил сопротивляться Тайлеру уже нет. Кажется, что и ее душа еле жива и вот-вот покинет ослабшее тело: она растоптана, разбита, разорвана на куски. Но еще что-то бьется в груди, еще горит где-то внутри совсем слабый огонек. Елене кажется, что ее обливают ледяной водой, когда она думает о том, кого она может увидеть следующим. Никки? Мама? Кто-то из друзей? Или… — Деймон… — едва слышно выдыхает Елена, когда Тайлер заводит ее в небольшой подвал, который очень напоминает зиндан. Сердце на мгновение замирает, когда она видит его истерзанное тело. Он прикован к холодной каменной стене кандалами, из-под которых по запястьям течет кровь. Деймон раздет по пояс, и на теле видны свежие ссадины, из которых тоже еще сочится кровь. Сердце начинает невыносимо болеть. Деймон… Сильный. Смелый. Решительный. Он тоже проиграл. Его голова опущена, и, когда в темницу входят Стефан, Тайлер и Елена, он на это даже никак не реагирует. Стефан дает охраннику знак, тот отпускает Елену, и она, не чуя под собой ног, бросается к Деймону. Тайлер достает второй пистолет и с улыбкой целится в них, но Стефан, мягко коснувшись его руки, заставляет его опустить ее, показывая, что еще не время. — Деймон, — уже громче произносит Елена, взяв в ладони его израненное лицо, по которому струится пот. Глубокие раны — даже на высохших губах, и Елена, видя это, чувствует, как глаза застилает пелена слез. Деймон слабо поднимает голову, и Елена встречается взглядом с усталыми голубыми глазами. Она пытается освободить его из кандалов, но ее прерывает его хриплый, едва слышный слабый шепот: — Елена, беги. На секунду она замирает. Деймон не приказывает, как раньше — он умоляет. И от этого становится невыносимо больно. — Нет… — в полузабытьи она мотает головой. — Он убил папу и Рика, — пересохшими губами бормочет она, словно бы забыв, что Стефан находится рядом с ней. — Он не сможет убить и тебя… Нет… И в это мгновение Елена понимает: она боится за Деймона ничуть не меньше, чем за Джона и Аларика, и мысль о том, что его жизнь точно так же может прервать один выстрел, заставляет ее кровь остановиться. Она поворачивается к Стефану, который с улыбкой наблюдает за происходящим, и с ненавистью смотрит на него в упор. — Теперь ты рад? — дрожащим голосом в отчаянии спрашивает она. — Он же твой брат… Неужели для тебя нет ничего святого?.. Она гладит Деймона по влажным густым черным волосам и проводит рукой по щеке с глубокой ссадиной, утирая его кровь. В какой-то момент Елена глазами вновь встречается с Деймоном, и душа снова разбивается на тысячи осколков, когда она видит его голубые глаза, ставшие уже родными, и понимает: ему она тоже помочь не сможет. — Беги… Елена… Эти тихие слова становятся последним из того, что она слышит, а дальше ее будто бы увлекает в сильнейший водоворот. Голова начинает невыносимо кружиться, а из-под ног уходит опора, и Елене начинает казаться, что она куда-то падает. Когда эти ощущения исчезают, все начинается вновь: Джон, Аларик, Деймон, другие люди, которые очень дороги Елене. Стефан подпускает ее к ним, но единственное, что она может сделать, — это прикоснуться к ним и на несколько минут отсрочить неизбежное, крича от собственной беспомощности. В какой-то момент Елена наконец осознает, что это просто сон, пусть и очень реалистичный. Но это не помогает. Она силится проснуться, но образы становятся еще живее, и душу сковывает ледяной страх, когда она понимает, что не властна над своим сознанием. Ей кажется, что она попала в какой-то лабиринт, но, куда бы она ни пыталась идти, выхода нет, и она переживает эти страшные минуты снова и снова. В какой-то момент, когда она видит раны Деймона, ее ослепляет яркая вспышка, и, собравшись с силами, она открывает глаза, что-то выкрикнув. Елена мгновенно поднялась на локтях. Ей казалось, что она задыхается, и она несколько секунд хватала ртом воздух, прежде чем ей удалось привести дыхание в норму. На щеках были слезы, и она еще толком не