В объятьях зверя

Soundtrack: Денис Любимов — Дневники эгоиста Над Лондоном нависли серые тяжелые свинцовые тучи, которые, казалось, даже не двигались. Застыв на одном месте и заковав целый огромный город словно в невидимые цепи, они давили, превращали его в нечто не более чем бетонную коробку, в которой нельзя было сделать глубокий вдох. В воздухе пахло дождем, вот-вот должен был начаться сильный ливень, но текли минуты и часы, а в погоде ничего не менялось: лишь тучи становились грознее, затягивая небо плотной материей, через которую все еще прорезывался дневной свет, очерчивая границы облаков яркой каймой, которая на постепенно превращавшемся в графитовый цвете напоминала молнию во время грозы. Едва стоило выйти на улицу, как все тело пронизывал колючий порывистый ветер, от которого не могла спасти даже теплая одежда: он мгновенно проникал под нее, доходя до самых костей, до самых маленьких сосудов. Город, в котором Деймон оказался, был совсем непохож на Нью-Йорк, весна в котором всего за какие-то несколько дней загорелась настоящим ярким летом, ворвалась в жизнь горожан запахом алиссумов, вкусом так любимого нью-йоркцами «Лонг-Айленда»*, теплым ветром с океана. И тем не менее, город этот был знаком Деймону уже очень давно. Он уже не раз гулял по его мрачным улочкам, над которыми стеной стоял дождь, когда казалось, что он идет не по асфальту, а по странному зеркалу, в котором отражались небо и кривые отблики вечерних фонарей. Неприветливый, пасмурный, холодный, Лондон все же манил к себе необъяснимой силой, таил тысячу загадок, связанный миллионами тонких нитей с многовековой историей, которая оживала на его улицах в зловещих тенях Тауэра, аккордах хитов «Queen», огнях знаменитых английских пабов. Деймон всегда открывал в этом таинственном месте что-то новое для себя каждый раз, когда приезжал сюда. Сейчас для Деймона Лондон потерял свое имя. Теперь это был для него просто город — серый, безликий, совершенно обыкновенный; город, в котором Деймон не видел то, чего он прежде никогда не знал, то, чего ему увидеть больше не суждено, если только он снова не пересечет океан и не вернется сюда. Город, каких на картах мира тысячи. Деймон отчаянно искал здесь одного: насколько это возможно, отдалиться от Нью-Йорка, забыть, отречься от него. Холодные ливни сменили океанский бриз, стеклянные небоскребы слишком резко были вытеснены английским барокко и теперь казались какими-то неправильными, еще более мощными, совершенно неуправляемыми, а вместо легких, улыбчивых, чем-то напоминавших детей американцев теперь были чопорные англичане, и Деймону порой казалось, что сейчас его от родного города отделяет нечто гораздо большее, чем океан. Однако Лондон открыл ему простую истину: даже в самом далеком городе человек никогда не сможет спастись от своих мыслей. Когда Деймон занимался вопросами работы, он погружался в нее с головой и меньше всего терпел, когда что-то отвлекало его от дел. В этом с годами, взрослея, он все больше становился похожим на своего отца, хотя в его жизни, в отличие от последнего, бизнес на первом месте не стоял никогда. Однако подчиненные Деймона знали: если он начинал готовиться к совету директоров или другой важной встрече, лучше без веской на то причины не то что не стучать в дверь его кабинета — не появляться в его приемной. За один день он, кажется, забывая о существовании внешнего мира, мог заключить несколько контрактов, начать полную реорганизацию одного из отделов и проанализировать и подготовить к необходимому совещанию ворох документов, в которых порой путался и Уэс, который был в бизнесе намного дольше, чем Деймон, и в экономике чувствовал себя как рыба в воде. Успех компании Деймона и все, до последнего цента, деньги, заработанные им, были совершенно оправданны: работоспособность он имел колоссальную. Однако сконцентрироваться на работе, несмотря на все попытки, сейчас не получалось вообще. Деймон работал на износ: бесконечные переговоры, презентации и конференции, подсчеты и огромные суммы денег, которые пускались в оборот, грандиозные планы. Их с Уэсом день начинался в шесть-семь утра и редко заканчивался за полночь. Деймон давно привык к такому режиму и образу жизни, поэтому усталости — по крайней мере, физической — кажется, не чувствовал совсем. Изматывало, и гораздо сильнее, его совершенно другое. Чем бы Деймон ни занимался, как бы ни пытался по максимуму загрузить себя работой, как бы ни старался вытеснить ею все чувства, от которых ему некуда было уйти в Нью-Йорке, ему казалось, что день за днем воспоминания, от которых он тщетно пытался спастись, серной кислотой прожигают в его груди огромную дыру. Сейчас он понимал, что каждый день думает не о предстоящем контракте, не о деньгах, не об открывшихся грандиозных перспективах. Его прошлое — вернее, то, что он так отчаянно пытался сделать прошлым, думая, что в этом — единственный правильный выход, — настигло его в нем самом, потому что когда-то очень давно проникло под кожу. Жизнь научила Деймона прощаться и отпускать людей, но он не мог подумать, что сделать это сейчас окажется так трудно. Он сменил sim-карту, не звонил и не писал, не спрашивал ни о чем у Роуз, а просыпаясь каждое утро и слыша звук барабанящих в оконное стекло капель дождя, все равно вспоминал о том, как смешно Елена в такие дни яростно восклицала, что не высунет в такую погоду на улицу и носа. И вместе с этим, когда он видел перед глазами образ Елены, к нему неизменно возвращались мысли о Кэтрин. Деймон постоянно думал о них, вспоминал, сравнивал и ловил себя на удивительной мысли: хотя его отношения с Еленой и Кэтрин были биполярно разными, Елена словно бы вернула его на пять лет назад, в то время, когда ему было легко, спокойно и светло. Было ли это потому, что в ней он нашел отражение Кэтрин? Деймон уже не понимал и сам. Какой он видит свою жизнь дальше? Деймон не раз задавал себе этот вопрос, от которого, наверное, и зависит будущее человека. Не имея ответа на него, человек застывает во времени, становится просто точкой на временном отрезке, теряет самого себя. Деймон ясно знал, чего он хочет, но ответить на этот вопрос он не мог и этим сам себе напоминал маленького беспомощного ребенка. Он, как и Елена, отчаянно бежал от чего-то, чего-то безумно боялся, но чего — до конца не понимал. Огонь внутри, который, казалось, ненадолго пригасило время, разгорался с новой силой. Лишь на вторую неделю пребывания в Англии у Деймона и Уэса выдался свободный вечер. Деймон с усмешкой думал о том, что уже точно знает, где проведет несколько появившихся свободных часов, но Максфилду о своем намерении ничего говорить не стал: если сейчас он не мог сам разобраться в себе, думать, что это может сделать какой-то другой человек, пусть даже очень близкий и хорошо его знающий, наверное, было бы глупо. Да и вряд ли Уэс мог чем-нибудь ему помочь: они были совершенно разные. Упрямый, вспыльчивый, не в меру амбициозный Деймон был совершенно не похож на вдумчивого выдержанного Уэса. Такой беспрестанный искатель, как Деймон, наверное, вряд ли когда-нибудь понял бы любовь к спокойствию и стабильности, которая всегда была в Максфилде. В рабочих делах такое тесное переплетение горячей безрассудности и ледяного хладнокровия только помогало, а вот в обычной жизни найти общий язык было тяжело. Даже сейчас, получив наконец заслуженное время отдыха, они тянулись к разному: в надежде на то, что ему хватит пары часов на то, чтобы посетить несколько интересных экспозиций, Максфилд сразу же отправился в Британский музей; Деймон же вспомнил адрес уже знакомого паба, в котором он, бывало, зависал с университетскими друзьями, когда они, еще учась в Йельской школе бизнеса, ездили в Лондон на стажировку. Хотя, быть может, причиной последнего была вовсе не несхожесть характеров Деймона и Уэса. Деймон очень остро ощущал в себе потребность как-то прояснить сознание, остаться наедине с самим собой… А может быть, наоборот, затуманить мысли терпким вкусом виски, забыться и почувствовать хотя бы иллюзию свободы. На город опускался вечер. Уютный паб неподалеку от площади Пикадилли чем-то напомнил Деймону тот, в котором они с Энзо отдыхали в Неаполе, хотя и обладал совершенно иным национальным колоритом. В воздухе стоял горький запах дорогого табака, скотча** и, кажется, лимона. Кажется, Деймон добился того, чего хотел, переступив порог паба: ход времени перестал ощущаться очень быстро, и вскоре стало совершенно неважно, что с утра им с Уэсом вновь предстояла встреча с британскими коллегами. Скотч, который Деймон не пил уже очень давно, оставлял на губах непривычный привкус, а дым сигарет обжигал горло подобно пламени. Деймон не курил уже больше пяти лет, и выдержка эта, которая помогла побороться с пагубной привычкой, появившейся буквально за одну ночь, стоила ему почти года попыток, но сейчас желание курить было настолько нестерпимым, что Деймон выкуривал сигареты одну за одной, и начинало казаться, что едкий дым пропитал легкие насквозь, осаживаясь внутри ядом. До слуха доносились возбужденные выкрики и звон грузных бокалов: должно быть, сегодня играл один из лондонских футбольных клубов. Это было странно, но, сколько бы Деймон ни выпил, его сознание оставалось ясным. Он уже не пытался направить мысли в другое русло: ими всеми, целиком и без остатка, завладел человек, от которого он сейчас бежал. Над собой Деймон был уже не властен. Закурив очередную сигарету, Деймон взял в руки мобильный телефон. Он никогда не думал, что будет бояться увидеть чьи-то глаза, но сейчас признавал свою слабость. Когда Деймон открыл альбом с их с Еленой совместными фото, ему показалось, что сердце в груди замерло. Нью-Йорк, Вест-Вилледж, Чикаго, Гранд-Каньон, Лас-Вегас, Лос-Анджелес… Они прошли очень много дорог за то время, что провели друг с другом. Вместе. Деймон вспоминал, с каким презрением на него смотрела Елена еще совсем недавно, как вздрагивала каждый раз, когда он касался ее, как его самого до дрожи раздражали ее беспомощность и страх, и сейчас ему было невозможно представить, как она изменилась за этот год. Деймон помнил о ее обещании справиться со страхом и больше никогда не плакать, и на губах появлялась улыбка: она его сдержала. И пусть несколько раз в его присутствии после того дня она все же не сумела сдержать слез… «Она девушка. Ей можно», — совершенно удивительно для себя думал Деймон и усмехался собственным мыслям. Она улыбалась ему с фото, эта девчонка с глазами цвета молочного шоколада, совсем еще ребенок — наивная и чистая, до сих пор верящая в сказки, — и вместе с этим — та, у кого ему так многому стоит поучиться. Он был влюблен? Привязан? Он любил? Деймон не знал, как это назвать. Когда Деймон дошел альбомах до одного из последних