понимала, что уже проснулась. — Елена, — услышала она заспанный голос. — Что случилось? И именно этот голос вывел ее из мира кошмара, и она осознала, что сейчас она находится в одной из комнат в квартире Деймона, а за окном — ночь. Елена лишь смогла, захлебываясь от слез, как молитву, произнести его имя, и Деймон, включив тусклый ночник, увидел ее блестящие от слез глаза. — Эй… — прошептал он, с беспокойством вглядываясь в черты ее лица и утирая слезы. Елена сама не понимала, что с ней происходит. Ей казалось, что ее трясет в лихорадке. Наверное, именно эта ночь и эти несколько часов кошмара, от которого было невозможно очнуться, стали последней каплей. Так было больше невозможно. Страх действительно стал управлять ею, заключил в самую настоящую тюрьму, из которой не было выхода. Днем она улыбалась и смеялась, но это были лишь мгновения по сравнению с тем, с чем на душе она на самом деле жила. Ночью все возвращалось. Сможет ли она когда-нибудь это забыть? Едва ли. Значит, Деймон прав. Остается единственный вариант: как-то научиться жить дальше. Елена пока не понимала толком, как она будет это делать, но точно знала: она не отступится. Это сложно. И, может быть, невозможно. Но если она хотя бы не попробует сделать это, она просто сойдет с ума. Да, Елена все еще боится. И ей не стыдно показать это Деймону. Но теперь она знает: она изменится. Постепенно она вспомнит, каково это — жить, не пряча взгляд от прохожих, улыбаясь, без страха впуская в сердце новых людей. Быть может, она когда-нибудь сможет посмотреть в глаза Стефану. Она станет сильнее с тем, кто сейчас сидел напротив нее и что-то ей шептал, пытаясь успокоить. Ей нужно знать лишь одно: что он не предаст, как это когда-то сделал Стефан. Елена плакала, все еще дрожа от испуга и одновременно ненавидя в себе это чувство. Она накрыла руки Деймона своими ладонями и посмотрела ему в глаза. — Деймон, пожалуйста, не отдавай меня ему… — шептала Елена, глотая слезы. — Я обещаю, я стану сильнее. Я одержу победу над этим страхом, только, прошу, не оставляй меня… Деймон мягко коснулся мягких локонов и осторожно убрал прядь волос ей за ухо. Он смотрел на Елену и чувствовал, как по его коже бегут мурашки. Она не назвала ни одного имени, но, конечно, он понимал, о ком она говорит и кто снова нарушил ее покой. Елена снова поддалась этому чувству, и ему впору было бы злиться на нее, но… Он не мог даже пошевелиться, а внутри все начинало гореть, когда он слышал ее полные надежды мольбы. Сейчас она была с ним самой искренней. Она ему действительно верила и искала у него защиты. И в эти минуты, как никогда раньше, ему хотелось показать ей, что она действительно не одна. Что он готов подарить ей то, о чем она так долго мечтала. Елена сама не знала, кого она сейчас видела в Деймоне. Просила ли она у него защиты, как у любимого мужчины? Искала ли поддержки, как у надежного друга? А может быть, готова была умолять единственного, кто мог ей помочь? В этот момент это становилось абсолютно безразлично. — Деймон, то, что со мной происходит, — безумие… — захлебываясь от слез и хватая ртом воздух, бормотала Елена. — Я знаю, так больше не может продолжаться… Но прошу тебя… Ты… Ты нужен мне. Он аккуратно утер ее слезы большими пальцами. — Пообещай мне, что сегодня ты плачешь в последний раз. Голос Деймона удивительно спокойный, но такой же твердый — как и всегда. Елена, поджав губы, кивнула, пытаясь как-то остановить поток слез. И в этот момент, когда она сама этого совсем не ожидала, она почувствовала, как он притянул ее к себе и осторожно, совсем невесомо коснулся губами ее влажного лба. Она ощущает тепло его тела, и это секундное прикосновение окончательно выводит ее из полудремы, оживляет. — Я с тобой. И на душе вдруг становится так спокойно, что Елена, еще полминуты назад всхлипывая, сейчас на мгновение задерживает дыхание, не отводя взгляд от голубых глаз. Она думала, что найдет в них погибель. Но она нашла в них свое спасение.

***

— Никогда не бойся смотреть противнику в глаза, — учил Деймон, когда они с Еленой через несколько дней возобновили тренировки. — Когда в первый день наших тренировок я привел тебя на ринг, ты попыталась отойти назад. Этого ни в коем случае нельзя делать, это — ловушка. Соперник тебя просто загонит в угол и добьет. Знаешь, есть хорошая фраза: если не знаешь, что делать, делай шаг вперед и ни в коем случае — назад. Тебе нужно поверить в себя. Кто бы перед тобой ни был — женщина, мужчина, любитель, профессионал — никогда не думай о том, кто твой соперник. Ты должна думать только о своих силах. Все уметь невозможно. Мухаммед Али тоже когда-то проигрывал. Но в том, чему тебя научили, ты должна быть уверена на двести процентов. Деймону удалось задать тренировке нужный тон и настроить Елену на нужный лад. Поняв, что это занятие пройдет на ринге, так как Деймону нужно было проверить, как она применяет удары на настоящем сопернике, она почувствовала, как страх возвращается к ней. Деймон видел это, но теперь Елена не сопротивлялась. Она по-прежнему не любила кикбоксинг. Но если он сможет помочь — она будет им заниматься. Сгоняя седьмой пот в спортзале, раз за разом выходя на ринг, отрабатывая удары на груше. Во время тренировки Елене приходится вспоминать, как вставать в боевую стойку, и снова отрабатывать ее, но теперь она более сосредоточенна и внимательна, и Деймона это не может не подкупать. Пока по ней невооруженным глазом видно, что она совершенно не привыкла заниматься этим, что боевые искусства ей не по душе, но то, как она, стиснув зубы, старается подавить в себе собственное возмущение, кажется ему забавным. Ему становится интересно, на сколько хватит терпения Елены, и в этот день она его удивляет. — Бей! Елена делает резкое движение левой рукой, приподнимая правую ногу на носке, и телом подается вперед, нанося Деймону удар. Он парирует его и неожиданно сам переходит в наступление, делая очень похожий маневр, только правой рукой. Елена вздрагивает, но ставит ему блок — совершенно неумело, не по правилам кикбоксинга, а так, как умеет она сама, но Деймону нравится ее реакция. — Молодец, — с усмешкой говорит он. — Не растерялась. — Я думала, ты снова начнешь кричать, — как-то по-детски признается Елена, чем снова вызывает на лице Деймона улыбку. — Ты не отпрянула, а блокировала мой удар. Как смогла, абсолютно неправильно, но все же ты сделала это. А значит, ты услышала то, о чем я говорил тебе вначале. Елена не признается себе в этом, но слышать такие слова от Деймона приятно, и, незаметно даже для нее самой, они вселяют в нее еще больший энтузиазм. Тренировка продолжается, Деймон учит Елену правильно двигаться по рингу, и она ловит себя на мысли, что ей безумно нравится, как он делает это сам. На ринге Деймон напоминает пантеру: он передвигается очень быстро, но в его действиях нет суетливости — каждое его движение очень уверенно, это давит на противника, а он пользуется этим, еще больше путает, окончательно сбивая с толку. — Ну, комбинируй удары! — кричит Деймон, и Елена снова идет в атаку, сначала нанеся ему несколько прямых ударов в голову, меняя руки, а затем попробовав апперкот туда же. И если прямые удары Деймону удается с легкостью отразить, то апперкот, который он показывал Елене лишь однажды и хотел оставить на следующее занятие, когда она полностью освоит прямые удары, оказывается для него полной неожиданностью, и он, поставив неумелый блок предплечьем, пошатнувшись, уходит немного в сторону. — Я в ступоре, — смеется он. — Даже не знаю, материть тебя или хвалить. — В каком смысле? — непонимающе бормочет Гилберт, стараясь восстановить дыхание. — С одной стороны, ты молодец, если поняла, что я не ожидал от тебя апперкота и воспользовалась этим. А с другой — какого хера? Я показывал тебе его всего лишь один раз. Один, Елена, и этого крайне мало для того, чтобы показать нормальный удар. Если бы сейчас был реальный поединок, твой соперник, скорее всего, одной рукой отбил бы эту атаку, — Деймон берет руку Елены и медленным движением, не применяя силу, показывает на ней это, как бы ударяя сжатой в кулак ладонью по ее кулаку, — а другой рукой наградил бы тебя боковым. И блок ты поставить уже не смогла бы — просто не успела бы. — Прос… — Елена замирает на полуслове, когда ловит на себе пристальный взгляд Деймона, который ясно дает понять, что он ожидает услышать от нее не это. — Апперкот пока использовать не буду. Деймон одобрительно кивает, и Елена действительно забывает про апперкот до того момента, пока к концу занятия он не переходит на грушу и не показывает девушке на ней сначала апперкот в голову, а затем — удар еще сложнее и опаснее — в туловище. — Переноси большую часть веса на правую ногу, — учил Деймон, показывая на своем примере. — После этого резко посылаешь правый кулак к груше. Ты должна направить его вперед и немного вверх, — он медленно делает соответствующее движение и краем глаза наблюдает