фото, на котором он был изображен вместе с Еленой и Никки, которая сидела у него на плечах, уголки его губ изогнулись в полуулыбке. На этой фотографии они выглядели, как самая настоящая семья. Деймон ощущал что-то очень похожее, когда оставался с Еленой и Никки наедине. Внутри него словно зажигался какой-то свет, когда малышка, пряча в пол хитрющие глаза, просила его покатать ее на спине. Он чувствовал себя таким же ребенком, как она, когда Никки разрисовывала ему фломастерами руки, а он рассказывал ей, какие рисунки хочет видеть. Деймон отлично помнил, что он ощутил в тот момент, когда Никки перестала называть его «дядей Деймоном» и протянула более теплое, такое искреннее и ласковое «Дей», когда спрашивала. И каждый раз, когда он оказывался в этой маленькой семье, ему казалось, что он возвращался домой. Думая о будущем, Деймон знал лишь одно: он хочет, чтобы Елена была счастлива — она заслуживала этого, как никто другой после всего, что ей пришлось пережить. Такой хрупкой и робкой, но, несмотря ни на что, не разучившейся любить и доверять, очень похожей на принцессу из сказок, наверное, Елене действительно нужен был если не рыцарь, то кто-то наподобие. Тот, кто возьмет ее за руку и больше никогда не отпустит. Тот, кто не предаст. Быть может, тот, кто будет чем-то похож на нее саму. Деймону столько раз хотелось схватить ее в охапку и уехать куда-то далеко, показать ей все, что она так мечтала увидеть… Но сейчас, оглядываясь на свою жизнь и себя самого, он понимал, что, деля ее между прошлым с Кэтрин, которое он столько лет пытался отпустить, и настоящим с Еленой, однажды он переступит черту, которая принесет им обоим новую боль. Именно эта мысль удерживала его от последнего, самого важного шага, не давала сказать три слова, которые едва-едва могли сорваться с его губ. Жизнь превращалась в замкнутый круг. — Да, Сальва, в кого ты превратился? — усмехнувшись, негромко пробормотал себе под нос Деймон. — Ноешь и, как школьник, пересматриваешь фотографии той, которой нужно бежать от тебя без оглядки… — А разве скучать могут только школьники? Деймон нервно дернул плечами, услышав над ухом чуть хрипловатый, насмешливый, но очень добродушный голос. Оглянувшись, он увидел рядом с собой невысокого мужчину лет шестидесяти с густой седой бородой, заказавшего двойной скотч. Седина серебрилась и на его висках. Деймон с трудом проглотил ком в горле и почувствовал, как у него похолодели руки. Он не знал, что это за мужчина, но он так спокойно и уверенно говорил обо всем, что он ощущает в этот момент, что казалось, что он сам оказался на месте Деймона. — Скучать… — пересохшими губами повторил он, то ли переспрашивая, то ли утверждая. Старичок мягко улыбнулся. — Если бы нет, ты бы, вероятно, и правда не пересматривал фотографии. — За мной идет слежка, а я и не знаю? — усмехнулся Сальваторе, опустив взгляд. — Если так, то я шпион поневоле, — протянул мужчина. — Просто ты — наверное, единственный в этом баре, кто остался равнодушным к футболу. Как-никак, «Челси» играет с «Манчестер Юнайтед». Не обессудь, что привлек к себе внимание. Деймон скептически поднял бровь и обвел взглядом помещение. — Соккер смотрят вроде не все. — Они тоже обсуждают матч, если прислушаться. Деймон мысленно усмехнулся. — Виски не поможет. Деймон поднял взгляд на своего нового знакомого. Еще несколько секунд назад он улыбался, а теперь внимательно смотрел куда-то вдаль. Из голоса исчезла усмешка. — Я не знаю другого способа, — пробормотал Деймон. Новый знакомый взял из рук бармена стакан виски, который тот ему принес, и залпом выпил. — Все же есть один, — немного помолчав, проговорил он. — Какой же? Старичок беззаботно пожал плечами. — Все вернуть. В этот момент Деймону показалось, что сквозь него прошел разряд тока. Он несколько секунд неотрывно смотрел на мужчину, ничего не говоря. — На словах это всегда легко, — наконец произнес он. — А на деле потом, может, всю жизнь страдать будешь. Деймон жадно вперился глазами в лицо мужчины и сейчас поймал себя на мысли, что очень хочет увидеть его глаза. Новый знакомый словно почувствовал желание Деймона, и спустя секунду они встретились взглядами. Его голубые глаза показались Деймону очень яркими даже в полутусклом свете паба. Они были по-прежнему смеющимися, но смотрящими будто не ему в глаза, а в его душу. — Почему ты так уверенно об этом говоришь? — спросил Деймон. По губам мужчины вновь скользнула улыбка, но она была настолько печальной, что Деймон не решился сказать что-то еще. — Потому, что я сам все это переживал. Между собеседниками на некоторое время воцарилось молчание. — Точно так же боялся, убеждал себя в том, что в этом нет ничего настоящего, что ничего не получится… — задумчиво проговорил он. — И убедил-таки. Ушел. А когда опомнился, то получил приглашение на свадьбу… Как друг семьи. — Почему? — одними губами прошептал Деймон. Он так и не смог толком сформулировать свой вопрос, но мужчина его понял. — Десять лет разницы и разные национальности. Глупо, правда? — с горечью усмехнулся он. — Она жила в Париже, а я… А я просто побоялся однажды оставить свою зону комфорта и изменить все ради человека, которого любил. Деймон закусил губу. — А что… Было потом? — Потом все вернулось на круги своя. Я повзрослел, женился, завел семью. Только… — старик вздохнул. — Помню до сих пор. Голос дрогнул и почему-то в эту минуту