за реакцией Елены: та внимательно смотрит и, судя по всему, старается запомнить. — Одновременно с движением кулака отталкиваешься правой ногой, — Сальваторе для пущей наглядности похлопал себя по ней, — и дополняешь всю эту красоту движением туловища — ты должна резко бросить его вперед справа налево и в конечном итоге перенести вес тела с правой ноги на левую. После того, как нанесешь удар, возвращайся в исходное положение и быстро ориентируйся по ситуации: скорее всего, соперник опустит руки, и тогда его можно будет нокаутировать серией ударов в голову. Здесь уже можно будет обойти прямыми. Деймон делает паузу, пристально посмотрев на Елену, а затем спрашивает: — Все понятно? Гилберт неуверенно кивает. — Значит, работай. Елена старается повторить все в точности, как показывал Деймон, но усталость и боль в мышцах, которая еще не прошла после предыдущей тренировки, дают о себе знать, и весьма неплохая координация, которую она показывала в середине занятия, сейчас заметно ухудшается. — Локоть рабочей руки должен быть впереди! Елена раз за разом повторяет удар на груше, но это начинает казаться даже сложнее, чем при поединке с реальным соперником. Елена тратит последние силы на удары, чувствуя боль в руках, но груша лишь покачивается и начинает видеться каким-то непреодолимым препятствием. — Спину выпрями, — просит Деймон и, подойдя к Елене, крепко сжимает ее плечи и отводит их назад, заставляя выполнить приказ. По распаленной коже словно бы пускают заряд тока, и проигнорировать это ощущение и продолжить тренировку становится сложно. В какой-то момент Елена останавливается, чтобы перевести дыхание, обняв грушу двумя руками, и просит дать несколько минут, чтобы отдохнуть. Но Деймон видит огонек азарта в ее глазах и убеждается в том, что все это он затеял не зря, пусть даже пока Елена совсем не привыкла и вынуждена сдерживать свое недовольство. Теперь он отчетливо понимает: она сама захотела победить свой страх и с интересом вступила в этот поединок. Елена старается не выражать каких-то негативных эмоций, и теперь из ее груди вырывается только крик, когда она удар за ударом бьет грушу, пытаясь отработать точность. И почему-то каждый раз, когда Деймон слышит это, его кожа покрывается мурашками. Теперь он ясно понимает: женщины и боевые искусства — это не грубо. Это безумно сексуально. Деймон по-прежнему кричит на тренировке, но теперь делает это меньше, чем в прошлый раз, и его глаза уже не горят таким раздражением. Это успокаивает Елену, и домой они возвращаются в приподнятом настроении. Непривычные нагрузки сказались на организме, поэтому идти куда-то или организовывать активный досуг желания не было. День прошел в размеренном режиме, позволив и Елене, и Деймону немного отдохнуть.

***

Все время, что Елена и Деймон жили в Лос-Анджелесе, Елена хотела спросить его о гитаре, которую она увидела лежащей на диване в гостиной в первый день своего пребывания здесь, но, как бы банально это ни звучало, не предоставлялось возможности. Однако этим вечером интерес все-таки взял свое, и Елена осмелилась озвучить вопрос, который уже давно не давал ей покоя. — Деймон, ты ведь умеешь играть на гитаре, да? Деймон, в этот момент листавший какой-то документ на ноутбуке, отвлекся от чтения перевел взгляд на Елену, которая с интересом рассматривала гитару. — Да, — с усмешкой ответил он. — Что, неожиданно? — Честно? Да, — призналась Елена. — Не знаю, просто мне казалось, что тебя вообще искусство… Не очень привлекает. — Я научился играть на гитаре лет в тринадцать, — пожал плечами Сальваторе. — Тогда меня научил этому Грейсон, и я не задумывался особо, как мне к этому относиться и чем обусловлена моя тяга к музыке. Мне просто нравилось это. Елена вдруг подняла взгляд на Деймона и, посмотрев ему в глаза, спросила: — Деймон, а ты можешь… Сыграть что-нибудь? По губам Деймона скользнула усмешка. — Ты серьезно этого хочешь? — Очень. Деймон на протяжении нескольких секунд внимательно смотрит на Елену, а затем встает из-за стола и садится на диван рядом с ней. Взяв в руки гитару, он играет несколько аккордов, проводя пальцами по струнам, а затем еще какое-то время молчит, видимо, думая над тем, какую композицию можно сыграть. Наконец, он снова касается струн, и Елена чувствует, как внутри все замирает. Она не очень хорошо разбирается в музыке, но уже с первых аккордов понимает, что мелодия, которую выбрал Деймон, — испанская. Очень медленная, нежная… И такая печальная. Его игра завораживает Елену с первых секунд, но, когда Деймон негромко начинает петь, ее кожа покрывается мурашками. Его голос удивительно мягкий, бархатный, немного хриплый, почему-то очень успокаивающий. Догадки Елены подтверждаются: это испанская песня. Она, словно маленький ребенок, с интересом слушает, как он произносит иностранные слова. Почему-то именно сейчас Елена замечает, что Деймон слегка шепелявит, но даже этот дефект речи добавляет его исполнению очарования, делает его каким-то более естественным. Она слышит слова, знакомые, наверное, многим из тех, кто даже не знает испанский, — historia, amour, soledad, — и по ним она догадывается, о чем может рассказывать эта композиция, которая доводила ее до дрожи. Елена, не отрывая взгляд, наблюдает за Деймоном и понимает, что он сейчас не здесь. С этой песней у него связаны какие-то свои, очень дорогие ему воспоминания — она видит это по его глазам. Эта песня словно бы уносит его в другое время. И в то же время она остается единственной нитью, связывающей его в данный момент с Еленой. Она забывает о том, какой он на самом деле, и сейчас почему-то отчетливо видит в нем пятнадцатилетнего подростка, быть может, играющего на гитаре эту же мелодию, сидящего на пирсе около моря и мечтающего о чем-то. И Елену отчего-то не покидает ощущение, что Деймон чувствует то же самое. Деймон… Какой же он все-таки…разный. Елена видела его жестким, беспринципным и циничным, когда они только начинали узнавать друг друга, заботливым и очень веселым во время их поездки, любящим и преданным, когда он рассказывал ей о Кэтрин, грубым, вспыльчивым и властным, когда они спорили… Сейчас он кажется ей меланхоличным романтиком. И почему-то столько черт, уместившихся в одном характере, совершенно не пугают, потому что за это время она успела понять: это не маски. Это все — действительно он. И в одном этом человеке ей открылся целый мир. Елена не двигается и на это время, кажется, забывает, как нужно дышать. Она захлебывается буквально каждой секундой, боится пропустить хоть одно слово, хоть один аккорд. Эти волшебные минуты становятся для нее похожими на бокал хорошего вина: нестерпимо хочется продлить удовольствие и вместе с этим — осушить бокал до дна. Елена не знает испанского и плохо разбирается в музыке, но сейчас именно тихие аккорды гитары рассказывают ей о человеке, с которым она делила последние месяцы, больше, чем, наверное, он сам мог рассказать о себе. Деймон, увлекшись, полностью растворяется в мелодии, чтобы донести эту историю до Елены в том виде, в котором он себе ее представляет, так, как он ее чувствует. Он словно бы ведет с ней беседу, рассказывая свою собственную историю. Приходит осознание: он сейчас тоже предельно искренен с ней. Он такой, какой была она в ту ночь, когда просила не оставлять ее. И понимать это невероятно дорого. Вдруг мелодия затихает. — Черт, всегда сбиваюсь перед последним припевом, — задумчиво усмехнулся Деймон. Елена не говорит ни слова: не хочет его сбивать. На мгновение Деймон поднимает взгляд куда-то вверх, вспоминая что-то, и, проговорив несколько сочетаний букв и цифр, снова берется за гитару. Касаясь гитарных струн, он тронул какие-то струны и в душе Елены. И это отозвалось в ней музыкой гораздо более красивой, чем можно сыграть на каком бы то ни было инструменте. — Это просто потрясающе… — прошептала Елена, когда Деймон закончил играть. Прошло несколько секунд тишины, прежде чем она смогла как-то выразить свои мысли, но, пожалуй, даже в самом красивом языке мира невозможно найти слова, которые хотя бы приблизительно описали бы, что она почувствовала за эти три минуты. — На самом деле, это старая песня, ее сочинили в Панаме в пятидесятых годах, — объяснил Деймон. — Ее перевели на многие языки — французский, русский, по-моему, даже версии на японском и китайском есть. Да и кто только ее не исполнял… Я взял тональность версии Хулио Иглесиаса, мне она нравится больше всего. — Деймон, а о чем эта песня? — еще не отойдя от впечатлений, с невероятным интересом спросила Елена. — О любви, о чем же еще, — с грустной улыбкой ответил он. — О том, как больно терять и какое одиночество наступает после этого. Деймон слегка облокотился на гитару и посмотрел куда-то вдаль. — Но, знаешь, — вдруг сказал он, — она почему-то всегда вселяет в меня веру в лучшее. Очень люблю ее. — Кажется, ты влюбил в нее и меня, — сказала Елена. — Правда, ты очень красиво играешь. Сальваторе улыбнулся и отложил инструмент. — Я не брал в руки гитару больше года… Так что спасибо, что напомнила мне о ней. — Деймон, — вдруг позвала Елена, — ты говорил, что тебя научил играть Грейсон. Брюнет кивнул. — А это очень сложно? — несмело спросила Гилберт. — Да нет, — поджав губы, ответил Деймон. — Не помню, чтобы мы долго мучились. Я считаю, что здесь — как и везде, в принципе, — главное — желание. Остальное приложится. Елена облизнула пересохшие губы и подняла взгляд на Деймона. — А ты мог бы… Дать мне пару уроков? — вдруг спросила она, и Деймон с интересом смотрел на нее, не отрывая взгляд, несколько секунд, будто бы не веря своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я научил тебя играть на гитаре? — с удивлением переспросил он. — Да. — Знаешь, не могу сказать, хороший ли из меня выйдет учитель в этом деле, — задумавшись, произнес Деймон. Он помолчал несколько секунд, а затем уголки его губ изогнулись в полуулыбке. — Но я постараюсь.