кожа у Деймона покрылась мурашками. Старик не рассказал подробностей, не назвал ни одного имени, но все, что ему было нужно, Деймон прочитал в его глазах. Он слушал его и не мог найти себе места, невольно примеряя эту историю на свою жизнь. Кажется, в одно мгновение хмель оставил его и он окончательно протрезвел. Что сказать, он не знал, и лишь, опустив взгляд, задумчиво вертел в руках стакан, на дне которого плескался золотистый виски. — Сколько тебе лет? — вдруг спросил мужчина. — Быть может, немногим больше тридцати, верно? Деймон едва заметно кивнул головой. — Держись за то, что ты чувствуешь сейчас, — сказал старик. — Когда у тебя еще будет возможность так любить… — Разве в пятьдесят лет человек не способен полюбить? — изумился Деймон. — Способен. Вот только сердце гореть так не будет. Деймон вновь поднял на него взгляд. — Как ты все понял обо мне?.. По губам мужчины вновь скользнула грустная усмешка. — Поживи с мое, — вздохнул он и совершенно неожиданно для Деймона встал со своего места, собираясь уйти. Деймону хотелось бы задержать его, поговорить еще, спросить о чем-то, но его в одно мгновение словно лишили голоса, и он лишь пристально смотрел ему в глаза, плотно сжав губы и тяжело дыша. — Прости уж, что вмешался, — как-то добродушно сказал старик. — Просто я давно не видел в пабах… Таких, как ты. И девушка твоя, чьи фотографии ты смотрел… Милая очень. Деймон отвел взгляд и перевел его на погасший экран смартфона. — Передавай привет Нью-Йорку! — на прощание сказал новый знакомый. Сальваторе встрепенулся. — Как?!.. — изумленно воскликнул он, и старик рассмеялся. — Не бойся, — протянул он, — я не колдун. Просто тридцать лет работы с английской диалектологией не прошли даром. Нью-Йоркцы больше всех любят называть футбол соккером, — улыбнулся он и, развернувшись, прошагал к выходу. Деймон еще несколько минут, кажется, даже не моргая, и, несмотря на шум вокруг, чувствовал, как в ушах отдается стук его сердца, начавшего биться очень быстро. Он не узнал даже имени загадочного мужчины, и в голове был вопрос: может быть, ему это все показалось в хмелю алкоголя? Деймон видел его впервые, и, скорее всего, они больше не встретятся. Но этот разговор, такой странный и удивительный, состоялся именно в этот вечер, когда Деймон меньше всего хотел просить чьих-то советов, но когда эта встреча, быть может, была нужна ему больше всего. Деймон не был фаталистом, чтобы думать, что она предопределена свыше, вряд ли история, рассказанная посетителем паба, имела что-то общее с ситуацией, в которую попал Деймон, но этот разговор этим вечером он долго не мог забыть. Он раз за разом прокручивал в голове каждое слово этого мужчины, и сердце еще долго не могло прийти в нормальный ритм. Постепенно, очень медленно, но виски начал брать свое, разнося по мышцам тепло. Сознание затуманивалось, хотя Деймон не был пьян, веки начинали тяжелеть, и он ловил себя на мысли о том, что сейчас ему лучше поехать в отель, чтобы хотя бы немного отдохнуть. Расплатившись за свой виски, отчаянно пытаясь бороться с шумом в ушах и с слабостью, очень быстро разлившейся по всему телу, он хотел было пройти к выходу, как увидел рядом с собой девушку. — Такой симпатичный мужчина не хочет угостить даму коктейлем? — хищно усмехнувшись, проворковала она, положив руку Деймону на плечо. Он по-хозяйски осмотрел ее с ног до головы, и такой взгляд оскорбил бы любую другую девушку, но эту — только раззадоривал. Девушка действительно была хорошая собой: стройная, высокая — наверное, даже выше самого Деймона, пусть и за счет каблуков, — с четко очерченными ключицами, густыми черными, как смоль, волосами, рассыпавшимися по оголенным плечам, и пронзительно яркими серо-голубыми глаза, точь-в-точь как у самого Деймона — она очень напоминала ему Меган Фокс. Ее уверенность в себе и дерзость во взгляде распаляла азарт внутри, однако Деймон чувствовал, что это не то желание, которое он испытывал по отношению к девушкам. В груди была какая-то необъяснимая тяжесть, но он все равно, кривовато улыбнувшись, ответил: — С удовольствием. Девушка победоносно улыбнулась и, сверкнув глазами, присела рядом с Деймоном за барную стойку, а тот заказал ей один из самых дорогих коктейлей. — Меня, кстати, зовут Лив, — сказала она, пока они с Деймоном ждали заказ. — Деймон, — кивнул он. — И часто такие красавцы засиживаются допоздна в местных пабах? — спросила Лив, внимательно посмотрев Деймону в глаза, склонив голову чуть набок. — Не чаще, чем в Лондоне случаются ливни. — Это понятие растяжимое, — заметила девушка. — Так и я вряд ли похож на человека, который ждет открытия Национальной галереи с утра у ее входа, — ответил Деймон. — По правде сказать, ты и на англичанина не похож. — Верно, — Деймон цокнул языком. — Канада? — спросила Лив. — Хотя, у тебя явно не канадский акцент. Деймон усмехнулся и этим дал ей понять, что ее догадки верны. — Ты больше похож на жителя Лос-Анджелеса или Лас-Вегаса. — Почти. Город, который никогда не спит. — Нью-Йорк… — протянула Лив, и Деймон молча кивнул. — Ну и как тебе здесь? — Скотч — отвратительнейшая вещь, — сказал Деймон, указав на полупустую бутылку. — А все остальное можно пережить. — И что же предпочитают американцы? — Лив вальяжно устроилась на стуле, положив ногу на ногу. — Бурбон? — А ты хорошо осведомлена об американской культуре, — усмехнулся Деймон. В этот