***

Ребекка ходила по палате с Никки на руках, пытаясь успокоить малышку, чтобы она заснула, и тихо напевая колыбельную, которую она почему-то очень хорошо помнила с самого детства, когда Лили пела ее им со Стефаном. Диагноз — вирусный менингит — все-таки подтвердился, и лечащий врач девочки предположил, что она проведет в госпитале около двух недель. Ее состояние, несмотря на усиленное лечение, оставляло желать лучшего: Никки беспокоила температура, головные боли и иногда — тошнота и рвота. Со всеми этими симптомами могли справиться препараты, но малышка все равно стала капризной, мало ела и плохо засыпала, поэтому приходилось постоянно прибегать к разным хитростям, чтобы ее успокоить. Стефан заметил, что во время болезни Никки быстрее засыпала на руках, поэтому теперь часто перед сном он или Ребекка устраивали ей вот такие небольшие «прогулки». Стефан не имел возможности находиться в госпитале с дочерью постоянно, поскольку не мог оставить работу, и, пока Никки болела, рядом с ней чаще всего находилась Изабелла, которая с радостью откликнулась на просьбу племянника помочь. Часто к Никки приезжала и Ребекка, освобождавшаяся с работы раньше и в таких случаях остававшаяся с ней до приезда Стефана вечером. Ребекка взглянула на малышку, которая уже вовсю сопела, уткнувшись лбом ей в предплечье. Девушка улыбнулась уголками губ. «Какой же ты ангел», — мысленно прошептала она и уже хотела была положить девочку в кроватку, как вдруг услышала сигнал входящего на своем мобильнике. — Алло, — негромко произнесла она, не успев посмотреть, кто ей звонил. На другом конце провода послышался раздраженный мужской голос. — Ребекка, черт побери, где ты? Семь вечера! Ребекка с шумом выдохнула. — Ты снова у Никки в больнице? — Да, Марсель, я у нее. Я уже говорила, что буду ездить к ней по вечерам и оставаться с ней на пару часов, потому что Стефан не может с ней оставаться надолго. — Прелестно, — с сарказмом протянул Марсель, и Бекка почувствовала, как внутри закипает злость: муж даже не хотел думать о том, что может быть ей дорого. — Слушай, можно задать тебе один вопрос? Так, чисто ради интереса. Ты еще не забыла, что ты замужем? Мы теперь видимся только утром и ночью, когда спать ложимся. Я уже смирился с тем, что мне пришлось провести с твоей племянницей весь свой отпуск. Но знаешь, вернувшись в город, я лелеял робкую надежду, что ты все же начнешь уделять мне внимания больше, чем семье твоего брата. Мне как-то не по кайфу, когда ты, забивая болт абсолютно на все, уезжаешь по первому же, млин, чиху Никки! — Почему-то ты не горел желанием проводить время вместе, когда позавчера уехал в клуб, — парировала Ребекка. — Ну как-то же я должен был развеяться, раз ты мне других вариантов не предложила. — Извини, Марсель, я не местный клоун, чтобы придумывать тебе развлечения. — Зато ты себе, я смотрю, придумала отличное, — съязвил парень. — Ты в детстве в дочки-матери не наигралась, что ли? Нет, серьезно, я не понимаю… Что происходит вообще? Никки тебе — всего лишь племянница. У нее есть отец. В здравом уме и трезвой памяти. Он, правда, походу, только рад, что ты так быстро взяла на себя родительские обязанности и теперь все время проводишь с его дочкой, раз постоянно придумывает новые. — Стефан — мой брат, и я всегда буду помогать ему, потому что он — один из самых близких мне людей, — голос Ребекки стал звучать жестко и безапелляционно. — И для Никки я сделаю все что угодно. Она серьезно заболела, и пока я могу быть с ней рядом, чтобы как-то облегчить ее состояние, — я буду. И мне абсолютно плевать, что ты думаешь по этому поводу. — Тебе плевать? Отлично, а мне плевать, что там с твоей племянницей! Потому что, млять, это не мой ребенок, и я не должен думать о том, может Стефан оставаться со своей дочкой или нет! Женился на проститутке, которая свалила при первой возможности и кинула его одного с ребенком, — его проблемы! Знаешь, Ребекка, — с раздражением выплюнул Марсель, — я давно уже понял, что наши отношения тебе как-то побоку. Делай, что хочешь, только не закатывай мне потом истерики, когда я тоже провожу время