момент бармен подал Лив готовый коктейль, и Деймон, заплатив за него и за свой виски, встал со своего места. — Хорошего вечера, — вскользь бросил он своей новой знакомой, собираясь уходить. Лив изумленно посмотрела на него, скептически подняв бровь: такого поворота она явно не ожидала. — Издеваешься? Деймон усмехнулся. — Знаешь, я, правда, не лучший собеседник, если ты об этом. Я очень занудный, — протянул он, поморщившись и прищурив глаза, — и немного пьяный. Деймон показал соответствующий жест, соединив большой и указательный пальцы правой руки, а затем, вновь улыбнувшись, забрал свою кожаную куртку с соседнего места и направился к выходу, оставив Лив в полном недоумении. Сейчас Деймон понимал одно: спастись от того, что он переживает сейчас, женщины ему не помогут. Когда Деймон вышел из паба, на улице бушевал ливень. Кожа мгновенно покрылась мурашками, а по телу разошлась ледяная дрожь, но надевать куртку не было никакого смысла: она бы не спасла. Улица горела вывесками пабов и магазинов и десятками фар проносившихся мимо автомобилей. Тысячи капель, падавшие на землю в свете фонарей, были похожи на миллионы огненных искр. Деймон глубоко, как только мог, вдохнул холодный ночной воздух, чувствуя, как капли дождя стекают по телу. Лондонцы, которым не посчастливилось попасть под такой ливень, кутаясь в воротники осенних пальто, которые нисколько не грели, и прячась под зонтами, смотрели на Деймона, который стоял неподалеку от паба, никак не пытаясь укрыться, как на сумасшедшего, но он какое-то время, словно закованный в цепи, не мог даже пошевелиться. Сердце вновь начало биться быстрее, и Деймон открыл глаза спустя полминуты, когда волосы и почти вся одежда на нем были влажными насквозь. Выдохнув, почувствовав, как к щекам, несмотря ни на что, приливает тепло, он, не чувствуя под собой ног, жадно хватая ртом воздух, бросился в дождливую ночь, к улицам, которые никогда не знал, толком не понимая, куда идет.

***

Soundtrack: Пропаганда — Он меня вчера провожал домой Ты еще роднее вчера мне стал.© — Елена, ты… — Энзо на мгновение замолчал, стараясь подобрать слова. — Великолепно выглядишь, — немного смутившись, выдохнул он, увидев Елену, когда они встретились, как и договаривались, в пятницу в половину шестого вечера. — Спасибо, — Елена застенчиво улыбнулась и, кажется, по обыкновению покраснела. — Тебе тоже очень идет этот костюм. Энзо с улыбкой кивнул в знак благодарности за комплимент. — Можем ехать? — спросил он. — Да, конечно, — Елена кивнула, и Энзо, подав ей руку, открыл перед ней дверь автомобиля такси, которое заблаговременно заказал. Оказавшись в салоне автомобиля, Елена почувствовала, как у нее похолодели руки. Каким будет для нее этот вечер? Правильно ли она поступила, согласившись на предложение Энзо провести его вместе? Она не знала. Однако, наверное, именно сейчас она дошла до своеобразной черты, когда начинало казаться, что новый день подведет к грани с безумием, когда вырваться из этого проклятого замкнутого круга хотелось невообразимо сильно. Наверное, и предложение Энзо она приняла лишь в надежде, что, быть может, этот вечер поможет ей хотя бы на время забыть о том, что рвало душу на куски на протяжении всех этих дней. — Ты читала «Венецианского купца»? — спросил Энзо по дороге в «Маджестик»***. — Конечно, — ответила Елена. — Из всех комедий Шекспира эта — моя любимая. В первый раз я прочитала ее, кажется, классе в седьмом. Я читала, просто захлебываясь, и так мечтала оказаться там, в Венеции или в Бельмонте… Как сейчас помню, это была совсем старая книга, в ветхом переплете, и я читала, боясь, наверное, даже дышать на нее. — Я очень люблю старые книги, — признался Энзо. — С самого детства. Помню, как забирался в библиотеку деда и доставал их с самых верхних полок, готов был часами рассматривать страницы. Это ведь целая история… Уму непостижимо, что сейчас я могу читать книги, например, десятых, двадцатых годов прошлого века, которые читали мои деды и прадеды. Полустертые буквы, шрифт совсем непохож на современный… Мне казалось, что даже страницы шелестят по-другому. Хотя, возможно, последнее я уже себе нафантазировал, — усмехнулся итальянец. — Хотя моей любви к старым изданиям это не умаляет. — Знаешь, — вдруг задумчиво сказала Елена, — сейчас я, к своему стыду, даже не могу вспомнить, когда в последний раз читала бумажную книгу. В обычном переплете. Только планшеты и электронные книги… — Ну, это не так страшно, — пожал плечами Энзо. — В конце концов, каждый читает так, как ему удобно. В отпуск, согласен, десятитомное издание не потащишь, — рассмеялся он. Слово за слово, постепенно, Елена и Энзо разговаривались, и Сент-Джон, видя в Елене некоторое напряжение, старался, как мог, его снять: был приветливым, улыбался, шутил. Со временем Елена, казалось, перестала смущаться, но успокоиться окончательно все-таки не смогла: пока она все же чувствовала какой-то необъяснимый внутренний барьер и дрожь, ощущала себя не в своей тарелке. Бродвей, как это бывало всегда, горел тысячами огней и кипел жизнью, быть может, даже совершенно непохожей на жизнь Нью-Йорка, начинавшейся там именно сейчас, когда на город опускался вечер. И пусть теперь Бродвей был пристанищем далеко не только для самых знаменитых нью-йоркских театров, двухтысячные так и не смогли вытеснить здесь той завораживающей атмосферы двадцатых — времен мюзиклов и джаза, которые затерялись в этих огромных улицах навсегда. И эти винтажные афиши, которыми пестрели мерцавшие многоэтажки, переливавшиеся аккорды музыки, которая, казалось, вот-вот сольется с кровью, этот особый воздух Бродвея, ясно давали понять: никогда не смогут. Бродвей не подчинялся никаким законам и был неподвластен привычкам: он ведь даже нарушал планировку Манхэттена — Бродвей извивался, «гуляя» волнами поперек острова. Дух свободы, не знающей никаких границ, пропитывал Бродвей насквозь. Когда Елена и Энзо добрались до знаменитого театра «Маджестик», разговоры, наверное, на минуту или даже больше прекратились. В этот момент, с замиранием сердце рассматривая массивные колонны, сильно измененные временем, но от этого нисколько не потерявшие величественности и какой-то загадочности фрески, которыми были отделаны стены, поднимая взгляд к казавшемуся бескрайним куполу с затейливым орнаментом, переплетавшимся в таинственные узоры, и сюжетами древнегреческих мифов, ребята чувствовали, наверное, одно: им казалось, что они оказались на другой планете, в мире, где все еще дышало античностью; в мире, которому были чужды нью-йоркская суета и время стеклянных небоскребов. Здесь остановилось время Шекспира, и сейчас, когда оно было так невыразимо близко, от осознания этого сердце замирало. Можно не быть любителем искусства, с трудом отличать барокко от классицизма, но остаться равнодушным, побывав под куполом этого гиганта, напоминающим небесный свод, невозможно. В огромном зале невозможно было найти свободное место. Чопорные дамы с биноклями и их представительные спутники в выдержанных деловых костюмах, улыбчивые молодые пары и строгие критики, пришедшие насладиться классикой драматургии в одиночестве, подростки с родителями, туристы, вполголоса обсуждавшие что-то друг с другом на своих языках, рассматривая фрески, — под одной крышей в этот вечер собрались несколько десятков людей разного темперамента, взглядов, вкусов, даже национальностей, будучи связанными лишь одним: любовью к театру. Елена ловила себя на мысли, что хотела бы, чтобы спектакль начался быстрее, но чувствовала, что это не оттого, что она хотела увидеть воплощение любимой истории на сцене: она надеялась, что комедия поможет ей отвлечься от тягостных мыслей. Однако этого так и не произошло. Елена помнила, как раньше, не в первый раз читая эту комедию Шекспира, она смеялась над меткими ироничными высказываниями героев, над огромным количеством эпизодов вроде сцены, в которой главная героиня, Порция описывает служанке сватавшихся к ней женихов со свойственным Шекспиру остроумием, как сопереживала ей и другим героям, но теперь она лишь от силы несколько раз улыбнулась. Хотя зал то и дело взрывался смехом, в Елене происходящее на сцене не вызывало никаких эмоций. Казалось, что она смотрела — но не видела. Энзо наблюдал за ней украдкой, ясно видел, что ее что-то тревожит, но в чем дело, понять не мог. Елена, как могла, пыталась абстрагироваться от мыслей, тяготивших ее все это время, но душу все равно опутывала какая-то необъяснимая тоска. Все происходящее казалось ей таким знакомым, будто все это она уже когда-то видела: огромный зал, десятки зрителей, тихое обсуждение… Чувство дежавю лишь усилилось, когда в какой-то момент у одного из театралов, сидевшего прямо перед Энзо, стабильно раз в несколько минут начал звонить телефон. Мужчина лет пятидесяти с характерным акцентом не просто не спешил его отключать, но и, более того, отвечал на звонки, кажется, не замечая на себе недовольные взгляды своих соседей даже с передних рядов, начавших оборачиваться на него. Елена, мельком увидев взгляд Энзо и то, как он хмурился, поняла, что его терпение на исходе. Когда же мужчина в четвертый раз ответил на вызов назойливого абонента и начал ему рассказывать, где он находится, терпение Энзо лопнуло, и он, поднявшись со своего места, негромко попросил его перенести разговор на другое время. У Елены в памяти мгновенно возник день, когда в Лос-Анджелесе она смотрела в кинотеатре «Королеву Монако» вместе с Деймоном, который своим способом утихомирил паренька, который точно так же сидел перед ними и своими комментариями отвлекал от происходящего на экране. Энзо действовал совершенно по-другому: сдержанно, вежливо, обращаясь к своему собеседнику на «Вы». Елена мысленно усмехнулась, поняв, что, успев отвыкнуть от такого, вполне обычного для многих людей решения разногласий, от такого спокойствия в действиях, она, наверное, меньше бы удивилась, если бы Энзо сказал этому мужчине что-нибудь наподобие «Заткнись, пожалуйста, или мне придется тебе помочь». Лишь ближе к концу спектакля Елена немного расслабилась и перестала смущаться. Случилось ли это потому, что она немного привыкла, или, может быть, оттого, что Энзо был с ней приветлив и дружелюбен, она не понимала, но постаралась сохранить в себе это чувство, которое ненадолго, но дарило гармонию. — Все-таки Шекспир был гениален, — сказал Энзо после того, как спектакль закончился. — Всю комедию можно разобрать на афоризмы. — Знаешь, мне показалось, что Лоренцо чем-то похож на тебя, — призналась Елена. — По крайней мере, внешне. Энзо внимательно посмотрел на Елену. — Серьезно? Девушка кивнула. — Этому малому я обязан своим именем, — усмехнулся итальянец. Елена несколько секунд, не отрывая взгляд, смотрела на Энзо, а он, видя