так, как хочу я. Ребекка слушала мужа, и внутри все сжималось от обиды и отчаяния. Она сделала несколько вдохов, чтобы успокоиться, потому что знала одно: он не должен услышать, как дрожит ее голос. — Я даю тебе абсолютную свободу, Марсель, — спустя несколько секунд ледяным тоном произнесла она. — Сегодня ночью ты можешь идти куда угодно и с кем угодно. Надеюсь, ты отлично проведешь время. Удачи. С этими словами Ребекка нажала на кнопку «отбой» и отложила трубку. Вопреки ее надеждам, ничего не изменилось. Как и три года назад, Марсель оставался жутким собственником и эгоистом, которого волновало только собственное благополучие. И сейчас Ребекка особенно остро ощутила, как устала от этих отношений. Отдавать всю себя и не получать взамен даже самого малого, что было ей нужно, — понимания. Марсель давно принимал отношение Ребекки к нему как должное и словно бы не видел, что ей становится все сложнее жить в том ритме, который предлагал ей он. А может быть, просто не хотел видеть. Постоянные тусовки, клубы и алкоголь, — то, что так любил Марсель, — были не для нее. Ребекка мечтала о семье. О настоящей семье, которая состояла бы не из двух человек. Она мечтала о доме, в котором был бы слышен детский смех. Со временем Ребекка смирилась с тем, что своих детей она иметь не сможет, потому что понимала: даже если она возьмет ребенка, то сможет полюбить его, как родного. Исполнение мечты казалось очень близким, но даже самые робкие надежды рушил Марсель, который не хотел ничего слышать даже о появлении родных детей. Что бы он сказал о приемных, было страшно представить. «В этом доме детей не будет никогда», — жестко повторял он всякий раз, когда Ребекка постепенно, осторожно подводила его к этой теме и в глубине души надеялась, что, может быть, в этот раз ответ будет другим. Он не желал даже думать о том, как больно ей этим делает. Время шло, и сердце начинало болеть все сильнее, когда Ребекка, бывало, возвращаясь с работы, проходила мимо детских площадок и видела игравших в песочнице малышей, или когда подруги рассказывали о своих детях. Возможно, любовь к Марселю могла бы притупить эти ощущения, но за три года в ней не осталось, кажется, ничего из того, что она когда-то чувствовала к этому человеку. Сейчас она понимала, что это была не любовь и даже не симпатия. Лишь отчаянная попытка спастись от воспоминаний о том, кто забрал ее покой, наверное, навсегда. Единственной отдушиной для Ребекки была Никки, общение с которой Стефан никогда не ограничивал. Он нисколько не преувеличивал, когда говорил, что она заменила его дочери мать — это было действительно так. Ребекка помогала ей сделать первые шаги, слышала ее первые слова, приезжала по первому звонку Стефана, когда Никки заболевала. И рядом с этим маленьким человечком она чувствовала подлинное, безграничное и такое светлое счастье, забывая, кажется, обо всем. А теперь каждое утро начиналось с одного и того же — скандалов. И громкие слова Марселя о том, что он хочет проводить с женой больше времени и поэтому так негативно относится к ее общению со Стефаном и Никки, на самом деле не имели никакого значения: он просто не хотел мириться с тем, что кому-то Ребекка уделяет внимания больше. Марсель привык быть единственным и менять что-либо был совершенно не намерен. Но еще больнее было осознавать, что это происходит не потому, что он ее любит. Так он лишь тешил свое самолюбие и выражал внутреннее «я», пытаясь показать свое превосходство и власть. Все чаще Ребекка жалела о том, что так поторопилась с замужеством и доверилась Марселю, и, чувствуя, что по вечерам просто не хочет возвращаться домой, понимала: она зашла в тупик. Ребекка уложила Никки в кроватку, а спустя минут десять в больницу приехал Стефан. — Как она? — негромко спросил он, поцеловав сестру в щеку и кивнув в сторону дочери. — Я ее буквально недавно уложила, — сказала Ребекка. — Никки сегодня капризничала намного меньше. — Бекс, я перед тобой в таком долгу… Честно, я не знаю, как могу отблагодарить. — Ш-ш-ш, — девушка прижала указательный палец к губам. — Забыли. Никки, в конце концов, не только твоя