такой интерес и искреннее изумление в ее глазах, улыбался. — Правда? — Да, мои родители действительно назвали меня в честь Лоренцо. Они тоже очень любят эту пьесу: они познакомились на этой постановке. Что примечательно, произошло это в Венеции… Так что любовь к Шекспиру — это у нас семейное. — Надо же… Знаешь, — Елена улыбнулась, немного помолчав, — если честно, я не могу представить тебя с каким-то другим именем. Энзо засмеялся вновь. — Я тоже! Хотя с годами из-за особенностей произношения, прозвищ друзей, а потом и привычки я превратился в ЛоренЗо. Хотя сестра возмущается, называет это коверканием имени и называет меня только Энцо и никак иначе. За разговорами Энзо и Елена не заметили, как вышли на улицу. В городе начинало темнеть. — Слушай, — вдруг сказал Энзо, — ты не голодна? Здесь неподалеку есть хороший итальянский ресторан, где мы могли бы поужинать. Елена на мгновение замялась, мельком глянув на наручные часы. — Елена, я помню о Никки. Клятвенно обещаю, что мы будем в Вест-Вилледже не позже одиннадцати, — улыбнувшись, поспешил успокоить ее он, увидев ее замешательство. На секунду задумавшись о том, чего она хочет в этот момент, ответить на этот вопрос Елена так и не смогла. Приглашение Энзо, несмотря ни на что, было неожиданным, и рядом, еще чувствуя определенный барьер, пока она не ощущала себя с ним на равных. Наверное, в глубине души Елена все-таки хотела бы отправиться домой, немного отдохнуть, может быть, почитать какую-то книжку или посмотреть фильм… Но сил переносить одиночество, которое превратило дом, в котором она жила, в самую настоящую тюрьму, больше не было. Хотя, вернее сказать, это было не одиночество — Елена проводила все свободное время с Никки, общалась с Роуз, ее мужем, с Энзо. Ее круг общения почти не изменился за это время, потеряв лишь единственного человека. Но именно без него душу объяла страшная, холодная пустота. И спастись от нее в доме, где все о нем напоминало, было невозможно. В этот вечер Елена и Энзо разговаривали обо всем на свете. Елена спрашивала его о Венеции и Неаполе, не раз признавалась в любви к Италии, а Энзо рад был рассказывать о традициях родной страны и о том, как там живется. Но все же в качестве рассказчика он был более сдержанным — по большей части он лишь отвечал на вопросы Елены и гораздо охотнее слушал ее саму. Он слушал ее очень внимательно, жадно, касался разговор медицины или Елена вспоминала о своих занятиях кикбоксингом. И пусть Энзо вряд ли за этот вечер усвоил, в чем разница между анакротией и коарктацией, пусть он не был в курсе последних шагов медицины в лечении кардиологических заболеваний — ему было интересно то, чем живет Елена, то, что может ее увлечь и, может быть, помогло бы ему получше ее узнать. Елена не раз за этот вечер удивилась его выдержке и спокойствию: он никогда не перебивал, не уводил тему разговора в другое русло, вспомнив какую-то историю, обязательно дослушивал до конца. У Елены в сознании возникал некий диссонанс, когда она смотрела на Энзо и наблюдала за его поведением: с густыми взлохмаченными волосами, серьгой в ухе и щетиной, по его собственному признанию, уже не способный жить без сигарет, но при этом — интеллигентный, рассудительный, уравновешенный и мягкий. Постепенно Елене удалось «разговорить» его, и Энзо рассказал ей о своей семье, о детстве, проведенном в Палермо, о своем решении переехать в США, которое далось ему очень трудно. Совершенно удивительным Елене показался тот факт, что на протяжении нескольких лет Энзо всерьез занимался гуманитарными предметами и собирался поступать на филологический факультет. — Почему ты отказался от этого? — спросила Елена. — Ну, наверное, нужно начать с того, что я на протяжении полугода пытался научиться определять стихотворные размеры, но мне это так и не удалось. Собственно, этим же можно закончить, — рассмеялся Энзо. — Не могу сказать, что я спасовал перед какими-то сложностями, просто они в моем случае послужили определенным катализатором, который заставил меня задуматься и еще раз поразмышлять о том, готов ли я пойти именно по этому направлению и хочу ли этого. При всем моем уважении к филологии, о своем выборе я ни разу не пожалел. Тихая итальянская музыка, разговоры о панна-котте и медицине, разговоры о планах на будущее. Время текло размеренно, растворяясь в едва уловимом аромате красного сухого вина, горечь которого оставалась на губах, но совершенно не пьянила. Однако этим вечером что-то все равно не давало Елене подчиниться этому времени и забыть о нем. Она смотрела в карие, почти черные глаза Энзо, в глубине которых все равно горел какой-то необъяснимый огонек, наверное, присущий всем итальянцам, — и отчего-то в глубине души она ощущала непонятное, но, тем не менее, становившееся лишь сильнее чувство вины. Она слышала и слушала каждое его слово, очень остро ощущала запахи, витавшие в уютном помещении, телом оставаясь в реальности. Но мысли Елены забирали ее куда-то далеко отсюда — туда, где она на самом деле мечтала сейчас оказаться. И тем больше она отчаянно пыталась совладать со своими мыслями, стараясь думать лишь о том, о чем ей говорил Энзо. — Джан… И… — пыталась выговорить она название знаменитых итальянских шоколадных конфет с пьемонтским фундуком. — Джи-ан-ду-и-от-ти, — с улыбкой повторял для нее по слогам Энзо. — Господи, это невозможно произнести! — с отчаянием