дочь, но и моя племянница. А разве я не могу на правах тети провести пару часов с этим медвежонком? — улыбнулась она, и по губам Стефана тоже скользнула улыбка. — Это лучший вариант, который можно придумать. Он помолчал немного, а затем предложил: — Может быть, тебя отвезти домой? Ты устала, наверное. — Спасибо, Стеф, не надо, — Ребекка мотнула головой. — Я сегодня на своей машине. Она замолчала, а через несколько секунд задумчиво добавила: — Да и, наверное, я сейчас не поеду домой. Стефан все понял по глазам Ребекки. — Опять с Марселем поругались? — спросил он. — Знаешь, Стеф, — проговорила блондинка и посмотрела куда-то вдаль, — когда у тебя спустя три года семейной жизни появляется вопрос о том, зачем ты вообще связал свою жизнь с этим человеком, наверное, это что-то серьезнее ссоры. Стефан легонько коснулся ее плеча. — Что случилось? Стефан не сводил взгляд с Ребекки, чувствуя, что ей нужно выговориться. В свое время он долго отговаривал ее от замужества, но тогда она не захотела его даже слушать. Стефан догадывался о том, почему Ребекка так торопилась, но до последнего не хотел верить, что все настолько серьезно. — Мне еще никогда так сильно не хотелось подать в суд документы на развод и уехать из этого чертова Нью-Йорка… На мгновение между ними воцарилась тишина. — Думаешь, уже ничего не изменится? — несмело произнес Стефан. Ребекка усмехнулась. — Легче сдвинуть с места какой-нибудь Гранд Каньон, чем заставить Марселя думать о ком-то, кроме себя. Да и зачем? Ни ему, ни мне это все равно не принесет никакого счастья. Знаешь, если бы я развелась, я бы сейчас не задумываясь взяла малыша из детского дома. Может быть, даже младше Никки… — Бекс, ты же так долго мечтала об этом, — проговорил парень. — Почему бы не исполнить мечту, если ты уверена, что поступаешь правильно? — Мне хочется подарить этому ребенку полноценную семью. С любящими мамой и папой, а не одной мамой, пропадающей на работе. Что ответить на это, Стефан не знал, и отвел глаза: он понимал, что Ребекка права. Как бы человек ни любил своего ребенка, он никогда не сможет заменить ему обоих родителей. Он знал об этом не понаслышке. — Сейчас я понимаю, сколько же времени на самом деле потратила впустую, — с тоской в голосе сказала она. — Не стоит думать о прошлом, — посоветовал Стефан. — Мы все совершаем ошибки, но… Это же можно исправить. — Стеф, ты бы знал, как я хочу это исправить… — едва слышно прошептала Ребекка. — Ты сказал, что это мечта… Наверное, это уже что-то большее, чем просто мечта. Знаешь, я в последнее время часто задумываюсь… Ведь пройдет какое-то время, и ты снова женишься. На Кэролайн или на другой девушке… Никки постепенно привыкнет к ней и будет называть ее мамой. Это абсолютно нормально. Я уже не буду проводить с ней столько времени… Ребекка посмотрела на спящую Никки и почувствовала, как внутри что-то больно кольнуло. — Привози ее ко мне хотя бы иногда, ладно? Ребекка взглянула на брата и в этот момент своим полным надежды взглядом сама напомнила ему маленького ребенка. — Эй, — Стефан улыбнулся и обнял девушку за плечи. — Неужели я тебя так достал, что ты решила меня в срочном порядке женить? — Честно? Я очень хочу, чтобы ты снова был счастлив. А без любви это невозможно. Стефан внимательно посмотрел Ребекке в глаза. — Даже если я женюсь, я никогда не лишу Никки самых близких ей людей. Знаешь, — Стефан отвел взгляд, — можно безумно любить и быть счастливым в браке… Но даже самая сильная любовь может однажды просто исчезнуть. Такое случается. А кровные узы — это навсегда. Я и сам знаю, что пройдет время, и я женюсь — я не могу и не хочу быть один. Но, честно, мне сложно представить человека, который стал бы мне роднее ближе, чем ты и Никки. Это уже нечто совершенно иное. И я не разрушу это. Ребекка слушала Стефана, не отводя от него взгляд, и, когда он замолчал, потянулась к нему и просто обняла. И тогда пришло понимание: у нее тоже никогда не будет человека роднее, чем этот зеленоглазый, такой непохожий на нее и одновременно очень близкий паренек — наверное, единственный на этом свете, способный понять ее с полуслова.