воскликнула Гилберт, и итальянец рассмеялся. — Это только сначала так кажется, — сказал он. — Итальянский язык, на самом деле, достаточно легкий и в плане грамматики, и в плане произношения. Хотя у Деймона поначалу была такая же реакция, как у тебя, когда он снова начал заниматься итальянским, — усмехнулся Сент-Джон. Где-то в области груди больно зажгло. Сердце замерло на мгновение, а затем… Вся боль, от которой Елена так хотела уйти в этот вечер, нахлынула новой, еще более сильной волной. И в глубине души Елена почувствовала: бороться она больше не сможет. — Деймон?.. — слабо пробормотала она, изо всех сил стараясь скрыть эмоции от Энзо. — Да, — ответил он. — Мы с ним занимались итальянским эти несколько месяцев. Елена улыбнулась уголками губ и отвела взгляд. Она плохо помнила о том, как прошла оставшаяся часть вечера, хотя всеми силами старалась не показать свои эмоции Энзо. Когда они с Энзо вышли из ресторана, на улице было уже темно и непривычно знобко. Судя по мокрому асфальту, совсем недавно был ливень. Елена была в легком летнем платье, и ее кожа мгновенно покрылась мурашками. Заметив это, Энзо снял с себя пиджак и накинул его на плечи девушке. Елена вздрогнула и посмотрела ему в глаза. — Ты замерзнешь, — мягко объяснил он, и Елена лишь одними губами прошептала ему «спасибо». Это было странно, но они не сказали друг другу, кажется, ни слова за время дороги назад. Елена наблюдала за проплывавшими в окне многоэтажками. По стеклу скатывались мелкие дождевые капли, в которых отражались далекие огни нью-йоркских небоскребов. Все еще пытаясь согреться, глядя в окно, на мокрый асфальт, Елена ловила себя на странной мысли: наверное, в Лондоне сейчас тоже дождь. И еще более странным был робкий вопрос, который появлялся вслед: чем бы мог сейчас заниматься Деймон? Елена мысленно усмехнулась. Деймон… Насколько же он занял собой ее мысли, что забыться ей не помогли ни любимая пьеса, ни другой мужчина… Какой же он… Но даже сейчас, после столького времени, проведенного вместе, она не знала, каким словом его охарактеризовать. Наверное, это было невозможно: не было такого слова, которое единственное вмещало бы в себе все, что хранила душа этого человека. Елена украдкой взглянула на Энзо, тоже наблюдавшего за дорогой. Почему-то именно сейчас ей вспомнились сказки, которыми она взахлеб зачитывалась в детстве, разговоры с подружками, когда они рассказывали друг другу, какими представляют своих будущих мужей, свои мечты. И Елена понимала, что Энзо, наверное, и есть тот мужчина, о котором она мечтала когда-то давно, которого представляла с собой: добрый, внимательный, вдумчивый, спокойный. Черты характера, в которых они с Деймоном были схожи, наверное, можно было пересчитать по пальцам. Но почему тогда она так отчаянно пыталась заменить им Деймона? Почему вообще сравнивала их? «И с чего ты вдруг решила, что это вообще возможно…» — с усмешкой спрашивала себя Елена, и ответ был ясен. Наверное, именно сейчас она наконец смогла признаться себе в том, почему этим вечером она так и не смогла ни о чем забыть. Энзо ей в этом не помочь, увы, не мог, и дело было не в его характере, не в поведении, не во взглядах. Просто он — не Деймон. И более точного объяснения не было. Так смешно и странно: всю свою жизнь Елена рисовала в своих мечтах одного мужчину… А нужен ей оказался другой — и совершенно непохожий. — Елена, — вдруг позвал Энзо, и она, вздрогнув от неожиданности, повернулась к нему. — Знаешь, я хотел тебя спросить весь вечер… Как ты думаешь, люди любят за что-то или вопреки чему-то? Хотя в салоне автомобиля было тепло, Елена почувствовала, как пальцы вновь мгновенно похолодели. Она подняла взгляд, посмотрев Энзо в глаза, и на несколько секунд между ними царило молчание. Энзо не отводил от нее взгляд своих теплых карих глаз, и Елене казалось, что кровь внутри перестала циркулировать по венам. Мысли превратились в какой-то беспорядочный рой, из которого лишь доходили отголоски единственного вопроса: почему Энзо спросил об этом сейчас? — Наверное, все любят по-разному, — наконец негромко сказала она. Елене показалось, что Энзо кивнул, но он не ответил ничего. Лишь через полминуты Елена добавила еще тише, почти неслышно, но эта фраза дошла до слуха Энзо и почему-то заставила улыбнуться: — Но любовь вопреки — сильнее. Больше они не сказали друг другу ни слова до того момента, как приехали в Вест-Вилледж. Пунктуальности Энзо можно было только удивляться: на часах было ровно одиннадцать. — Спасибо тебе за этот вечер, — сказала Елена, когда они прощались около дверей ее дома. — Ты очень точно угадал то, что я люблю. В свете уличных фонарей она увидела, как Энзо улыбнулся. — Я рад, если тебе все это пришлось по душе. Тебе тоже спасибо. Редко когда сейчас встретишь врача, разбирающегося в творчестве Шекспира и итальянском футболе, но я счастлив, что встретил его. Энзо помолчал немного, а затем сдержанно произнес: — Хорошего вечера, Елена. — Тебе тоже, Энзо. В этот момент Елена и Энзо замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. И что-то произошло в эту секунду, что-то сверкнуло в душе итальянца, что лишило его всяких сил сопротивляться. Электрический ток молниеносно пронзил тело Елены, на несколько секунд лишил сил, когда в нос ей ударил запах дорогих сигарет, а в следующее мгновение она почувствовала мягкое прикосновение его губ.